Играй в меня

Глава 27

Катя

Мне не нужно было его впускать. Что ещё за блажь, ночью, да в больницу? Но… темнота была такой искушающей. Мне ведь и не нужно много — просто рядом бы посидел. Разве можно отказать в такой малость без пяти минут умирающей? Да и Димка… Поскребся в дверь так робко, как раньше, когда наши отношения ещё не сформировались и каждый шаг совершали с опаской, боясь переводить нашу дружбу в нечто большее и не в силах устоять перед искушением.

— Кааать, — позвал он. — Пошли гулять?

Я поневоле улыбнулась. И не устояла. Гулять естественно, не пошла. Но сердцу было неспокойно, словно в потемках блуждаю наощупь. Словно что-то страшное происходит где-то за моей спиной. То, чего я не смогу изменить.

Да, я пожалела что позволила ему войти. Димка, мой прошлый, нынешний воображаемый казался тихой гаванью. Уткнешься носом в его плечо и кажется, что хорошо все. И сейчас вот носом хотелось… Только вот впускать не стоило. Только душу разбередил почём зря.

Он держал меня за руку. Сколько я об этом мечтала? Наверное, целую вечность. Гладил пальцы. Я дура, жалела, что так и не занялась маникюром, вот что мне мешало? Головой понимала, что мои ногти меньшее, что его сейчас волнует, да и темно, а все равно переживала. Воистину, горбатого могила исправит. Что же, по крайней мере уже скоро. Слезы на моих щеках уже высохли. Я не стала их вытирать, из одной руки торчала бессменная капельницы, вторую держал Димка. Как я могла свою руку у него забрать? Нет, не этой ночью.

— Не приходи больше, — попросила я. — Пожалуйста.

— Не могу, — покаялся он. — Всё равно буду за дверью торчать. А там кушетка жёсткая и вообще сквозняк. Тебе меня не жалко?

— Жалко, — улыбнулась снова я.

Зачем заставляет меня то улыбаться, то плакать?

— Нет, — возразил Димка. — Не жалко. Ты не думаешь, что со мной станет я, когда ты умрёшь? Я все эти годы мечтал вернуться. Как сумасшедший. Ты же мой дом, Катька. Даже если тебя рядом нет, где-то ты должна быть.

— Я запрещаю печалиться обо мне.

Он засмеялся. Горько. Так горько, что мне снова реветь захотелось.

— Права скорбеть ты у меня не отнимешь. В конце концов, я имею даже право умереть. Ты же умираешь.

— Нет.

— Катька… Вот то, что ты испытываешь ко мне, оно растёт и во мне же. Только в сто крат большее. Извращенное, демоническое, неправильное. Это зависимость. Я не смогу без тебя, и это просто констатация факта.

И шантаж ещё. Небо светлело, я видела Димкин профиль. Губы сжаты. Волосы совсем отросли, падают на лоб прядками. Хочется отвести, мешают наверное, но никак — одна рука с капельницей, вторая у Димки. Я спряталась, как сумела — закрыла глаза.

— Глупенькая, — сказал он. — Честно, не лежала бы на больничной койке, я бы тебя отшлепал. Вот прооперируем тебя, вставим тебе новое сердце, накорми всяческими витаминами, а потом я тебя отшлепаю. Да так, чтобы дня три на задницу сесть не смогла.

— А потом?

— А потом… сама решай. Ты главное не умирай. Столько глупостей ещё не совершила. Да и я слишком прекрасен и молод, чтобы умирать, а я ведь тебе назло помру.

— Дурак.

— Даже спорить не буду. Утро уже… Я пойду. Медсестре скажу, чтобы вколола обезболивающее. Спи сладко.

Боль, тупая, ноющая начала накатывать совсем недавно. Я привыкла терпеть, даже ритм дыхания не сбился. Но догадался, что терплю. Выпустил мою руку, ей сразу стало холодно и одиноко, одеяло неравноценная замена. Наклонился и поцеловал меня в лоб. Губы сухие, обветренные, когда то сотни раз мной целованные. К горлу снова подкатила горечь.

Дверь за ним закрылась, оставляя меня одну в мутно сером, вязком, как кисель рассвете. Медсестра и правда пришла. Обезболивающее я не любила, хоть оно и дарило мне покой. Я становилась слишком уж спокойной. Ватной. Засыпала. А спать именно этим утром мне было страшно, не могу объяснить почему. Может потому, что ладонь так и мерзла без Димкиной руки, и не помогло то, что я спрятала её под одеялом, баюкая на израненной груди.

Я уснула. Мой сон был на удивление спокойным, никакие предчувствия меня не терзали. Потом я не раз этому поражалась. Ну как так, столько всего вокруг происходит, а я соплю, словно младенец? Даже боль решила меня не беспокоить и подарила блаженный тайм аут, хотя никакая обезболка не убирала её полностью. Больное, порезанное, а затем зашитое сердце все равно напоминало о себе покалываниями через дурман лекарства.

Открыла глаза только в полдень. Хотела было потянуться, потом вспомнила, про повязки. Удивительно, почему не больно? Вынула ладонь из под одеяла, посмотрела внимательно, не остались ли на коже отпечатки его рук. Не остались, жалко. А потом увидела его. Димка сидел у самых дверей, словно не решаясь подойти ближе. Глаза усталые, лицо осунулось, щетина. Вроде, трезвый. Они так часто приходили ко мне в эти последние дни, то вместе, то порознь и почти всегда распространяли вокруг себя амбре дорогого алкоголя. Сенька так вовсе пришёл раз настолько пьяным, что едва шевелил ногами. Но глаза у него были страшно трезвыми. Смешной факт — если приходила мама Димы, то им звонили с охраны и они убегали. Такие взрослые мужчины, а внутри дети совсем….

— Ты что, не спал совсем? — рассердилась я. — На себя посмотри! Словно это ты у нас умирать собрался, а не я.

Димка улыбнулся. Но едва-едва. Его что-то явно беспокоило, то, что он скрывал от меня. Мы были порознь столько лет, но этого мужчину я знала, как облупленного. Дверь скрипнула, впуская в палату Сеньку. Этот тоже был изрядно помят, видно, что пил всю ночь. Но в руках стаканчик кофе. У меня рот слюной наполнился, так кофе захотелось, но нельзя… В то утро я была удивительно рассеянной.

— Проснулась? — спросил Сенька. — Доброе утро.

Я снова насторожилась. Эти двое явно от меня что-то скрывают!

— Рассказывайте немедленно, — потребовала я. — Что вы от меня скрываете?

— Хочешь кофе?

Я умоляла их три дня уже это кофе принести. Хоть глоточек, контрабандой мимо вахты медсестры. Но эти упертые мужчины упрямо отказывались, несмотря на мои доводы о том, что глоток кофе явно не убьёт меня скорее искалеченного сердца. И что за покладистость?

Сердце вновь сбилось с ритма, напомнило о себе, сторицей отомстив за спокойную ночь, полоснуло острой болью. У меня перехватили дыхание. Они метнулись ко мне, оба. Я стиснула простыню пальцами, закрыла глаза, пережидая.

— Нет, сегодня я не умру, — сказала я. — Говорите!

— Я не хочу, — страдальчески сморщился Димка. — Не хочу, не могу…

Сенька отвёл взгляд. Я могла бы предположить, что мои рыбки сдохли, но вряд-ли их бы так встревожила их погибель. Жизнь в который раз отобрала у меня нечто дорогое. Сенька и Димка здесь, я безмерно рада, что они пришли оба, ожидание дурной вести могло бы убить, если бы опасалась за кого-то из них. Всё от меня ушли, все… кроме Ляльки. Ляля не ушла, она просто спряталась в детство. Я потянулась, пытаясь отыскать сотовый телефон, позабыв, что потеряла его, а о том, чтобы завести новый даже не подумала. Я эгоистичная сука! Упиваюсь тут своей болью позабыв обо всем на свете!

Я пошатываясь поднялась с постели. Раствор с капельницей опустел, иголка вытащена, рука моя была свободна — видимо я спала, и пропустила этот момент. Надо идти. Они, эти мои мучители не дадут телефон, если хотят уберечь меня от новостей. Надо идти на вахту, у медсестёр телефон точно есть… Надо позвонить в клинику и срочно узнать, как там моя Лялька.

— Ты куда, — испугался Димка и подхватил меня под руки, когда меня занесло и я чуть не упала.

— Если вы мне ничего не говорите, я сама узнаю.

Димка меня на руки поднял и стоял так, явно намереваясь не давать мне возможности идти куда-либо самостоятельно. Весьма нелепо, наверняка, со стороны, но в тот я не готова была оценить или улыбнуться. Сенька собой дверь загородил. Церберы, не иначе.

— Ты меня собрался так держать все полгода, которые мне отмерил врач? — едко спросила я. — Или сколько он мне даёт? Три месяца, четыре? Как вариант, можно приковать меня к кровати. И смотреть, чтобы никто из медсестёр ничего мне не сболтнул. Дежурить и спать будете по очереди. А потом я умру и проблема решится. Так?

Димка вздохнул. Сел на кровать вместе со мной на руках. И Сенька рядом. Руку положил на моё колено, а Димка даже кулаки не сжал. Вот удивительно, они если не сдружились, то по крайней мере примирились друг с другом на моем смертном одре. Надо было раньше умереть, и из бы помирила, и не сидела бы сейчас, боясь дышать, ожидая услышать то, что меня добьет и больше всего на свете желая не знать этого.

— Лялька… она умерла. Всё случилось неожиданно, у неё приступ случился, она словно уснула. Впала в кому. А потом так и умерла, во сне. Все было так быстро, что ей не было больно.

— Ей уже было больно, — сухо ответила я, слова отдавались эхом где-то внутри моей черепной коробки. — Хватит. Хватит боли, и правда…

Последние слова я буквально шептала. Надо заплакать. Но плакать так… банально. Димка гладил мои волосы, а я не отрываясь смотрела на Сенькину ладонь, что лежала на моей коленке. Отнюдь не расслабленно лежала. Мне казалось, я чувствую, как бьётся его пульс. В какой-то момент я поняла, что даже не моргаю — глаза заболели. Я словно боялась их закрыть.

— Скажи что-нибудь, — тихо попросил Сенька. — Не молчи, пожалуйста.

— В туалет хочу, — спокойно ответила я. — Пописать. Почистить зубы. Отпусти меня. Я спокойно делаю это сама.

Я поднялась с колен, прошла в ванну. Дверь не запиралась, к сожалению, я бы обязательно заперлась. Но они не позволили её даже прикрыть — категоричным тоном. Она осталась открытой. Я сидела на унитазе и разглядывала угол кровати, который мне отсюда было видно. Ещё виделась штанина и кожаный ботинок. Чей? Не знаю. Мне бы почувствовать себя глупо, да сил не было. Я умылась, тщательно и неторопливо почистила зубы. А потом посмотрела на свое отражение.

Я с рождения была немного смугловатой. Бледнеть аристократично у меня никогда не получалось, и сейчас моя кожа казалась мне цвета изрядно застиранной простыни, которую не раз с упоением кипятили в огромной кастрюле от души насыпав хлорки. Губы синие, сказалась анемия — я потеряла много крови, и несмотря на переливания уровень гемоглобина пока ещё не восстановился. И глаза огромные, чуть не в пол-лица, удивительно спокойные. Единственное яркое пятно во мне сейчас.

— Так лучше, — сказала я одними губами, чтобы не услышали те, кто запретил мне запереть дверь. — Так лучше, Ляль. Что ты ушла сейчас. Теперь я могу умереть спокойно, не переживая о том, что тебя некому любить. Что никто не придёт с тобой играть в куклы, не принесёт конфет. Правда. А те деньги, что я скопила на твоё содержание, свою квартиру, завещаю в фонд помощи наркозависимым. Или ещё куда-нибудь. Надо попросить мальчишек, чтобы вызвали нотариуса. Правда, Ляль?

Лялька мне не ответила. Никогда уже не ответит. Внезапно я разозлилась на неё — бросила меня, опять бросила! Оставила! И никакие рациональные слова, которые я произносила не отменят её смерти. Гадкая смерть! Ненавижу!

Внезапно, мне показалось, что мне мало боли. Что я не искупила и толики того, что натворила. Нет, убивать себя у меня и в мыслях не было, с этим прекрасно справится моё сердце. Но… мне хотелось взять нож, вонзить в свою ладонь и смотреть, как он медленно погружается, как края ранки окрашиваются красным, а потом кровь, капля за каплей скатывается в мойку. Наваждение было сильно. Но… ножа не было.

Я даже на щётку зубную покосилась, но нет, я конечно мазохистка, но не до такой степени, чтобы калечит себя ею. Тянуть время дальше было уже некуда, я вернулась в палату.

— Спасибо, что позволили пописать, — серьёзно сказала я. — Можно, я одна побуду?

— Нет, — синхронно ответили они.

— Нет, так нет, — пожала плечами я.

Они сидели на моей постели, поэтому мне пришлось лечь за их спинами. Даже странно… чего они сидят и молчат? Ляльку оплакивают? Не поверю. Никому она не нужна была, кроме меня, моя глупая Лялька. На глаза навернулись слезы, я поморгала, прогоняя их. Потом, когда останусь одна, тогда и выплачу, если сумею… если успею. Сердце колотилось в груди запертой птицей, я сдерживала его, шепча мысленно — не время, постой… Если сейчас, то снова разрежут, снова спасут. Толку причинять себе дополнительную боль? Надо сначала пореветь в одиночестве, потом в нем же сдохнуть.

У Сеньки зазвонил телефон, оглушительно просто, ударив по барабанным перепонкам и нервам. Яростная, агрессивная мелодия, одновременно с тем до ужаса жизнеутверждающая. Нет, я такое слушать не хочу.

— Да? — ответил Сенька. — Что? Сейчас приеду.

Встал, похлопал себя по карманам пальто, которое так и не снял, словно проверял, все ли взял.

— Пока, — сказала я, радуясь, что хоть один мой пленник уходит и между тем так боясь остаться наедине с Димой.

— Ты тут не помри уж без меня, — озаботился Сенька. — Дождись.

— Я постараюсь.

Я даже улыбку из себя выдавила. Дверь за Сенькой закрылась. Кажется, что в больнице все вымерли, неправильная тишина, страшная. И не придёт ко мне никто, пока Димка тут, приручили уже персонал… Мамка бы что ли его пришла, вразумила, забрала дитятко… И одновременно понимаю, никто его с места не сдвинет, разве только убьют. Наверное и правда любит он меня, мой сумасшедший Димка. Слезы, которые я было победила снова полились.

— Плачешь?

— Плачу, — согласилась я. — Только не говори ничего.

— Хорошо, не буду.

Постель немного прогнулась под весом Димки. Он сбросил ботинки, и лёг рядом со мной, вытянувшись в струнку на самом краю постели. Тоже в пальто, оно пахнет снегом и морозом, зимой. Вкусно пахнет, вдыхаю, хотелось бы полной грудью, но повязки и разрезанная, а потом заштопанная грудина мешают.

— Вкусно пахнешь, — сказала я, уткнувшись носом в его плечо.

Лежать на боку больно, но я потерплю, кто знает, сколько ещё таких мгновений мне осталось?

— Ты тоже.

Я улыбаюсь — врет. Я пахну стерильной чистотой больницы, пахну лекарствами и самую чуточку шампунем, мама Димы вчера помогала мне голову мыть… Я потом долго вдыхала этот сочный аромат яблок, так отличный от запахов больницы, но сегодня он уже почти расселся.

Димка не брился, щетина пробилась. В провожу пальцем по его щеке, скуле, иду вниз. Чувствую, как неровно бьётся его пульс. Он сглатывает, и это движение я тоже чувствую очень остро. И смотрю на синюю венку, чуть просвечивающую под кожей у кадыка. Кадык трогателен, он меня умиляет. Вот что в нем интересного? Но Димка кажется мне сейчас таким беззащитным, таким близким, впервые за эти долгие годы. Во мне просыпается желание. Странное, неадекватное — хочется вцепиться в его горло зубами, чтобы кровь брызнула в стороны, заполнила, солёная, мой рот, тёплой волной покатилась в горло. Но нет, я так не сделаю. Но немного себе уступаю — тянусь, и чуть прикусываю кожу зубами. Не сильно, но ощутимо, возможно даже след останется. А потом, чтобы не обижался легонько целую укушенное место. Димка судорожно вздыхает и пытается отодвинуться.

— Не ерзай, — предупреждаю я. — Упадёшь. Кровать-то узкая…

— Ты чего творишь, позволь спросить?

— Позволяю, — ответила я. И неожиданно для себя сказала — Я тебя соблазняю.

Наверное, Димка поверил. Сел на постели, только лицом ко мне. И смотрит так серьёзно. А мои слезы спрятались, хотя вот сейчас я бы поплакала. Может и правда бы легче стало, по крайней мере молва так гласит.

— Женщина, тебя несколько дней назад с операционного стола сняли.

— Я в курсе, да… Но вот ты знаешь… Лялька умерла. Я умру. А так хочется себя живой почувствовать, хоть ненадолго, хоть вот самую капельку. А если бы я умерла во время оргазма это было бы весьма эпично.

— Ага. Только не подо мной.

Так серьезен. Право слово, лучше бы снова пьяным пришёл, трезвым он слишком рассудителен. Я снова его касаюсь. Ладони, пальцев. Их подушечки загрубели, он что, своими руками в ТЦ ремонт делал? Не удивилась бы, ему никогда спокойно не сиделось… Скольжу ладонью по грубой ткани брюк. Наверх, к самому ремню. Дёргаю за пряжку, как расстегнуть?

— Наверное, я буду караулить тебя из вон того угла, — сказал Димка и собрался встать с постели.

— Я попрошу Сеню.

Я сказала это спокойно и серьёзно. И Дима, он поверил. Зубами даже скрипнул. О, как он на меня зол. Это не пугает, если только едва щекочет нервы. Мой мозг под анестезией — смерть Ляльки, такая неожиданная и подлая, его обезоружила. А Димка… он стягивает с меня одеяло, в которое я закуталась. Я просто супер секс — на мне длинный халат повышенной пушистости, белые носочки. Вдобавок пижама из просторной рубашки и шорт. Да, наверняка я завожу мужчин с пол-оборота.

— Иногда мне хочется тебя ненавидеть, — говорит Димка. — А порой кажется, что я ненавидел тебя всегда.

— Это только кажется, — шепчу я и закрываю глаза.

Снимать с меня рубашку нет никакого смысла — под ней бронёй многослойная повязка. Димка распахивает мой халат. Я вдруг думаю, что он может быть груб, от злости, от невозможности что либо изменить, но нет. Он касается моих бёдер. Его прикосновения… такие нежные. Он гладит мою кожу, а я хочу скулить в голос — он мой же, мой, ну вот как так случилось, что за жизнь, блядь???

Резинка шорт мягкая. Димка стягивает их с меня вместе с трусами. Несмотря на абсурдность, чудовищность ситуации я возбуждена, глаза вот только открыть не решаюсь. Раздвигаю ноги, касаюсь коленом руки Димы — он все ещё в пальто. Затем мягкий шелест, пальто падает. Стук — наверняка пряжка ремня ударилась о пол. Постель снова прогибается под его весом. Затем Димка нависает надо мной, я это чувствую, но мои глаза все ещё закрыты. Когда его рука касается моей промежности вздрагиваю. Я уже мокрая — когда успела только? Пальцы скользят, а затем он отстраняется, и я готова стонать от огорчения.

— Сумасшедшая девчонка, — шепчет он, и я чувствую его шёпот на своей коже.

И входит в меня. Я вскрикнула, но не от боли, а от полноты ощущений. Димка замер, но я обняла его спину ногами и чуть надавила, принуждая двигаться дальше. Глубже. Ладонями Дима опирался в подушку, по обе стороны моего лица. У нас получился максимально… бесконтактный секс — Дима боялся сделать мне больно. Но возбуждение уже скрутилось тугой огненной спиралью внизу моего живота. Я знала, до оргазма совсем немного. И… открыла глаза.

День был пасмурным, но это… день я видела Димку. Каждую родинку. Морщинки, которых раньше не было. На висках несколько седых волос — наверняка моя заслуга и гордиться тут нечем. Крепко стиснутые губы, он ведь даже не поцеловал меня. Как в юношестве говорили что-то про секс без поцелуя… Не могу вспомнить, каша в голове… Я тянусь к нему. Хватаюсь за затылок, вынуждаю склониться. Губы у него сухие, обветренные, но сам рот — горячий. Он обжигает. Я пытаюсь притянуть его к себе максимально, прижать, но Дима головы не теряет, старается беречь мою многострадальную грудь. И тоже вдруг глаза открывает. Я целую его, тону в этом поцелуе, смотрю в его глаза и вдруг понимаю — для слез самое время. Хотя, они не собираются ждать моего позволения, текут. И вот так, глаза в глаза, в нежданных слезах я и кончила. Оргазм был сильным, сокрушающим, я чувствовала, как пульсирует, сжимаясь вокруг члена моё влагалище, судорогу, которая пронзила тело, вынудив выгнуться, покарав острой болью в груди. Димка застонал в мой рот и я крепче обхватила его ногами — в его оргазме мне хотелось быть как можно ближе к нему.

— Сумасшедшая, — снова сказал он, отдышавшись. — Давай я врача вызову?