Играй в меня

Глава 21

Катя

Если бы можно было выбирать момент, в котором умирать, я бы сказала — Господи, давай сейчас! В пользу этого была куча доводов. Во-первых мне не пришлось бы ничего рассказывать Диме. Во-вторых умереть от случайной пули наверное гораздо менее болезненно, чем от сердечной недостаточности. В-третьих… я лежала на Димкиной груди. Снег идёт, я слышу как сильно и уверенно бьётся его сердце, и плевать, что теперь многострадальные пятки снова на улице.

Главное, самой умереть, а Димка с Сенькой чтоб остались живыми. В конце концов, не им же отвечать за мою дурость. Я закрыла глаза. Не думать о том, что ночь, что в сугробе лежим, что стреляют, что губернатор спит на снегу. Слушать сердце Димки.

— Вроде затишье, — пробормотал Сенька.

Из-за меня он был без куртки. Приподнялся, выглядывая, я зашипела сердито — не хватало ещё, чтобы подстрелили.

— Сеня, вылазь из снега! — раздался незнакомый голос.

Сенька вздохнул и пистолет засунул в карман. Я отодвинулась от тёплого Димки снова в снег — похоже, действие идёт к финалу, не стоит мне зажимать по сугробам чужих мужей.

— Без паники, ребята, — сказал Сенька. — Димка, убирай свое грозное оружие. Свои идут.

Биту Димка не выкинул, так и держал в одной руке. Заскрипел снег под чьими-то ногами, я напряглась. Свои, они порой страшнее своих будут. В лицо ударил луч фонарика, я зажмурилась.

— Лежат, в снегу, голубчики, рядочком все три штуки.

Господи, этого ещё не хватало. Сам Главный стоял и смотрел на нас сверху вниз смешливо.

— Дядь Коль… — Сенькин голос звучал виновато.

Я поморщилась — его, и дядей Колей…

— Вылазьте давайте, воители за женские юбки.

Я встала, отряхнулась от снега, хотя сомневаюсь, что стала выглядеть приличнее. На ноги наступать было больно — совсем замёрзли. В груди тянущая пустота, словно нет сердца, вакуум. Здоровенный детина прошёл мимо нас и подхватил губернатора на руки, легко, словно ребёнка.

— Живой?

— Живой, — откликнулась я, хотя не уверена, что вообще меня спрашивали.

Так и оказалось.

— Молчала бы…

Двор стремительно заполнялся людьми. Большинство из них я не знала, хотя многих видела в офисе. Среди них руководитель безопасности, которого я, как и большинство остальных сотрудников побаивалась. Он широким шагом подошёл ко мне, я подумала — ударит. Может, даже, убьёт. Димка шагнул вперёд, загораживая меня собой, от этого ещё паршивее.

— Что за дрянью напичкала?

— Это… снотворное. Точно снотворное. Я побоялась давать ту ампулу, что мне Игорь передал… Это моё снотворное. Оно сильное, да. Но не опасное. Думаю, ещё час проспит…

Мужчина стиснул губы, я сжалась. Понимала, что простым выговором дело не обойдётся. И судить меня никто не будет. Я в этой каше больше десяти лет, я знаю, как тут судят… Что преступники, что политики…все одним мёдом мазаны.

— Серёж, — неожиданно сказал дед. — Оставь дуру. Сам разберусь. В конце концов они твоего босса по сугробам спасали. Я сам… накажу.

Серёжа смотрел на меня мрачно и долго. Думал. Я ждала. Потом рукой махнул.

— На работу не приходи. Уволена.

Я кивнула. Уволена, так уволена. Если задуматься — не так я и люблю работу. Вон цихлазом буду разводить и продавать, благо Рудольф и Клементина явно настроены на размножение. Или спицы достану бабушкины и буду носки на продажу вязать. А летом — стаканчики с малиной у остановки. Главное, чтобы отпустили меня, мальчиков. Главное — мальчишек.

Серёжа ушёл размашистым шагом. Из подъехавшей машины вышел врач, торопливо прошёл в дом. Я стояла между своими мужчинами и не чувствовала ног. Из дома вынесли труп — отвела взгляд. Встретилась глазами с Димой, в жар бросило со стыда. Он не должен был всего этого видеть…

— Ну что, герои, навоевались? — спросил дед. — И что мне делать с вами?

— Понять, простить, — ни к месту вставил Сенька, дед огорченно цокнул языком.

Как он может его не бояться? Сухонького старичка в дубленке родом из девяностых? Я в глаза ему смотреть не могла, столько страшного мне в них мерещилось.

— Иди сюда, — почти ласково поманил он меня к себе пальцем. Я шагнула вперёд, Сенька придержал рванувшего за мной Диму. И ко мне обратился, почти шёпотом: — Ты понимаешь, дура, что началось бы, если бы губернатора убрали? То что тебя бы убили, потом Сеню твоего, потом меня я вообще молчу. А, что с тебя взять?

Отмахнулся, закурил. Старый совсем. Давится кашлем, все равно упрямо курит. Я на него поглядела и непременно решила, что снова курить брошу, если конечно сегодня в лесочке не прикопают.

— Всё беды от баб, — горестно сказал дед.

— Точно, — поддакнул Сенька.

— Цыц!

От этого 'цыц' мы подпрыгнули все трое. Я поняла, что так устала, что мне уже все равно, как закончится эта ночь, лишь бы закончилась уже. Ноги с трудом держали. И уйти хочется, и плевать, даже если в спину выстрелят.

— А ты, — снова обратился дед ко мне. — думала, что что настолько мне важна, что я на тебя компромат коплю? Да мне проще прихлопнуть тебя, как муху.

— Игорь говорил…

— Игорь много что говорил… и сегодня ещё расскажет. Мозги тебе для чего? Хотя, о чем я… Тащи свою дуру в машину, пока ноги не отвалились, а потом бегом обратно.

Я даже не поверила сначала. Но Сенька и правда меня в машину усадил, которую подогнали уже. Димка замотал мои ноги в плед, что помогло мало — я их не чувствовала.

— Ждите пока, от греха… надеюсь, сейчас вернусь.

Вернулся мрачный, через долгих пятнадцать минут. Ребята, что стояли у ворот посторонились, пропуская нас. Я оборачивалась постоянно, не в силах поверить, что нас отпустили и не преследуют.

— Останови, — попросил Димка на въезде в город.

Вышел, зашёл в круглосуточную аптеку, вернулся почти сразу. Сел на заднее сиденье, ко мне, бесцеремонно и молча растер мои ноги вонючей жидкостью, потом на каждую ступню наклеил по перцовому пластырю. Завернул обратно. Сначала ничего не чувствовала, а потом боль до судорог, даже слезы сдержать не могла.

— Жжёт…

— Терпи.

И сразу пожалела, что все шальные пули решили облететь стороной. Голос у Димки такой — только камни им колоть. И что-то… что-то сказать придётся. Ноги горели огнём, покалывали сотней иголок, сердце заходилось тревожным стуком. Не избежать разговора никак. И что, всю грязь свою на него вываливать, что десяток лет копилась? Право слово, лучше б сдохла. Понять не поймёт, не простит. И прежнего вернуть. Только… брезгливости в его взгляде прибавится. И мне придётся это пережить.

— Мы куда?

— В офис ко мне. Велено ждать.

Офис у Сеньки был своеобразным. Не знаю, что он в этом местечке нашёл, но съезжать не собирался. По соседству с одной стороны автосервис, с другой троллейбусное депо. И Сенькина трехэтажка примостилась аккурат между ними. Первый этаж полностью сдан под мелкие конторы. Тут все, от ксерокса, до ремонта сапог и продажи натурального деревенского масла. На верхних этажах обитает сам Сеня.

Здесь всегда шумно. Если не сверлят в мастерской, то внизу галдят. Сейчас уже пять утра, грохочут, собираясь выезжать первые троллейбусы. Мне кажется, что все мои чувства до предела обострены. Я чувствую навязчивый запах машинного масла, он словно оседает плёнкой во рту, обволакивает, забивая горло. Я чувствую, как трётся колючий шерстяной плед о кожу ног, болезненно ощущаю касание каждой отдельной ворсинки.

А тишина, что царит в салоне машины давит камнем. Мы стоим на пустой пока парковке всего несколько минут, а мне кажется, годы прошли. Наконец мужчины выходят. Заминаются возле моей двери, не зная, кто открыть должен, кто меня на руках нести. Я понимаю, что понесут. Хочу выйти сама и на замерзших босых ногах по грязной парковке, но понимаю, единственное, чего добьюсь — дурой обзовут. Я, конечно, дура, но обидно же…

— Зато живая, — сказала я вслух, поймав удивлённый Сенькин взгляд.

Я и сама этому факту безмерно удивлялась — меня топят, топят, а я все никак не утону… хотя, известно, что не тонет. Я улыбнулась про себя, Сенька, словно решившись, рывком распахнул дверь, на руки меня подхватил.

Теперь заминка была у чёрного входа в офис — Сенька с руками, занятым мной, диктовал Диме код от замка, потом они вместе искали ключ. Запасной ключ был спрятан прямо под одной из ступеней. Мы вошли. Внутри тихо совсем и мы молчим, поднимаемся по ступени я — на руках бесполезным грузом.

— Где душ ты знаешь, — махнул рукой Сенька. — Наверное, тебе нужно привести себя в порядок.

Я поймала гневный Димкин взгляд. Нелепо — чего только этой ночью не произошло, а он бесится от того, что я не раз у Сеньки на работе бывала. М-да. Принимать душ я и помыслить не могла, боялась их даже в комнате одних оставить. Но передышка мне была нужно, да и ноги гудели. Из комнаты буквально пятилась. Они молчат, друг на друга даже не смотрят. Это хорошо?

В коридоре темно, свет я не включаю. Иду медленно, вытянув вперёд руки, осторожно ступая измученными морозом ногами. Ванная комнатка крошечная. Щелкаю светом, жмурюсь, от его электрической, неправдоподобной яркости. Душевая кабинка, унитаз, раковина. Табуретка, на ней висит Сенькина рубашка.

Рубашку я перевесила на крючок. Села. Пятки смешные у меня, розовые от холода, как у младенца. Только грязные. Отрываю перцовый пластырь, так больно, что кажется — вместе с кожей. Но кожа на месте, даже удивляюсь этому. Обжигает и струя чуть тёплой воды из душа. Даже касаться больно. Может, обморозила? Умереть от гангрены было бы по меньшей мере неожиданно.

Смешно, но я бы погладила юбку. Чувствую, разговор меня впереди ждёт не самый лёгкий, а я в мятой юбке… несерьёзно. Но если у Сеньки и есть утюг, то не здесь, а ходить искать тоже смешно. Вызовут дурку. Ноги отмыты, я даже носки чистые надела которые трогательно сушились на змеевике и пахли клубничным туалетные мылом.

Колготки я сняла ещё после первой пробежки, капрон, пусть и сотню раз рекламированный известной фирмой моих босых забегов не выдержал. Наверное они так и висят на спинке губернаторской кресла… Лицо мыла долго, до скрипа, тем же туалетным мылом — больше здесь ничего не было. Причесалась, одернула блузку. Можно было ещё зубы почистить, но запасной щётки не было. Я с сомнением покосилась на Сенькину — он мою брал, нисколько не заморачиваясь, я потом ему три штуки купила, так и стояли у меня, хоть и одна живу.

— Умру с грязными зубами, — сказала я своему отражению.

Да и бог с ним. Прислушалась к своему сердцу — обязательная, ежедневная процедура. Я понимала, что к врачу пора. Может даже скорую вызвать. Не было почти боли, только ноющая пустота в груди, мне казалось, что меня всю в эту пустоту скоро затянет. Сердце не болело. Оно словно исчезло, и это пугало больше всего.

— Ну что же… пора идти.

Обратно по коридору. Бесконечная ночь грозит закончиться — я вижу, как сереет небо в квадратах окон. Я крадусь по коридору — мне хочется услышать, о чем они говорили. Замираю перед открытой дверью.

— Катя, — говорит Дима. — Ты пыхтела и топала, как слон приличных размеров. Поэтому лучше заходи.

Вроде как весело сказал, а сам не улыбнулся даже глазами. Усталые у него глаза. И вопросов наверное миллион. Если заскулить и сжаться калачиком на полу, пощадит, не будет спрашивать? А потом в дурку — будем там вместе с Лялькой в куклы играть. Прекрасная альтернатива адским разговорам.

— Дим, — робко попросила я. — А может не надо?

— Надо, Катя, надо. Я имею право знать, почему едва не умер этой ночью.

Сенька выругался и закурил. Он тоже переоделся, грязные вещи, среди которых и куртка, в которой я в снегу сидела, неопрятной кучей на полу. У Димки наверное ноги мокрые и переодеться не во что… Господи, о чем я думаю? Я дошла до окна, полюбовалась на просыпающийся город. Хватило пары секунд — рассвет в промышленной зоне то ещё зрелище. Обернулась к мужчинам. Отобрала у Сеньки сигарету, он возмутился, но я внимания не обратила. Не все же ему? Села в кресло, ноги поджала. Затянулась.

В груди кольнуло. Боль вернулась. Наверное, это все же хорошо. По крайней мере — привычно.

— Ты проститутка?

Господи, это что, единственное, что его волнует? Я бы даже улыбнулась, но сил нет.

— Я не была проституткой. Бывало… я спала с мужчинами. С тобой например, недавно. Денег мне за это не дали. Тебя что-то интересует кроме того, с кем я трахаюсь?

Димка зубами скрипнул. Сенька подобрался, готовый вскочить на ноги. Я мягко покачала головой — не надо. Я одиннадцать лет молчала. Скажу, все, что спросит. Надеюсь поимённого списка всех мужчин которые во мне побывали он не попросит.

— Когда Лялю изнасиловали ты была рядом с ней?

— Да, — совершенно спокойно ответила я.

— Тебя… Тоже… изнасиловали?

Каждое слово так и произнёс — по отдельности, взвешивая. Я вдруг почувствовала, что одной сигареты мне мало. И мало было бы одной ночи, чтобы рассказать. Целой жизни мало что бы возместить то, что мы тогда потеряли. Мне не кажется, что кто-то сможет понять. Можно сочувствовать, но примерить на свою шкуру… нет. Они чистые, даже запачкавшись. Смелые, гордые. Они мужчины. Мужчинам многое позволяется и прощается. И наконец — возможно им хватило бы духу покончить с собой после всего, что случилось.

— Мы хотели сбежать, — начала говорить я. Где сигареты? Ищу взглядом, не нахожу. — Ляльке до родов было меньше месяца. Все было… плохо. Она колоться начала. Причём её направленно на наркоту посадили… не важно уже. Лялька была сильной, возможно сильнее всех нас. И она ненавидела их. Я верила, что она бросит. И она тоже. Ей только уехать было нужно… Мы сбежали. Ты знаешь, кто такой дед? Да, тот старичок. Он может убить тебя, просто, чтобы не нарушать своих принципов. Такой у меня… хозяин. Нас с Лялькой поймали до обидного быстро. Вернули в город. Там гаражи были. Холодно, зима. Вся дрянь случается зимой. Их было… несколько. Лялька сама маленькая была, смешная — тоненькая, а впереди живот торчит. В течении того года ко мне много кто приставал, но Сенька их всех… запугал, так скажем. Его тогда уже боялись. И тогда… той ночью. Меня просто избили. И Ляльку били. И по животу даже… и насиловали. Волосы у неё длинные были их наматывали, на кулак… а я ничего сделать не могла. Мне сказали смотреть, что со мной сделают в следующий раз. Он держал меня. Крепко. Такой сильный. Я кричала, надеялась, что услышит кто. Царапалась. Кусалась. Я мечтала всех их убить. Медленно. Чтоб сука, каждую секунду оценили. Но… не смогла ничего. Потом тому, кто меня держал, надоело. Ему тоже… хотелось. Меня закрыли в погребе, он там был, в гараже этом. Мешки какие-то, колеса… что-то поставили сверху на крышку. Я не смогла открыть. Слушала все, и даже Ляли стонов не слышала, все боялась, что умерла уже. Это вечность тянулось. Целую. А потом я вдруг поняла, что тихо. Крышку толкнула — она поднялась. Лялька жива была. А там ни телефона, ничего. Я её тащила, поднять не могла, за ней следом — кровь на снегу. А я так одну её оставить боялась…

Я увидела сигареты. Достала одну. Даже руки не дрожат. Первый раз рассказываю. И зачем? Ничего они не поймут. И Левку не вернуть. И хорошо, что Лялька с ума сошла… Я прикурила. Горький сигаретный дым заполнил лёгкие. Сердце закололо даже от глубоко вздоха. Повернулась к Димке, струю сигаретного дыма выпустила.

— Теперь ты доволен?

Я изучала свои ногти. Маникюр я так и сделала, даже неловко — солидная вроде дама, а тут… Со стороны солидная. А если копнуть, так вовсе безработная.

— Ты все это допустил, — вдруг чётко сказал Дима.

Я даже голову подняла от созерцания ногтей оторвавшись. Это ещё что за номер? Я настраивалась если не оправдываться — оправдываться надоело, так хоть смиренно принимать презрение и брезгливость.

— Ты уехал, — спокойно ответил Сенька. — А папа твой сказал, что если лезть к тебе буду, то сам за Жорика сяду. Отец у тебя конечно мировой, жалко только тебя больше чем меня любит.

Димка помолчал, переваривая. Я видел, что поверил — вышел уже из того возраста, в котором кричат это неправда, он не мог! Прожив порядком лет понимаешь, что люди вообще много разного могут. И хорошего и отвратительного. И что самое страшное — то же самое о себе узнаешь.

— Меня вынудили! Ты сам эту травлю возглавил! А Катя…аборт сделала.

— Ну, да, сделала же аборт. Пусть гниёт теперь тут, пока кто-то миллионы в Москвах зарабатывает.

Оба на ноги вскочили, друг на друга смотрят, кулаки сжали. А мне смеяться хочется, маразм просто. И облегчение невероятное вдруг накатило — я же больше могу не врать. Могу все рассказать. Ну и пусть считают грязью, я и сама себя ею считаю. Хуже уже не будет.

— Я сделала аборт, — встала и я. — Возила наркотики, продавала их. Трахалась с кем попало, было дело. Я видела, как людей убивают, я сама была к их смерти причастна. Так себе были люди, но не оправдание, верно? Чтобы пресечь поток лишних слов сразу говорю — я знаю, что Димка спал с Лялькой. И, Сень, я знаю, что ты этому поспособствовал. Если она ради тебя была способна на… неважно уже, по крайней мере самой Ляльке. Я все переварила и приняла. Надеюсь, вы займетесь тем же самым, и по домам. Верите, нет — я устала.

Я хотела даже домой уйти, к Рудольфу и сломанному пупсу в шкафу. Достала бы его и баюкала, напевая колыбельные, которые так и не смогу спеть своему ребёнку. Препарировать каждое свое прегрешение по отдельности у меня не хватило бы сил. Пусть Димка там дальше дофантазирует сам.

— Почему, — повернулся он ко мне. — Почему ты, блядь, этот аборт сделала?

Последние слова уже кричал. Глаза совсем чёрными кажутся — столько в них ярости. Мне бы даже страшно было, если бы не безразличие навеянное усталостью. Я слишком долго боялась, что он все узнает. А теперь уже знает, можно не бояться. Но вот про аборт… должно же хоть что-то остаться моим? Сокровенным? Я бы сказала, но признание запустит новую цель событий, к которым я не готова. Какими бы они не были, мои мужчины, сколько бы злости и обид в них не скопилось, я чувствую — просто так меня не отпустят. Будут пытаться заставить жить нисколько меня не слушая.

К вопросу со своим сердцем я подошла кардинально. В моем городе нет ни одной записи, ни в одной больнице. Это стоило мне денег и хлопот, но я не пожалела ни одного, ни другого. Мой врач уехал в другой город, моя история вместе с ним. Я ездила к нему. Хотела знать, сколько мне осталось. Он разводил руками, называл сумасшедшей и очень живучей девчонкой. За эти годы мы даже привыкли друг к другу.

Все это я сделала не для того, чтобы сейчас признаться. У меня все отобрали, пусть хоть смерть при мне останется. Чудес не бывает, а мучительные попытки меня спасти только все испортят. Уж умереть то я хочу по своему.

— Потому что захотела так, Дим, — спокойно сказала я. — Не хотела рожать ребёнка в этом дерьме. Хотела, чтобы ты уехал. И все.

Димка выругался и пнул стул, тот перевернулся с грохотом, я предусмотрительно отошла в сторону — мне потрясений и травм в последние часы хватило. Я хотела, чтобы все закончилось. Пляшущее в безумном танце сердце подсказывало — скоро. Надо только потерпеть.

— Уезжай, Дима, — подал голос Сенька. — Я предложил ей стать моей женой. Она согласилась.

— Я первый это сделал! И она тоже согласилась!

Я едва не рассмеялась. Словно два трехлетних карапуза, которые в песочнице лопатку поделить не могут. И никак не поймут, что это не игрушка, это моя жизнь. Я закрыла глаза, отрешаясь от их разговора. Вспомнить бы что-нибудь хорошее. Вспомнилась Лялька беременная, до всех этих… событий. Лялька, которая вдруг решила, что красота это билет в новую жизнь.

— Он меня любит, — шептала Лялька. — Правда любит.

Лялька не понимала, что такое любовь. Она вся ушла в Сеньку, с головой. И все остальное… Не слишком адекватно воспринимала. А тут… он сильным был. Подавал надежды. Обещал хлопнуть старика. Главное немножко помочь.

— Ты лезешь из одной кучи дерьма в другую, — пыталась объяснить я. — Этот твой Владик… он же такой же, как Главный. Только лет на тридцать моложе. Из огня, да в полымя. Он тебя не спасёт.

— Он обещал! Нужно только помочь…

Что я могла сделать? Пойти к деду и сказать, что глупая Лялька готовит на него покушение? Чтобы он вздернул её на ближайшем дереве, вместе с ребёнком в животе? Отговорить Ляльку не выходило. Оставалось только надеяться, что получится. Что Главный и правда умрёт, а вместе с ним все наши долги. Что Лялька завяжет с наркотой. Что жизнь начнётся настоящая, и насрать, сколько в ней отмерено будет. Главное, чтобы не бояться. Бояться устала.

Но старик, мерзкий живучи старикашка был не так прост. В его морщинистых руках почти весь город, плюс наши жалкие жизни. Не знаю, кто ему сказал, никогда этого не узнаю. Но Владика убили, глупого, храброго, самонадеянного Владика. Ночью Лялька ко мне вломилась.

— Одевайся, — шептала лихорадочно она. — Скорее! Не собирай вещи. Там все купим… деньги есть. Владика убили, слышишь? Дед знает все…

Я не могла попасть ногами в штанины. Мысли путались — какие деньги, откуда? Куда бежать? Сеньку как оставлю на мстительного старика? Но Лялька… с животом своим, в котором ерзал маленький Владика сын, наш билет в безоблачное будущее, проигрышный билет, перевесил. И мы побежали, не собрав вещи, прихватив с собой сумку с деньгами деда, которые Ляльке раненый Владик принёс, прежде чем умереть на кухне той съёмной квартиры, в которой они втихаря встречались…

Владика мне жалко не было. Я его и не знала почти. И догадывалась, что такие долго не живут. Жалко было нас… понимала — найдут. Мало того, что знает, что глупая никому не нужная Лялька пыталась под деда рыть, так ещё и деньги его прихватила. Я пыталась отобрать у неё сумку оставить прямо здесь на кухне — пусть найдут и заберут. Но Лялька вцепилась в неё так сильно, и глаза снова блестят — кололась.

— Ты же обещала, что никаких больше наркотиков!

— Владик умер! Ты понимаешь? Да мы все сейчас умрём! Да если не доза, я прям тут сяду и умру, от страха просто.

Этого я допустить не могла. И пустилась в этот дурацкий безнадежный побег. Нет, это плохое воспоминание. Их тех, что рвут сердце на части. Надо что-то другое…

Вот… раннее утро, после той самой ночи, что умер Владик. Мы едем в электричке. Темно совсем, снег идёт. Лялька спит, прислонившись к моему плечу. В вагоне сильно натоплено, окна запотели, куртка на подруге расстегнута, круглый живот вызывающе торчит вперёд. Я вижу, как лёгкая трикотажная ткань на нем чуть приподнимается. Накрываю выпуклость рукой. Что это, коленка, локоть, голова? Там внутри маленький мальчик. Очень сильный, не смотря ни на что, здоровый, крепкий. Закрываю глаза, чувствую его движения своей рукой и заставляю себя поверить, что все будет хорошо.

Моё дыхание выровнялось. И правда — замечательное воспоминание. В комнате двое мужчин, что готовы скорее порвать меня на части, чем уступить друг другу. Но я то помню их другими. Вот наше место у реки. Сосны с золотистыми стволами. Солнце такое яркое, что если закрыть глаза, подсвечивает веки красным. Вода — холодная. Такая, что зуб на зуб не попадает. Входишь в неё — дыхание перехватывает. Мальчишки сразу плюхаются, с разбега, поднимая кучу ледяных брызг. Я стою на мелководье и не решаюсь. Вхожу по шагу, позволяя ледяной воде захватывать меня постепенно. Знаю, что потом Сенька с Димкой потеряют терпение, забрызгают, или вовсе поймают и в воду затащат, и делаю следующий шаг.

Сначала вода обжигает. А потом позволяет к себе привыкнуть, отпускать не хочет, притворяется ласковой… Мы сидим на берегу. Ноги поджаты к груди, дружно стучим зубами, это смешит, я то и дело срываюсь на смех. Солнце греет, но никак не может прогреть меня насквозь. Мы закутаны в полотенца. Моё — полосатое потертое. У мальчишек вовсе розовые. Те, что матери выделили зная, что вернём в песке и пятнах травы.

Сидим плечом к плечу. Я чувствую их прохладную кожу своей кожей. Солнце светит. Вся жизнь впереди, чудесная жизнь, полная приключений, смеха, радости и дружбы. И мне так хорошо, как наверное не бывает, как никогда больше не будет.