Играй в меня

Глава 24

Катя

Лялька возлежала на софе гигантских размеров и лениво обмахивалась веером. Я ущипнула себя за руку, но Лялька никуда не исчезла, софа тоже на месте осталась. Тогда я шагнула вперёд и присела на самый краешек. Лялька лениво повернулась ко мне и посмотрела прищурившись.

— Я что, типа в раю? — решилась спросить я.

— А ты думаешь, что попала бы в рай?

Вопрос я оставила без ответа. Огляделась — для рая здесь было…странновато. Я вообще не задумывалась никогда, существует ли он, хотя в бога вроде верила. По крайней мере думала, что верю. Комната была огромной, под стать софе. Высокие сводчатые потолки терялись из виду, едва просматриваясь через… облака. Они маленькие, пушистые, словно нарисованные парили над нашими головами. Кругом стрекотали какие-то крошечные птички, бабочки летали. На полу сотни ковриков самых разных форм и размеров.

— Лялька, ты что, умерла тоже?

Она пожала плечами. Для того, чтобы выбраться с софы ей пришлось встать и идти по ней пешком. Потом спрыгнула на пол, и понеслась прочь вприпрыжку, с коврика на коврик. Я следом за ней.

— Не знаю… не задумывалась даже. Знаешь, в тот день… когда случилось то, о чем я не говорю, я сильно испугалась. Хотя, ты наверное догадываешься. И у меня получилось… спрятаться. Здесь ничего не было. Я решила, что это рай, но для рая здесь было очень странно и пусто. Я вспомнила все фильмы на эту тему, и решила, что здесь должны быть облака непременно. Я так долго об этом думала, что облака и правда появились. Тогда я стала придумывать это место шаг за шагом. Когда мне становится скучно я придумываю очередной коврик. Это как вязать, только пальцы не устают и никаких противных спиц. Птичек придумываю. Иногда, даже стихи сочиняю. Критиковать их некому, поэтому я считаю их шедевральными. Хочешь, прочитаю?

Я растерянно кивнула и следующие полчаса слушала длинную и унылую поэму о первой любви. Рифма хромала, ритм тоже, но говорить об этом я не стала. Уж в конце то концов, можно же хоть в раю почувствовать себя выдающимся стихотворцем. Зачем лишать человека иллюзий? Комната все никак не кончалась. Мы прошли мимо огромного причудливого озера, мимо настоящей пальмовой рощи в которой пасся самый натуральный единорог. Он был невероятно розового цвета, а рог судя по блеску на гранях, бриллиантовый, не меньше.

— Его я тоже придумала, — немного смутилась Лялька. — Но он очень милый.

К этому моменту я стала думать, что вместо рая попала в психушку, и в данный момент брежу на пару с Лялей. Но надо признать, это было даже забавно.

— Может, я просто сплю? — выдвинула предположение я.

Лялька на ходу оторвала цветок и протянула мне. Я понюхала — пахнет. Бывают ли сны с запахами, настолько же реальные, насколько бредовые?

— Тссс, — сказала шёпотом Лялька. — Пришли. В моем воображариуме вовсе не нужно спать, но сон я придумала тоже, ибо мне нравится спать, а ещё так у меня появляется время для бабочек, ковриков и прочей хрени, которой я занимаюсь.

Колыбель стояла в пещере. Не страшной, а очень уютной. На полу меховые шкуры, на стенах свечи, в очаге тлеют угли. Лялька слонялась, я дыхание задержала. Повернулась — на руках ребенок. Не младенец, года, может полтора.

— Я решила его придумать. Своего Левку. Красавчик, правда? Слава богу совсем на Владика не похож. Если бы ему нужны были документы я бы вписала, что он Арсеньевич. Но документы ему не нужны. Он никогда не будет взрослеть, зато не умрёт никогда тоже. Здесь идеально, Катька. Оставайся.

— Ты меня тоже придумала?

— Нет… у меня не получалось придумывать других людей. Кроме Левки…

Она спустила ребёнка с рук и он побежал вперёд, неуклюже и ещё неуверенно ставя пухлые ножки. Я возилась с ним до самого вечера, не знаю, есть ли в Лялькином воображариуме ночь, но заметно стемнело. Заморозил лёгкий дождик, впрочем, на меня ни одной капли не упало, словно они меня облетали стороной. Показалась радуга. В ветках диковинного дерева запели разноцветные птички. Ребёнок радовался и хлопали в ладоши.

Мне было сложно называть его Левой. Лялька то ни разу его не видела, но я несла на руках, окончательно и бесповоротно мёртвого… Каким бы он был в свои полтора года? Вряд-ли у него были бы Сенькины глаза и кудри. Но если Ляльке так хочется, то почему бы и нет? Я находила все более заманчивой такую жизнь. Что меня там ждёт? Ничего хорошего. А здесь птички поют, Левка топает, и не умрёт никто никогда… Может Лялька меня научит выдумывать коврики. Если я и сошла с ума, то мне определённо это нравится.

Я поймала ребёнка и прижала к себе. Он был до жути настоящим, тёплым, даже пах молоком. Погладила по упругим кудряшкам. Я не знаю, что происходит, но решила, что даже пытаться не буду понять. И изменить тоже. Малыш прижался ко мне и уснул. Я интуитивно отыскала огромную софу, уложила его и легла рядом. Вскоре к нам присоединилась и Лялька.

— Хорошо тут, да?

— Да, — согласилась я. — Ты ещё в озеро придумай пару чёрных лебедей.

— И правда, — обрадовалась Лялька, захлопала в ладоши едва не разбудив ребёнка.

Я глаза закрыла. Накатывал сон. Странно спать во сне. Или в раю. Или в воображариуме. Но сопротивляться было невозможно. Когда проснулась, то увидела, что озеро подкатывает к самой софе, мягко плещется о её ножки. Словно на острове оказалась. Ребёнок лежал на краю и свесив руки касался пальцами воды. Чуть в стороне плавала пара чёрных лебедей.

Красиво. Я села к краю, возле Левки и ноги свесила. Вода тёплая. Один лебедь подплыл совсем близко, ещё немного, и можно будет до него дотянуться.

— Мне хорошо с тобой, — сказала Лялька сзади. — Я бы тебя навсегда здесь оставила, но поняла, что нельзя… Тебе вернуться нужно.

— А ты? Пошли со мной!

— Разве я могу оставить Левку? В реальном мире… его нет. А без него не хочу, не буду.

Я подумала о Димке и Сеньке. Как они там без меня? Трусливо обрадовалась, что сбежала. Лялька спряталась и я спрячусь. И никто меня вернуться не заставит. Я чётко видела свое отражение в воде. Левка рядом, Лялька за спиной… Может тоже, придумать что-нибудь? В озеро непременно нужна русалка.

— Прости, — шепнула Лялька одними губами. — И пожалуйста, не обижай там Сеньку… Он хороший.

Я вдруг увидела её настоящую, с побритой головой, запавшими щеками в царапинах, выпирающими ключницами и худыми плечами. На мгновение всего. А потом она толкнула меня в спину. Вода, тёплая, ласковая неожиданно оказалась невыносимо холодной, ледяной. Она забивалась в рот, в горло, парализовала, не давая двигаться. Лебедь мирно плавающий до этого стремительно дёрнулся вперёд, раскрыв неожиданно зубастую, выстланную алым пасть. Но достать не сумел — я была уже слишком глубоко. Обиженно подумала — ну, как так! В раю и сдохла. И вдохнула воду, позволив ей влиться в лёгкие. Умирать больно. Вода хлынула в меня, раздирая лёгкие, обжигая огнём.

И… закашляла. И открыла глаза. Грудь и правда горела. Я попыталась пошевелиться и не смогла — я была туго спеленута, а там, под повязками бушует пламя. Наверху надо мной белый потолок и никаких облаков. Лекарствами пахнет от пластика прижатого к моему лицу, пикает что-то невыносимо давя на мозг. Из моей руки тянется трубка. Ненавижу капельницы, с детства их боюсь. На лицо давит маска, вынуждая вдыхать холодный стерильный воздух.

Ну вот, хотела сказать я, но не смогла, не позволили ни маска, ни пересохшее горло.

Под бронёй, что сковала мою грудь бушевал пожар, он жрал меня заживо. Я хотела поднять руки, сорвать с себя все повязки, но мои конечности весили целую тонну. На каждой руке провода, трубки, словно мало им своего веса. Хотела позвать кого-то, но все, что у меня вырвалось — лишь стон.

— Всё хорошо, — сказала появившаяся из ниоткуда медсестра. — Тебе нужно поспать.

Не нужно мне спать! Я и так себя чувствую, как парализованная, оставьте мне хоть зрение, да и боль вместе с огнём тоже! Но женщина только улыбнулась. Деловито достала шприц, вкачала в него из ампулы лекарство и вколола его в одну из трубок, что вели в мою руку. Её лицо тот час расплылось, размазалось по стерильному потолку, растянулось в стороны, словно на портретах Пикассо. Я бы засмеялась, если бы были силы, но все они уходили на то, чтобы держать глаза открытыми. Впрочем, их не хватило, ненормальный лекарственный сон взбухал внутри моего мозга, я сдалась.

В следующее моё пробуждение было нисколько не лучше. Право слово, дали бы уже сдохнуть по человечески, без всех этих кругов ада! У моей постели стоял пожилой мужчина. Впрочем, отличия были — моё лицо было освобождено от маски, ужасно саднило горло. Кашлять хотелось невероятно, кашель скребся изнутри, постукивая по ребрам, царапаясь в горле. Я удерживала его внутри, представляя, какая боль на меня свалится, стоит только позволить ему вырваться.

— Это от трубки, — объяснил доктор, поняв мои мучения без слов. — Её вставляли в твоё горло. Скоро пройдёт, ты потерпи. Когда можно будет ложиться на бок станет легче.

— Пить, — сумела я вытолкнуть из себя короткое слово.

Оно прозвучало едва слышным сухим шелестом, но этот мужчина, что мучил меня, снова понял. Помог мне приподнять голову, поднёс стакан. Вода была божественной. Она могла бы погасить пожар в моем теле, но легче стало только горлу. Впрочем, я была благодарна и за это. Я могла бы пить без остановки, но стакан безжалостно отняли, хотя в нем было больше половины.

— Я тебя осмотрел, — сказал он. — все идёт настолько хорошо, насколько в твоей ситуации возможно. Тебе ещё поспать нужно. Сон лечит. Проснёшься, будет легче.

— Нет, — прошептала я.

Но доктор подозвал медсестру, уже другую, и меня снова выключили, как надоевший телевизор. Но он не обманул. И правда стало легче. В следующий раз я проснулась ночью. Никого возле меня не было, темно, только огоньки аппаратуры мигают, и тонкая полоска света из-за неплотно прикрытой двери. Я могла поднять руку. Посмотрела на тонкие пальцы, еле различие в темноте и заплакала.

Я спала ещё несколько дней. Не знаю точно, сколько, мне казалось, что долгие годы.

А потом, это был день, я поняла, что туман из моих мозгов выветрился. Боль осталась, но я хотя бы думать могла осознанно, и никакого Пикассо. Потолок был неуловимо иным, видимо, меня перевели в другую палату. Повернула голову и едва не вскрикнула от удивления — на стуле возле постели сидела мама Димы и сосредоточенно вязала. Спицы чуть слышно постукивали друг о друга, звук был настолько домашним, что это было дико.

— Проснулась? — спросила она, почувствовав мой взгляд. Я кивнула, не находя слов. — У тебя же нет никого… Медперсонал это не тоже самое, что неравнодушные руки.

Я усмехнулась — в жизни бы не подумала, что её руки неравнодушны ко мне. Нет, я всегда её любила. Да и как не любить — она же Димку родила. Но из своей жизни выдернула, и встреч избегала, так же легче гораздо. Я хотела, чтобы она ушла. Но она не уходила, несмотря, на моё молчание, несмотря на то, что я старалась на неё не смотреть.

— Есть тебе ещё нельзя, — продолжила она. — Я бульон принесла. Будешь?

Бульона хотелось буквально до дрожи. Я даже вспомнила, каким она его готовила — прозрачный, душистый, крепкий. Сухой, как пустыня рот, даже слюной наполнился. Пересилила себя и кивнула. Всего несколько ложек отняли все мои силы, я снова уснула. А проснувшись, поняла, что хочу в туалет. Эта простая насущная потребность вытеснила даже боль, отодвинула на второй план.

— В туалет хочу, — попросила я теть Марину, которая так и не ушла.

— Медсестра принесёт утку.

Я яростно замотала головой — не хочу. Я же пока живая. Пока при памяти. Не хочу… как бревно лежать. Не дали умереть спокойно, дайте хотя бы дожить достойно. Пришлось ждать, пока она бегала к врачу, выясняя, можно ли мне вставать. Разрешили. Подняла мне приподняться. В груди полыхнуло огнём. Ноги подгибались, но держали. Наверное, я бы упала, если бы не поддержка. Туалет примыкал к палате, надо же, какая роскошь… Добавлю — никогда я ещё не писала с таким удовольствием, которое не омрачилось даже болью от недавно удалённого катетера. По крайней мере, я смогла сделать это сама.

— Какие же вы глупые, — улыбнулась беззлобно теть Марина. — Молодые.

На следующий день вернулась и помогла мне принять душ, что было очень непросто, учитывая, что моя грудь была в повязках, которые мочить не рекомендовалось. Вот тогда то, с долгожданно чистой головой я и поняла, что в очередной раз не умерла. Что довезли упрямые мужчины. Довезли и исчезли. Чувствую ли я досаду, что их нет? Даже не знаю. Наверное, я не готова… Никогда не буду.

— Я не велела им приходить, — сказала она. — Пока не стабилизируешься. Я уже давно понимала, что они пилят тебя, словно два фокусника с двуручной пилой. А ты лежишь посередине, в дурацком ящике, что так на гроб похож, и одна понимаешь, что никакой это не фокус, все по настоящему. Да только вот силу влиять на поступки своего сына я много лет, как потеряла… К сожалению. Все образуется, Катя. Хочешь ты этого, или нет… Вообще все проходит. И хорошее, и плохое. Ничто не бесконечно.

И ушла. Мне вкололи очередную порцию обезболивающего, без которого я пока не могла. От него начинала кружиться голова, я просто засыпала, чтобы перетерпеть этот противный писк в мозгах. В те дни я не жила, просто плавала от инъекции до инъекции, не в силах осмысленно думать и делать выводы. Я даже не могла понять, насколько успешно прошла операция — доктор так успешно увиливал от ответов, словно ему за это отдельно доплачивали. Я существовала, казалось, целую вечность, в подвешенном состоянии, полном боли и путаных мыслей.

Одно моё пробуждение поразительно отличалось от предыдущих. Изменился запах. Я ещё глаза не открыла, а уже поняла, что он иной. Я, вынужденная большую часть дня лежать, приучилась расчленять на множество составляющих окружающие меня запахи и звуки. Все они были знакомы и понятны. А сейчас тонко пахло лилиями. Я поняла, что это не к добру и трусливо медлила, не открывая глаза.

— Ну и чего ты притворяется? — раздался обиженный Сенькин голос. — Я же вижу, что ты минуты три, как проснулась.

Я вздохнула, чувствуя, как глубокий вдох отдался приглушенной болью в груди, открыла глаза. Сенька принёс цветы. Лилии, как я уже догадалась. Красивые, такие невинные цветы, пахли просто оглушающе. А Сенька сам выглядел неважно. Похудел он, что ли?

— Димкина мама побила меня веником, — доверительно сказал он. — Вдруг оказалось, что я веника боюсь больше, чем Главного со всей его армией. Ты извини, что я так долго не приходил.

И замолчал. Я молчала тоже — что ему сказать? Думаю все, что оставалось недосказанным уже всплыло само, пока я лежала на операционном столе, сражаясь за жизнь, которая мне вовсе не нужна.

— Кать, — продолжил он, и взял мою руку. Его рука совсем холодная, с мороза. Мне вдруг остро на улицу захотелось, сколько я там не была? И так же сильно я хотела, что бы он заткнулся, ничего больше не говорил, я боялась его слов. — Дюймовочка… знаешь, я тут много думал… и решил. Ты лучше с ним будь, чем совсем не будь. Хорошо?

Отпустил мою руку, которой вдруг стало так одиноко, и ушёл. Можно подумать, все так просто! Если бы могла решить, быть мне, или не быть, я бы уже лет десять назад сбежала. Но я труслива. Это я осознаю и признаю. Свести счёты с жизнью мне не хватило бы духу, а сама она все не кончалась, тянулась и тянулась…

А вечером пришёл Димка.

— Что, уже приходил? — недовольно спросил он, заметив цветы. — Мало ему мама моя наваляла. И мне, по-видимому, тоже…

Прошёл в палату. Тоже цветы принёс. Я не знала, как они называются, пестрые, похожие на герберы, но более изящные, они сразу столько красок принесли в мою палату. Вазу он тоже с собой принёс, предусмотрительно. Набрал воды из раковины, поставил в неё цветы. Сел рядом, придвинув поближе стул. За руки хватать не стал, за это я была ему благодарна. Нет, больше всего на свете, я бы хотела, чтобы он меня коснулся. Но… любое прикосновения воспринималось мной слишком остро, как давление.

— Я не буду тебя спрашивать ни о чем, — сказал он. — Может, и раньше не стоило… прости меня. Кать, я много думал. Все эти дни я на стены бросался, хотел, чтобы мысли нахер из головы выбило, но все никак. Бухал, можно подумать, это помогло бы… Кать, я не могу так просто позволить тебе уйти. Я уже почти привык жить без тебя. Но в мире, в котором тебя нет, я жить не смогу. Кать, ты живи, а… пожалуйста. Пусть даже с Сеней. Я приму. Ты только не умирай.

И ушёл. Я долго смотрела в потолок. Нашла трещину, которая шла вдоль вентиляционной трубы, проследила за ней взглядом — она упиралась в угол. А потом начала смеяться. Смех невозможно было удержать в себе, остановить, он рвался наружу, словно лава, веками удерживая вулканом, и вдруг нашедшая себе путь наружу. Я смеялась, задыхаясь, заливаясь слезами — смеяться было больно, любое движение причиняло боль. Смеялась до тех пор, пока не ворвалась обеспокоенная медсестра с очередным уколом. Даже засыпая, я чувствовала, как от смеха содрогаются мои плечи. А приснилась мне снова Лялька.