И не иссякнут родники

В. Веселов МАСТЕРОВЫЕ

Именно так и хочется их написать: втроем на фоне задымленных кирпичных стен, немногих стен, оставшихся от старейшего в Кургане завода.

Так и назвать их хочется — м а с т е р о в ы е, словом, уже исчезнувшим из нашего обихода. И слово это, и прокопченные мемориальные стены очень идут к ним — наследникам и носителям традиций старой «Турбинки».

Все трое с «Кургансельмаша», все мастера первой руки. Общий стаж работы на заводе — сто лет.

Федор Зыков, модельщик.

— Талант? Дар особенный? Нет, на одном таланте у нас не выедешь. Смотришь: хорошие у мужика руки, и ум есть, и сметка. Но вот безделица — терпения не хватает: все быстрей, быстрей… А в модельном деле скоро — не споро. Да оно и везде так. Добрая совесть должна быть, профессиональное самолюбие, жилка рабочая…

Анатолий Зыков, слесарь-инструментальщик.

— Учеником я никогда не был. То есть, лучше сказать, в деле учился, в работе. Пришел на завод мальчишкой, устроился токарем. Послушал мастера — и к станку. А на третий день мне ученика дали. Понятное дело — война…

Александр Зыков, электромонтер.

— Прохладные люди мне не нравятся. Бывает, запарка в цехе, мастер волнуется, конечно, подгоняет. На свой лад работу требует. Так не годится. Надо свой интерес в работе иметь…

Все трое сдержанные, невозмутимые, почти бесстрастные. Мягкое, с чуть размытыми чертами лицо Федора Кондратьевича лишь изредка преображается каким-то внутренним светом, легкая, едва заметная улыбка мудреца. Брат его, Александр, тот и вовсе выглядит безмятежным. Но это лукавая безмятежность: все видит и все понимает. Анатолий Илларионович, пожалуй, самый открытый из них. Эта его молодая способность мгновенно откликаться больше всего и привлекает при первом знакомстве. Держатся они с достоинством и свободно, от всех троих остается в памяти ощущение прочности, спокойной гордости достойно прожитой жизнью.

Это второе поколение заводских Зыковых. Первыми были отцы.

В начале века в одной зауральской деревне жили друзья — однофамильцы Зыковы — Илларион и Кондратий. Знали их в округе как отменных бондарей, но жили Зыковы обычными крестьянскими заботами: пахали землю, ходили за скотиной. Только земли у них было мало и кормила она скудно. И вот, захватив немудреный свой инструмент — топор и долото, — уходили друзья на заработки. По ремеслу и промысел — кадушку или ушат хозяйке сладить, а если бригада собиралась, дом ставили. Трудиться Зыковы умели и любили, радовались, глядя, как сруб растет, а потом и вовсе веселая работа начиналась — окна ставить с резными наличниками, с филенчатыми ставнями.

Все чаще покидали друзья деревню, все чаще наведывались в город. Добрый столяр не без работы. Первое поколение Зыковых мастеровых нелегко отрывалось от земли. Они уже были заводскими рабочими, но каждый день, в любую непогодь возвращались в село.

Дети их выросли при заводе.

Сохранилась старая фотография: на берегу озера, среди зарослей камыша и тальника незатейливое строение. Это крахмало-паточный завод зауральских промышленников А. Ванюкова и А. Балакшина. Слева на снимке можно различить пристрой с дымящейся трубой — механическая мастерская, которую в тысяча девятисотом году возглавил сын Балакшина Сергей. Через четыре года молодой Балакшин перевозит оборудование своей мастерской в Курган. На окраине города, где стояли мещанские домишки с кисейными занавесками на окнах, а сразу за огородами начинались выпасы, на одном из кирпичных корпусов появилась вывеска: «Чугуно-меднолитейный и механический завод инженера С. А. Балакшина».

Сергей Александрович Балакшин принадлежал к той же породе энергичных и талантливых русских промышленников, что и его отец. Но это было новое поколение предпринимателей — образованные, с широким кругозором. Одаренный инженер, Сергей Балакшин организует производство маслодельного оборудования, сельскохозяйственных машин и скоро налаживает выпуск водяных турбин для крестьянских мельниц. В дальнейшем завод будет менять хозяев (в начале тысяча девятьсот восемнадцатого года его национализируют), места и названия, но ласковое имя «Турбинка» надолго сохранится за старейшим в Зауралье предприятием.

Золотые руки уездных русских мастеровых и инженерный талант Балакшина[1] создали «Турбинке» ее славу. Курганские турбины получают высокую оценку на Российских и международных выставках: золотая медаль и «Гран-При» в Марселе, серебряная медаль в Стокгольме (1908 г.), золотые медали на выставках в С.-Петербурге (1909 г.) и Омске (1911 г.).

Так складывались на «Турбинке» замечательные традиции — преданность родному заводу, гордость за свое дело, уважение в себе и в других высокого профессионализма.

В трудное время начинали Зыковы-старшие. Уездный Курган еще не мог забыть военное лихолетье. Люди жили бедно, многие предприятия стояли. Возвращались на завод красные бойцы с орденами на выгоревших гимнастерках. Руки их стосковались по работе, но долго бездействовавшее оборудование нуждалось в ремонте. А надо было жить дальше, работать по-новому и завод строить. С той поры на территории нынешнего «Кургансельмаша» остались лишь два задымленных кирпичных корпуса — немые свидетели молодости Зыковых-старших.

Илларион Дмитриевич и Кондратий Филимонович долгое время жили рядом. У друзей подрастали дети. Они вместе играли, вместе бегали встречать отцов после работы. А когда семьи собирались за общим столом и начинались разговоры о заводских делах, дети сидели тут же и жадно слушали взрослых. Своих отцов Зыковы помнят в силе и почете: Илларион и Кондратий были одними из первых стахановцев на «Турбинке». Удивительно ли, что завод вошел в ребятишек с детства.

Анатолий Илларионович вспоминает, как с матерью носил отцу обед. Счастливые то были минуты! Он бросал игру и своих сверстников, умывался и, держась за руку матери, шел на завод. На территорию их не пускали. Пока мать ждала отца у проходной, Анатолий сквозь щели в заборе наблюдал, как дядя Кондратий и другие напарники отца орудуют маховыми пилами, как важно ходит среди них мастер со складным аршином в руке и карандашом за ухом.

Одно из ранних воспоминаний Федора Кондратьевича — тоже завод. Как-то отец взял его с собой показать новую динамо-машину. Федор стоял возле генератора в толпе взрослых мужиков, многие из которых совсем недавно покинули деревню и плохо верили, что «железо» будет работать. «Не иначе, — говорили мужики, — как в ем тайная живая сила сидит». Они с почтением смотрели на механика в сдвинутом на затылок грязном картузе и с цигаркой в зубах. Тот лез под кожух машины, что-то там делал и весело скалил прокуренные зубы. А мужики стояли молчаливые, строгие, недоверчивые…

Словом, завод, заводские дела, машины, отцовские рассказы. Были, конечно, у мальчишек и свои ребячьи заботы, и свои радости. Но, выросшие в среде рабочего люда, они рано научились ценить труд (любой труд!), потому что сызмальства были к нему приучены.

Младшему брату Федора Кондратьевича Александру было четыре года, когда умерла мать. У отца на руках остались трое. Бросит: «Управляйтесь!» — и уходит на завод. Покажет, что делать, а после строго спрашивает.

— Первое производственное задание, — улыбается Александр Кондратьевич, — и первые уроки техники безопасности я получил от отца. Помню, стоит надо мной и сурово говорит: «Дрова идешь колоть, надень старые валенки. Колуном бить не торопись. Видишь, дерево трещиной пошло. Здесь и бей. Без соображения до ночи топором махать будешь. Плечо навихляешь, а дров не наколешь. Смекай!»

Запало в душу это отцовское словечко «смекай», остались в памяти картины старой «Турбинки», ее люди, гордость мастеровых своим делом. Биографии Зыковых, вся их жизнь круто замешаны на заводских традициях. Они рано ощутили завод своей судьбой. И дело не только в том, что дети двинули следом за отцами. (Они, кстати, по-разному и в разное время пришли на завод: когда Анатолий точил мины рядом с отцом, Федор воевал, Александр работал ремонтником в паровозном депо.) Тут как раз важна начальная пора их биографий — первые самостоятельные шаги и первые уроки. Учеба в детстве — резьба по камню.

…Дети Зыковых незаметно выросли, и скоро старые друзья породнились. Федор женился на дочери Иллариона Дмитриевича — Нине. Она тоже устроилась на завод. Позже пришла сюда их дочь. Все это кажется естественным, почти неизбежным. Так складывалась династия Зыковых.

Федор Кондратьевич пошел по торной отцовской дороге — работать с деревом: столярное дело понимал, инструмент знал, дерево любил.

— Дерево — материал чуткий, оно руку слышит, отвечает на прикосновение. Материал надо знать. Бук, например, многим нравится, благородное дерево, с ним любят работать, но бук легко принимает влагу. Хороша ольха. Ну, а если мелочь какая, детали резные, берем липу. В основном же используем хвойные породы. Опять же — не всякие. Лиственница, скажем, не идет. Материал выбираем, уже имея в виду будущую деталь — и размерную точность, и чистоту поверхности отливки…

Зыков склоняется над чертежом, надолго замолкает и тут же на верстаке быстро набрасывает несколько наиболее сложных проекций будущей модели.

Федор Кондратьевич работает на участке отдела подготовки литейного цеха. Это, в сущности, начало производства, здесь изготовляется литейно-технологическая оснастка деталей будущих машин.

— У нас сколько ни работай — все новое…

Он снова замолкает. Похоже, модель его не отпускает. Зыков пристально разглядывает свои небрежные почеркушки и вдруг широко улыбается: нашел! Он делает плавные движения руками — лепит в воздухе деталь.

Модельщик высокого класса невозможен без развитого пространственного мышления. Он начинает с чистого листа бумаги, создает модель, не имея перед собой образца. Это творчество в прямом значении слова. Что, собственно, значит чертеж? Нарисовать все можно. А как сделать? Ведь конструктор многих условий не учитывает. Он просто не в состоянии их учесть. И вот здесь вступают в действие ум, дар, сметка и опыт модельщика. В каждой заводской машине много разработок Зыкова, оригинальных конструкторских решений.

Речь заходит про дар, сметку, опыт.

— Нет, — говорит Зыков, — не в этом дело. То есть, конечно же, и дар нужен, и опыт необходим, и сметка. Но ведь талантом все очень просто объяснить. Либо он есть, талант, либо его нет. А вот рядом человек работает. Нормальный работник, неглупый, с чутьем. Со временем он и опыта наберется, но только по-прежнему все у него будет так себе. В чем дело? Есть такой взгляд на вещи: мол, работает человек, не ленится. Что же еще? А так с прохладцей жизнь можно прожить. Здесь, наверное, какой-то изъян в воспитании. Человек должен расти в среде тех, с кем работать нельзя кое-как. Я, когда мне говорят о мастерстве, вспоминаю своих учителей. Все от них. Прекрасные были люди: Михаил Седых с «Уралмаша» и Федор Антонов с Челябинского тракторного. Мастера, конечно, но какие же из них педагоги? Они и не учили вовсе. Делали только свое. Но как делали! И вот ты рядом. И тебе уже портачить нельзя. И не потому нельзя, что кто-то там тебя поймает или косо посмотрит. Тут другие мысли приходят. Как же ты, живой человек, рядом с живыми живое-то не можешь сделать? Да, человек не наособицу живет, он в среде…

«Одному — не фасон», — любил повторять мой знакомый, прославленный машинист, герой труда и автор многих трудовых рекордов. Федор Зыков тоже не из одной скромности ушел от разговора про талант. Оба они, старый машинист и модельщик с «Кургансельмаша», возвращаясь к истокам своих рабочих биографий, неизменно вспоминают наставников. Эта вера в ценности профессиональной школы и среды полно проявилась в учительстве Федора Зыкова.

Рассказывает Александр Афонаскин, заместитель главного инженера «Кургансельмаша» по металлургическому производству.

— Мне было шестнадцать лет, когда я устроился учеником модельщика к Федору Кондратьевичу. Доброта, мягкость, терпимость — вот что прежде всего поразило меня в моем учителе. Я сразу попал под влияние этих его качеств. Немного странное, пожалуй, влияние. Ведь по молодости совсем другое ищешь и ценишь в людях. Силу, скажем. Мне понадобилось время, чтобы понять, что настоящая-то сила в другом.

В таком сложном деле, как модельное, долго чувствуешь себя неуверенно, искательно, думаешь о каких-то якобы скрытых от тебя приемах и секретах, стараешься их разгадать. Был на участке опытный модельщик, мастер старой закалки: все про себя. Не достучишься! А вот Зыков был открыт. Делаешь, например, рядом с ним какую-нибудь не очень хитрую оснастку. У него выходит, у тебя — нет. А приспособление-то простенькое, без затей, без секретов. И тогда видишь: тут знаний не хватает, тут простейших навыков… Я постоянно сталкивался с недостатком знаний, но, откровенно говоря, тогда не очень спешил учиться. Зыков заставил пойти в вечернюю школу. Он не зудил, не читал прописей, а делом убеждал в необходимости учебы. Думаю, с нашим братом, учениками, Федор Кондратьевич хлебнул горя. Однако не боялся дать сложную работу. Обрадуешься сначала: дело получил! А после дважды делаешь. «Нельзя иначе, Саша», — скажет Зыков. Почти с мукой скажет, и ты готов эту треклятую модель еще раз сработать.

Пример Зыкова входил в нас делом, отношением к этому делу. Вот, например, его профессиональные качества: основательность, дотошность, даже некоторая медлительность. Ну кто же из молодых на это купится? Но работаешь рядом с учителем, присматриваешься к нему и убеждаешься, что внешне невзрачные эти качества в итоге оказываются наиболее эффективными. Или скажет тихо: «Представляй модель, учись ее видеть, пусть она у тебя перед глазами стоит…» Эти уроки Зыкова потом помогли в институте, на занятиях по начертательной геометрии.

Только сейчас, пожалуй, я по-настоящему понимаю, какая это была удача — попасть в ученики к Зыкову. Его профессиональные советы, его уроки постоянно отзываются в жизни. Его речам, сдержанным, немногословным, им с точки зрения емкости и содержательности цены нет. Я и сегодня с Федором Кондратьевичем постоянно советуюсь. И не только по нашим заводским делам…

Анатолий Зыков пришел на завод пятнадцатилетним подростком в августе сорок первого. Жизнь в ту пору круто брала. Утром он еще толкался в конторе вместе с другой ребятней, а днем встал к станку. На третий день ему дали ученика. Скоро этот худой рябой парнишка стал гнать норму за своего «учителя»: Анатолий теперь целыми днями пропадал в цехах, налаживал оборудование. Трамбовали металлическую стружку, и на нее ставили станки. У цехов этих не то что крыши, стен еще не было. В дождь станки закрывали рогожей.

Тогда работали на пределе и люди, и станки. Люди выдюжили, станки сдали: перебои, поломки, остановки. Анатолия направили слесарем по ремонту оборудования. «Давай, Анатолий, — сказали ему. — Давай, Зыков! Ты смекалистый!»

Жизнь и заводские заботы постоянно выдвигали его на передний край производства. Требовалось — шел. Хотя, надо сказать, не всегда с охотой шел, потому что быстро прикипал к делу.

Так он оказался в инструментальном цехе, в отделе подготовки, где работает и сейчас. Фрезы и резцы сложных профилей — предмет забот Анатолия Илларионовича. Он делает инструмент для инструмента. От его работы зависит точность инструмента, который идет в цеха, и значит, в конечном счете — качество заводской продукции.

Анатолий Илларионович — мастер на все руки: он и шлифовщик, и сверловщик, и заточник высшей квалификации. Там, в цехах, человек действует по отработанной технологии. В его задании все заложено — и станок, и мерительный инструмент, и контроль. А в инструментальном рабочий сам себе технолог. Правда, и здесь по-разному работают. Этот понял задание и дальше шпарит по чертежу, как по набитой колее. А Зыков себя в чертеж вкладывает. Чертеж для него — это лишь предлагаемые обстоятельства. В них он и будет жить, а не следовать им.

Свои первые работы Анатолий Илларионович вспоминает с улыбкой, простенькие то были дела. Нынче работа резко усложнилась: многоместные оснастки, кассетированные пресс-формы и т. д. Но он все с той же тихой улыбкой принимает новое задание. И выполняет его. Любое задание.

— Ну хорошо, — говорю. — Только ведь бывали же, наверное, трудности. Не всегда же все гладко шло.

Зыков задумывается.

— Конечно, случались и хлопотные дни. Помню, требовалось изготовить приспособление для протяжки шпоночных пазов. Протяжку эту делал один слесарь, долго бился над ней, а после бросил. Трудность была в нарезке зуба: глубина малая, шаг мелкий, зуб идет под углом и переходит на более крупный зуб с увеличенным шагом… Такая «гребенка» получается длиной около метра. Работа шла без разметки. Да и как разметишь: сталь закалена. Все надо на глазок. Ну, да дело привычное. Мы много инструмента работали вручную… Сделал.

— А что же, — спрашиваю, — тот слесарь? Молодой, что ли?

— Да нет, мужик опытный, знающий и работник в общем неплохой. — Зыков делает рукой неопределенный жест. — Только, знаете, в руках у него нет…

Он не сказал чего — ловкости? чутья? мастерства? Но я его понял.

Только что же получается? Опять талант? Дар? Впрочем, про талант Зыковы молчат. Да ведь как язык повернется сказать о себе такое. Зато они часто, не сговариваясь, говорят про смекалку. Быть может, это просто первое подвернувшееся слово, а может, выражение опыта, некий итог размышлений о труде. Ну ладно, смекалка. Только что же в ней, в этой смекалке? Это ведь данность. Бог дал, бог взял. Восторгаться чьим-то даром это все равно, что хвалить человека за красивые глаза или хороший аппетит. Хотелось извлечь урок из этих жизней.

Я говорю Зыковым — модельщику и инструментальщику, — что их профессии это, так сказать, чистое рукомесло. Здесь мастерство проявляется явно, оно на виду. Интересное, творческое, живое дело. Едва ли, говорю, вы согласились бы пойти в цех на операционную работу. Отчего же, отвечают, не пойти. Ведь и там можно кое-что с д е л а т ь.

Вот оно. Суть в отношении к труду. Зыковы целиком отдаются делу и не представляют, что можно работать иначе. Ни секретов, ни приемов особенных, ни бьющего в глаза энтузиазма, ничего этого в их биографиях нет. Только серьезность, мерность, четкость. Такое ровное горение. Есть дело, так и надобно его делать. Вообще дело, а не обязательно модельное или там инструментальное.

Энергопаросиловой цех. Здесь работает электромонтером младший брат Федора Кондратьевича — Александр. Рассказывает он буднично, как бы нехотя, но на губах его играет лукавая улыбка.

— Электродвигатели, конечно, лучше стали, но как ломались, так и ломаются. В общем, есть работенка. В цехах ведь не хватает электриков даже «мелочевку» устранить. Сняли движок, привезли — ищи! Чиним электродвигатели, трансформаторы. Оборудование разных лет, типов, есть иностранные машинки. У нас одних сварочных аппаратов пятнадцать марок! Вот и приходится вертеться нашему брату-ремонтнику. Да и народу не хватает: не основное производство… Постоянно соображай. Поломки, они же не по заказу делаются. Тридцать лет этим занимаюсь, а каждый раз что-нибудь новенькое. Опыт? Опыт, конечно, помогает. Стандартные, типовые поломки сразу видишь. А вот другое… Тут не спеши, разберись в схеме. Схему надо знать, тогда и увидишь. А то сидит иной над движком, вздыхает: «Ума не приложу!» Это он вспомнить хочет, знакомое найти. А не будет его, знакомого-то! Тут что-то другое. Тут смекай. Трудности? А где их не бывает. Помню, сгорели выводы, оплавились, совсем ничего от них не осталось. Не подступиться к движку! Бились, бились — придумали: через трубку сердечник соединили с выводами, приварили. Вот уже пять лет держит. Да чего об этом! Завтра еще что-нибудь подбросят. Работа…

О деле все они говорят просто, почти небрежно — как хозяйка о ложках. По обычной журналистской склонности искать в мастере какую-то совершенно исключительную, фанатическую преданность выбранной профессии, знакомясь с Зыковыми, невольно разочаровываешься. То, что они опытные ремонтники, замечательные модельщики и инструментальщики, — это мало что о них говорит. Само по себе дело не имеет для Зыковых самоценного значения. Оно лишь средство для создания другого, более важного — отношения к труду и жизни. Это выработанное годами отношение к труду есть нравственная категория, ибо в нем заложены такие ценности, как добросовестность, уважение в себе профессионализма, рабочая гордость.

Мы лишь пунктиром наметили судьбы Зыковых, хотя в отдельных проявлениях, на каждом своем отрезке они интересны и поучительны. Скажем, наставничество Федора Кондратьевича можно исследовать подробно, проследить его методы и написать об этом отдельный очерк. Или рассказать о рационализаторских его находках. Но другое прежде всего заставляет приглядываться к себе. Это твердое и ровное постоянство долгого трудового пути, его мерность — ни взлетов, ни пиков, ни рекордов. Рекордов действительно нет, но есть хорошая жизнь. Она просматривается от истоков до сегодняшней поры, и закономерно приходишь к мысли, что уроки Зыковых в их жизни в целом. Возвращаешься к истокам и выстраивается такая линия: завод — традиции — среда — учителя — ученики.

В сущности, это тоже пунктир, схема, за пределами которой остается многое. Но, признаваясь сейчас в очевидной неполноте нашего знания о Зыковых, мы сознательно ограничиваем себя задачей разобраться в уроках их рабочих биографий. Завод — традиция — среда — вот что определило жизнь наших героев. Это стержень, содержательная основа их биографий. Законы традиции, школы не всегда очевидны, проявляются неявно и порой не осознаются самими людьми. Но профессиональное мастерство как ценность и национальное достояние всегда вызвано к жизни, всегда строго обусловлено тем, о чем мы сказали выше: традиции — школа — среда.

Завод здесь понимается как некая воспитательная среда. Это не стены и станки. Новенькие, с иголочки корпуса с прекрасным оборудованием еще не могут родить мастера. Они нуждаются в грузе годов, им необходим устойчивый климат, чтобы обрести свой облик, свою воспитательную силу. На мощных современных заводах, на новых престижных предприятиях (оборудование для атомной энергетики!) часто возникают именно психологические проблемы — становление отдельного рабочего и коллектива в целом. Взрастить рабочего, воспитать его, сделать мастером — дело непростое.

Снова вспомним «Турбинку», маленький полукустарный завод в захолустном уездном городишке. На конструкции Балакшина первые курганские рабочие смотрели, должно быть, с тем же суеверным ужасом и говорили о них, наверное, так же, как герои одного рассказа Андрея Платонова. Мол, знаем мы этих «изобретателев» — землю электричеством мазать хотят, дожжу пущать. Оно, дескать, любопытно, только ни хрена у вас не выйдет: тут иностранец нужон. Куда нам с посконной рожей да в красные ряды.

И вот вчерашние землепашцы в посконных рубахах, преодолев крестьянскую робость, берутся за работу, растут, преодолевая и превышая себя в изделиях, которым «иностранец» скоро присуждает золотые медали. Появляется вера в себя, гордость мастерового, растет самосознание. И уже кажется совершенно естественным, что участники подпольного марксистского кружка на «Турбинке» Степан Березин и Михаил Чижов становятся членами руководящего центра Курганской группы РСДРП, что в тысяча девятьсот пятом — тысяча девятьсот седьмом годах рабочие «Турбинки» поддерживают Всероссийскую стачку, участвуют в массовых демонстрациях и первыми в Зауралье с победой Советской власти принимают решение о национализации завода.

В пору разрухи — «Турбинка» одно из немногих предприятий, работающих стабильно. Водяные турбины, так необходимые для электрификации страны, идут из Кургана в Сибирь, на Кавказ, Кубань и Дон. Завод осваивает производство машин и деталей, которые всегда ввозились из-за границы. Тридцатые годы — это время подъема завода. Он берет заказ на изготовление ответственной части трактора «КЕЙС» (крышка блока), от которого отказались крупнейшие заводы Урала. Берет заказ и с честью выполняет его. А скоро курганские машины начинают вывозиться за границу.

Вместе с заводом росли и люди, тот золотой запас, который и создал «Турбинке» ее славу. Маляр Аким Голыхов предлагает состав, заменяющий олифу, а позднее получает патент на изобретение линолеума, не уступающего зарубежным образцам. В трудных условиях молодой специалист Борис Федоров осваивает скоростные металлорежущие станки. Ныне Борис Федорович Федоров — профессор, заведующий кафедрой Ижевского механического института, автор множества монографий, переведенных за границей. Главный инженер завода Л. А. Сентяков — ученик Федорова, ныне главный металлург «Кургансельмаша» — воспитанник нашего героя Федора Зыкова. Так складывались на заводе рабочие династии, связанные не родственными узами, а профессиональной преемственностью. Рабочие корни многих династий на курганских заводах, давно перегнавших в росте «Кургансельмаш», как раз здесь, на «Турбинке». Г. Яковлев, один из первых мастеровых, обучал модельному делу Ю. Гребенщикова, а тот в свою очередь передавал опыт модельщикам других предприятий. На Курганском заводе колесных тягачей имени Карбышева славятся модельщики Ковязины, первое поколение которых тоже работало на «Турбинке».

Именно здесь, на «Турбинке», рядом с крепкими мастеровыми и опытными специалистами могли возникнуть штурмовые молодежные бригады, весь смысл которых заключался в том, чтобы успешно соревноваться с кадровыми рабочими. И не случайно мелькают имена модельщиков, коллег Федора Зыкова, вспоминаются его учителя… Понятно, что рядом с этими мастерами просто невозможно было работать через пень-колоду, отводить время. Не мудрено, что Федор Кондратьевич молчит про дар и талант. Среда, учителя — вот что прежде всего он усвоил, запомнил и о чем сохранил благодарную память.

Трудовой стаж Зыковых давно перевалил за век. Хвалить кадрового рабочего за верность своей профессии, пожалуй, как-то неловко. Но эта преданность Зыковых своему делу дает повод для размышлений.

Что ни говори, но массовое производство — конвейер, поточные линии, автоматы — неизбежно приводит к некой обезличке труда. Мы незаметно утрачиваем традиционное чувство мастерового, способного сделать что-то редкое и сложное. Отсюда все меньше желающих стать модельщиками и инструментальщиками. Падает не только престиж названных профессий, трудоемких и сложных, падает отношение к профессионализму, к высокой квалификации, хиреет само чувство мастерового.

Рассказывает Иван Лукич Гляделов, начальник инструментального цеха и давний друг Анатолия Илларионовича Зыкова.

— У нас не всякий остается. Надо вкус к такой работе иметь. Придет паренек, поднаберется ума и в цех уходит, на основное производство. Здесь был рядовым, а там генералом глядит. А вот раньше… Возьмем пятидесятые годы. Тогда за великую честь почитали попасть в инструментальный. Я, например, с большими хлопотами устроился. А как же! Высокая квалификация, работа почище, пограмотней… Ну, а нынче все грамотные! И грамотность эта злые шутки с нами шутит. У парня знаний и на старшего мастера хватит, а он уходит на операции, на основное производство. Он там очень скоро в силу войдет, да и получать будет побольше. А у нас после шести месяцев учебы — все ученик: робость, оглядка… Рядом-то мастера! Лишь через несколько лет он почувствует себя инструментальщиком. А потом и мы его признаем. И тогда только он останется у нас и никуда не уйдет. Не у всякого парнишки на это терпения хватит. И это не только наша проблема. Я на днях вернулся из Риги. Хороший завод, благополучное в общем предприятие, а с инструментальщиками — все то же. Тут что Сибирь, что Прибалтика — одна картина.

Начальник цеха прав. Надо культивировать чувство мастера, быть может, даже некоторое профессиональное честолюбие. Надо вернуть традиционным рабочим ценностям то высокое значение, какое они всегда имели. Надо создать в коллективе такую среду, которая была бы средством не только профессионального, но и нравственного воспитания. Среда — это общность людей, понимающих и умеющих ценить мастерство другого. Сегодня на динамичном и все усложняющемся производстве мы нуждаемся в молодежи, способной понять и душевно оценить чужое мастерство. В этом один из уроков трудовых биографий зауральских мастеровых Зыковых.