Играй в меня

Глава 13

Сеня

Катька была солнышком. Внезапно ворвавшимся и осветившим мою жизнь. Я часто думал, чтобы случилось, если бы я подошёл к ней первым? Разглядел первым? Вот была сначала девочкой кнопкой, которую из-за стопки учебников не видно, вот долговязая девица, а вот уже…Катька. От которой женихов гонять приходилось. Только главного не углядел — Димку. А уж его оказалось не прогнать…

Наверное они были чудесной парой. Все так говорили. Что жить будут долго и счастливо. Помрут разумеется в один день, лет эдак через сто, окружённые благодарными потомками. Шли на выпускной. Они вдвоём, за руку, а я с Танькой… Красавица Танька, раньше прочих одноклассниц обзавёдшаяся грудью, бесила.

Шёл тогда, тащил Таньку за собой и думал — трахаются они уже или нет? Димка молчит. Да и не спросишь же в лоб — спишь ты с Дюймовочкой? А воображение работало. Представлял их в постели и зубами скрежетал. Казалось, сожми ещё сильнее и в крошку. А она улыбалась. Чистой такой казалась, не такой, как все. И пахла…

Пригласил её на танец. Тогда Димка ещё не знал, что я его ненавижу, и Катька как на прокаженного не смотрела. И руки на её талии. И завиток волос касается моей щеки. Господи, близко как! Ладони потеют, сердце бьётся, как бешеное. И запах её голову кружит, лёгкий, едва уловимый — Катькин.

Я потом думал, найду бабу, чтоб пахла также — женюсь. Пусть страшна будет, как смертный грех, неважно. Я бы ночью её обнимал и представлял, что Катька. И запах бы вдыхал. Чуть терпко цитрусами, и цветком каким-то, полевым, хрен знает, как он называется. Причём всегда думал, что не духи это, что сама кожа, волосы так пахнут, что крышу сносит.

Вел ее под руку обратно к Димке, и сдохнуть хотел. Даже папа его ей улыбался, а он тот ещё чёрствый сухарь. Я надеялся, что не примет её, но Катя нравилась всем.

Я чувствовал себя виноватым во всем. Если бы не я, Катя бы даже не познакомилась с Лялей. Если бы не я… Лялька ворвалась в мою жизнь случайно. С Димкой мы уже были по разные стороны — это Катя моих взглядов в упор не видела, а тот все понимал. И прятал от меня свою девочку. Правильно делал! Так вот, Лялька.

Меньше всего она была похожа на Катю. У Кати была спокойная, и одновременно врезающаяся в память внешность — строгие черты лица, копна волос, и глаза кошачьи. Жёлтые! А Лялька была куклой. Чертовски красивой. Даже мама моя увидев нас раз вместе умилилась, а она иначе чем девками моих девушек не называла.

— Красивые внуки будут, — сказала она, едва за Лялькой дверь закрылась.

Вот о детях я меньше всего думал. О Катьке только, как одержимый. И в Ляльку окунулся, в дикой надежде вылечиться. Не помогло. Лялька была красивой. Не по возрасту рассудительной. Чертовски сексуальной. Но от любви вылечить не сумела.

Мало того, сама умудрилась на меня подсесть, как на наркоту, которую толкала. И смотрела, и за руки хватала, словно умоляя. А мне её горячего маленького тела было мало. А любви её не нужно совсем. Я сам от любви излечиться не мог, а два одиночества отнюдь не так романтично, как в фильмах показывают.

Бабы на меня вешались. То, что я им нравлюсь я уяснил ещё в садике. Именно меня трепали по кудрям самые суровые воспитательницы. Ангелочек. Смешно! К восхищению я даже привык. Привык и к тому, что лучше удалиться до того, как девушки начинали мысленно примерять подвенечное платье. И от Ляльки бы ушёл. Но…Катя.

К тому моменту я мог по пальцам наши встречи пересчитать. Так редко её видел, что снилась она мне. Бывало, в моих объятьях. В самых херовых снах её обнимал Димка. Вот толку от таких снов? Вселенская несправедливость. Наяву Катька его, во сне — тоже.

Я просыпался, лежал, перебирал кадры. Не видел никогда Катю голой, а ощущение такое, словно подглядывал. Правда ли у неё соски такие нежные, розовые? И шрамик на правой ягодице? Вот, как люди сходят с ума.

И ненавидеть Диму было непросто. Я помнил его столько же, сколько и себя. Но зависть на редкость гадкое чувство, а уж из неё столько пакости лезет. А не завидовать не получалось.

Так вот — Лялька вернула в мою жизнь Катю. Знать бы, как выйдет, я бы ей шею свернул. Но тогда… Одна случайная встреча, взгляд исподтишка, рука Димкина так уверенно лежащая на её руке… И Лялька пользовалась ситуацией. Ей ли, безнадёжно влюбленной, не узнать такого же неизлечимого? Может, она даже наслаждалась тем, что кто-то может так меня мучить. А может даже ненавидела Катю. Хотя…девушки странные существа. Жизни Ляльки и Катьки переплелись так, что сам чёрт ногу сломит.

Лежала по ночам, прижималась ко мне. Маленькая, крепкая грудь, подтянутое, но женственное тело — мечта. А я насытиться не мог, ибо не то, совсем не то. Засыпал, и снова Катька снилась. Глаза открываешь — темно. И Лялька дышит рядом. И ненависть поднимается, глухая, иррациональная просто за то, что Лялька — Лялька. Подменыш.

Встаешь, пошатываясь идёшь в ванную. Если глаза закрыть, можно удержать в голове Катькин образ. Вообразить свои руки на её талии. На бедрах. Зайти дальше — приподнять юбку. Господи, как глупо, в мечтах бояться залезть под бабскую юбку!

Наверняка у Катьки простое бельё, она же…Дюймовочка. Представляю белый хлопок обтягивающий её ягодицы и встаёт так, словно и не трахал Ляльку пару часов назад. И снова ненавидишь всех — Ляльку, Димку…Катьку. Ненавидишь, и дрочишь, в голове — мои пальцы скользят под резинку трусов. Возможно она впечаталась в кожу, оставив на ней полоску — разгладить её пальцами, губами, согнать прочь…

И стонешь глухо, кончаешь… Возбуждение накрывает удушливой волной, стучит в висках, выгибает….поневоле думаешь, а каково это с ней? Не с фантазией, а с настоящей, живой Катькой? Идёшь в комнату. От меня наверняка спермой пахнет. Лялька проснулась конечно же… Но перед ней мне не стыдно — это же просто Лялька.

Прижмется, сопит. Может плачет. Прогнать бы её, чтобы не мешала страдать всласть, да жалко. Тем более завтра она пойдёт к Кате. Вечером, если вернётся, можно будет спросить, как она. А может, и Катя поинтересуется. Если она вообще обо мне вспоминает.

— Любишь её? — шепчет Лялька в моё ухо.

От её дыхания шевелятся волосы, которые отрастая вновь начинают завиваться, надо не забыть завтра заехать в парикмахерскую.

— Спи, — прошу я. Вежливо даже, хотя хочется нагрубить. Показывать свою слабость перед другими всегда тяжело. Даже перед Лялей. — Не то домой отправлю. К мамке.

Лялька фыркает. Она воображает себя самостоятельной. Кошкой, которая гуляет сама по себе. Не понимает ещё, в свои дремучие восемнадцать, что независимость это миф. Я ненамного её старше, но уже прекрасно это осознал. И от этого ещё паршивее.

Да, Катя вляпалась. Но эта грязь, в которую она своей хрустальной туфелькой наступила, внезапно объединила нас. Я бы ни за что не позволил ей, но кто бы меня спросил? Такие они, самостоятельные девицы, кошки, твою мать. Зато я знал. А Димка нет. Великое преимущество. На моей стороне грязь и влюбленная Лялька. Ха-ха.

Теперь я ненавижу и себя. Так, как понимаю, что ситуацией воспользуюсь. Наивный ребеночек Катька, невыносимо сексуальный и такой глупый. Выдернуть так сразу я и правда её не мог, иначе сразу бы это сделал. Но тогда мои позиции были не так высоки, как бы мне того хотелось. А вот привязать Катьку к себе…это я мог.

Обнял её, утешая, а сам запах её вдыхаю, и встаёт. Больной извращенец, вот кто я. И лениво думаю, а пройдёт это, если с Дюймовочкой переспать? Или все, абзац, на всю жизнь мне такое веселье?

— Я тебя вытащу, — обещаю я. Шепчу в ухо, и так и тянет лизнуть мочку уха, попробовать на вкус. Представляю Катину реакцию, и на смех пробивает. Я точно кончу свои дни в психушке. — Но для этого тебе придётся….

Обмануть ту Катю было просто. Какой бы она себе умной и взрослой не казалась, сама была наивная донельзя. Лялька понимала куда больше, но молчала. Может, считала, что так будет лучше?

— Нужно притвориться, что я твой парень, — велел я Кате.

Она смотрела, как на сумасшедшего и соглашалась. Я вынуждал её притворяться, чувствуя себя жалким. За руку держал и слюной захлебывался. Воровал чужое время, чужое внимание, чужие прикосновения. И я знал, да, знал, себе можно не врать — Димка очень гордый, с лихвой. Если посчитает, что его предали, простить не сможет. А я…я не гордый. В том, что касается Катьки. И пусть меня корежит от одной лишь мысли о том, что Димка её обнимает, что спит с ней, я согласен на объедки с барского стола… Только бы моя была.

Ребята работали бригадами. Катьку привела Лялька, и работать стала с ней. И с Жориком. Я и внимания привлекать к Катьке не хотел, и видеть не мог, как этот урод её взглядом раздевает.

— Разбить бы их, — бросил я Игорю невзначай.

Тогда, по сравнению с тем же Игорем я был пешкой. И моё слово, как таковое, особого веса не имело. Приказывать я не мог, бесился, от невозможности что-то изменить.

— Брось, — ответил Игорь. — Лялька с Жориком два года уже работает. Перетрахаются и успокоятся.

Да, Игорь был весьма невысокого мнения о нас. Но у него были на то основания — большинство подсаживались наркоту и сдыхало, на пенсию не уходил никто. А я Катьку хотел выдернуть чистой и не испорченной, пока она топталась по самому краешку болота, не увязла в нем с головой…

Только Жорику глядеть надоело. Решил, что неплохо бы и потрогать. Он наверное, с такими, как Катя и не общался никогда. Из неблагополучной семьи сам, и товарищи все такие же, нормальной жизни не видевшие. Для него это было нормой, настаивать на своём, ни сколько не задумываясь о том, насколько его внимание вообще даме нужно.

Когда я увидел, их, на той кухне, думал что убью его. И наверное убил бы, если бы не Игорь.

— Охолони, — посоветовал он мне. — Ничего с твоей принцессой не станется.

А потом…потом принцесса залетела. И такое случается. И осознание того, что случившееся бесповоротно меня едва не сломало. Ошарашило. Смотрел на неё — обычная Катька. Глазищи жёлтые, прядка опять из косы убежала. И понимаю, все. Занял её Димка целиком. Даже изнутри.

Сам же Димка меня нашёл. Хотя я не прятался. Я даже мечтал об этой встрече. Дружил с ним с семи лет, а сейчас мог думать только о том, чтобы месить его тело ногами, как Жорку. Чтобы кровь в разные стороны брызгала. Но Димка был не таков, и кому как не мне это знать?

— Сень, я же тебя просил не подходить к Кате.

И спокойный такой, словно не бабу делим, а выясняем, кому достанется последняя жестянка пива. А мне его из себя вывести хочется. Чтобы кричал слюной брызгая.

— А если подойду?

И думаю, вот Димка такой умный, такой порядочный, а дальше своего носа не видит. А может, именно поэтому и не видит, в его вселенной Катька и наркотики не совместимы. А в моей блядь, совместились и откинуть этот факт никак.

Нет, тогда мы не подрались. Потом…инцидент будет. А тогда Димка меня за плечо схватил, в глаза смотрит, вижу — держится из последних сил. И меня так и подмывает спровоцировать. Но если сейчас мы подеремся, виноватым буду я. И жалеть Катька его будет, своего бедненького Диму. А я не хочу казаться хуже, чем я есть. Не в глазах Кати. А ещё очень боюсь, что она ему расскажет. И Димка не отвернётся, а придумает выход. И тогда…я буду совсем не нужным. И любоваться своей Дюймовочкой буду украдкой поглядывая из-за штор. Нет, спасителем буду я. И поэтому сейчас буду держать себя в руках.

А Димка оказался куда отмороженнее, чем я считал. Жорика убил… В то, что Жорку убила Катька, не поверил бы даже глухой слепец. И самое обидное — снова победил.

Бросил Катьку, убитую, можно даже сказать — уничтоженную. Никому, кроме как Главному не нужную, а уехал героем. А я остался. А хрен ли толку? Я с ложки её кормил, было дело. Просто есть отказывалась, сидела, целый день смотрела в одну точку. Это уже тогда, когда мать её погибла. Психовал, бесился, системы ей с глюкозой ставил, так как боялся, что она просто растает. Она в истерике начинала биться при виде врачей тогда.

Как ребёнка вынянчил. Вымолил даже. Потом, когда она перестала быть похожей на живой труп, я заставил её проснуться утром. Рано. До рассвета ещё. Нетерпеливо ждал, пока оденется. Сумку я уже подготовил, все загодя сделал. Стоял май — по ночам ещё холодно, утром роса вымачивает штанины. Зато так красиво, мир кажется таким юным и невинным, что поневоле обманываешься, каждый год. Я хотел, чтобы обманулась и Катя. Встряхнулась.

Мы ехали молча, ещё по темноте. Катя курила, когда затягивалась, огонёк сигареты светится ярко-красным. Мне не нравилось, что она курит, да ещё так много, но кто бы меня послушал? Когда мы доехали до места, небо только посерело на востоке.

Сюда мы приезжали ещё детьми. Несколько станций от города на электричке, потом через лес по тропке. На машине куда как проще. Перед нами река. Здесь она разливается, притворяется морем. Машина остановилась почти на самом краю обрыва. За нами сосны, прямые, длинные, в самое небо.

Я вынес корзинку, свернутый плед. Катька посмотрела на меня недоуменно, но все же помогла. Плед расстелила, достала завернутые в фольгу кривые бутерброды моего производства, термос с чаем.

Удивительно, но стандартные бутерброды — сыр, колбаса, булка, лист салата, здесь показались удивительно вкусными. Я понял, что так глубоко погрузился что в свои, что в Катькины проблемы, что уже давно ел не чувствуя вкуса еды.

— Вкусно, — пробормотал я с полным ртом.

— Ага, — согласилась Катька и бутерброд свой откусила.

Вот кто бы сказал, что я буду радоваться тому, что баба ест — не поверил бы. А поди ж ты, сижу, радуюсь. Жизнь забавная штука. Солнце выглянуло над гладью воды. И правда, почти море, противоположный берег теряется далеко, в смутной дымке.

Рассвет не получился идеально киношным. Виновата ли средняя полоса России, отечественное небо, либо неравноценная замена моря на реку, непонятно. Вместо розового он разливался по небу оранжевым, подкрашивая перья облаков всполохами малинового. Отражение солнца лениво качалось в волнах, подергиваясь рябью. Подсветились золотым стволы сосен, подсохла роса на траве. Над моим ухом лениво жужжал единственный пока комар. Холодно. Зато чай в термосе горячий.

Наш обрыв не пользовался популярностью — к воде здесь можно было спуститься лишь рискуя сломать шею. Именно уединенностью он нам раньше и нравился. Дальше людный пляж, коса песка вдоль берега. А тут — тишина.

Вдалеке залаяла собака. Она бежала широкими прыжками, то напрыгивая на кромку воды, то отскакивая прочь. За ней брел хозяин. Иногда он поднимал палки с песка, бросал их вдаль, чему его пёс был несказанно рад. Одна улетела в воду. Пес лаял на неё сердито, но лапы мочить отказывался.

Катька подобрала камушек, размахнулась и бросила его в реку. Не докинула — шлепнулся в метре от воды. Вздохнула.

— Хорошо, да? — спросил я.

— Да…почти, как нормальные люди.

Спокойно так сказала, а у меня сердце в груди кульбитом зашлось. И смотрит на меня, глаза жёлтые, словно тоже рассвет отражают, а в них — пустота. Вот тогда я наверное понял, что на самом деле ненавижу Димку, а не просто ревную к Кате. Ненавижу за то, что уехал, строит новую жизнь, а мы в дерьме барахтаемся. Вроде сами виноваты, да. Но я смогу сорваться. Меня ничего не держит. А вот Катька… Димка герой, он её от Жорика спас. А то, что я изо дня в день её спасаю, этого она не видит. И никогда наверное не увидит, не оценит. Горько. Смешно, но тоже хочется героем быть, в её глазах.

Я знал, что он вернётся. Слишком упертый. И прекрасно помню, как он вернуться обещал, скалился разбитыми губами. Но Катя… Такая хрупкая. Слабая. Никому по настоящему не нужная…Тогда, тем холодным майским утром я поклялся, что не отдам её. Это для Кати Димка герой. Для меня — предатель. И Катя моя.

— Поехали домой, — попросила она, легко коснувшись моей руки.

Я молча поднялся, свернул плед. По дороге Катя уснула, сползла на моё плечо. Вести машину было неудобно, но я терпел. И возле дома её остановился, и стоял целый час, пока она не проснулась. Я то знал, что кошмары её мучают. Пусть спит. А рука потом колола сотней тысяч иголочек и отказывалась разминаться — затекла.

Я до последнего надеялся, что вылечусь. Что наваждение схлынет. Меня потянет к другим бабам, и в глазищи Катькины жёлтые затаив дыхание я заглядывать перестану. Но нет. Похоже, это неизлечимо.

И первая наша близость, горькая до боли, от слез солёная, запечатлелась в памяти навечно. Каждый, сука, кадр. И кожа её, гладкая, странно холодная. Если бы не её мягкая податливость, прерывистое дыхание, биение сердца, можно было бы подумать, что я глажу алебастровую статую.

А я от каждого прикосновения пьянею. По ноге вверх, в ямку под коленом. Там кожа особенно нежная, кажется нажми сильнее ненароком — порвешь. Колени чуть разведены, между ними то, что любому мужику моего возраста прекрасно известно. А вот поди ж ты — крышу сносит. И туда, под подол лёгкого платья я пробираюсь медленно, моя ладонь скользит целую вечность. Словно по мирному полю.

Думается — вдруг она меня остановит? И даже хочется этого, до боли. Пусть бы я и умер там же, от перевозбуждения. Нет же… Ноги разводит ещё сильнее в стороны, и всхлипывает тихонько, словно сдаваясь, и мне окончательно крышу сносит.

И покусываю её, и целую, и трогаю, и ладони — горят. Вот она, Дюймовочка. Подо мной. В моих руках бьётся. Меня обнимает. Меня, а не Диму! И не отдам никому. Никогда…Потому что в тот момент, когда её ноги обхватили мою спину, когда я сам сделал то, о чем мечтал с пятнадцати лет — трахнул Коломейцеву Катю, я понял, что пропал окончательно. Что сексом моя зависимость не лечится точно. Что нужна она мне, девочка с жёлтыми глазами, жёлтыми и страшно пустыми, с исковерканной судьбой и психикой, нужна целиком и навсегда.

— Пошли сбежим, — шептал я в её маленькое ушко. — Вдвоём, на край света. Куда угодно.

Она была голая, абсолютно, совершенно, недопустимо. И мне казалось, что мы идеально друг к другу подходим. Инь и Янь. Две половинки одного пазла. Даже наша поза удивительно органична — Катькина голая попа упирается в мой пах, её спина к моей груди. Идеально. Мне так хорошо, что меня ведёт, словно пьян я.

— Глупый, — голос Катька глухой, едва различимый. — От себя то не убежать.

И кричать хочется от того, что она не понимает — я весь город готов убить и сложить кровавыми тушками у её ног. И сам же, с перерезанным собственноручно горлом. Истекать кровью и знать — вот сейчас она счастлива. Только не нужно ей ничего. Назначила себе наказание и отбывает. Порой даже думал — право слово, лучше бы умерла. Может переломался бы. И сам своих мыслей пугался.

И вот сейчас…столько лет прошло. И лежим также. Только между нами одеяло. Вдуматься — так себе преграда. Но кажется, что стена. И выворачивает от того, что многие годы ничего не изменили. Как топтались на одном месте, так и топчемся.

Только Дима вернулся.

— Выходи за меня замуж, — прошу я, сам приходя в ужас. — Дюймовочка.

Ужасаюсь я своей смелости. Глупости, безрассудности.

— Ты же свободна, — мой шепот горячий и прерывистый. — Все, Катька. Все закончилось. Я…я смогу тебя защитить.

И замираю. Не дышу. И слышу, как колотится её сердце. Звук завораживает и пугает. Словно отсчитывает мгновения Катькиной жизни. И страшно — с Катькой у нас ничего хорошего не было, но без неё я просто не умею.

— Да.

Она сказала так тихо, что мне показалось, что я ослышался. И она догадалась, и повторила уже громче, чётче, и мне отвечая, и убеждая себя:

— Да.