Играй в меня

Глава 30

Дима

— Как же так… — растерянно сказала Катька. И повторила. — Ну, как же так…

Взгляд такой растерянный, но я чувствую, надо ковать железо, пока горячо. Пока она сломлена и дезориентировано… Мне её жалко, да. Но у нас есть целых тридцать процентов на то, что она будет жить. Тридцать процентов, Господи, как мало, и как много по сравнением с ничем.

— У нас час, — сурово отрезал я. — Всего час.

Испуганную таким поворотом Катьку я передал в руки медсестрам, те закружили вокруг неё хлопотливым хороводом. Я успел поймать её взгляд, снова сердце от жалости сжалось, но я напомнил себе — не время для сомнений. Катя бы просто угасла на наших глазах, а теперь у нас долбанных тридцать процентов… В коридоре меня ждал Сенька.

— Ты должен принести сердце, — напомнил я. — Всё же, это её последняя просьба.

— Хорошо, что она не попросила его собственноручно вырезать…

И посмотрел на свои руки так, словно ему это сердце прямо в ладонях нести. А насколько знаю, она сейчас подсоединено к какому то прибору, который обеспечивает его жизнедеятельность. Ляльки нет, а сердце бьётся. И если мне повезёт, то будет биться ещё долгие годы. Сенька ушёл. Сердце уже доставили, оно ожидало на первом этаже, финального шага, то есть прибытия сердценосца. Я отогнал мысли о том, во что нам выльется эдакая самодеятельность, все же, мы действовали совершенно незаконно. Лялькины органы уйдут на трансплантацию, и я уверен, что я очереди стоит много больных, которым это сердце просто необходимо… Но на весах Катька. Возможно, когда я умру и попаду на небесный суд, если он есть, но и тогда я повторю — жизни сотен людей не стоят одной Катькиной. Я пусть умру, а упрямая дуреха живёт. Так будет правильно, так должно быть…

Катю я нашёл уже в предоперационной. Она сидела в голубой рубашке с завязками и в шапочке, под которую убраны волосы. Худенькая такая, в мешковатой рубашке особенно в глаза бросается, руки — спички. Успокаиваю себя, что вот пройдёт операция, Катя поправится и отъестся…

— Дим, — говорит она. — Я не хочу… все слишком быстро. Вот я собираюсь умереть, вот умирает Лялька, а вот мне уже делают операцию… Дим, я не могу, отпустите меня домой пожалуйста… у меня там рыбки… Вы кормили моих рыбок?

— Кормили, — успокаиваю я. — с ними все в порядке, одна так даже растолстела.

Катя улыбается, но дни и лишь губами, в глазах плещется ужас.

— Дим…

— Сердце ждёт. У него срок годности, Катька.

— Оно стольким людям необходимо, почему я?

Терпение, успокаиваю себя ей. Тебе же страшно, а представь, каково ей?

— Потому что Лялька отдала его тебе. Это подарок, Катька. Возвращать подарки дурной тон… Это твоё сердце. Ляльки не будет, а её сердце будет биться в тебе.

Наверное я наконец нашёл нужные слова. Катя прижалась ко мне, уткнулась в рубашку уже не свежую — вот уж на что не хватило времени, так это на переодеться. Разревелась. Я гладил её по плечам, по голове в дурацкой шапости и шептал что-то чего даже вспомнить не смогу — явные глупости. Дверь открылась, в палату заглянул врач, увидел нас и беспокоить не стал.

— Мне страшно, — прошептала Катька. — Умирать не страшно… а боли боюсь. Димка, если бы ты знал, как это больно, ты не заставил бы меня через это проходить.

— Я бы сам прошёл… сотни раз, если бы можно было вместо тебя. Но тебе уйти не позволю, ты пройдёшь этот путь до конца. Пусть Лялькина жизнь и смерть не будет напрасной…

— Хватит, тебе на Ляльку всегда было плевать.

— Зато на тебя нет. Хочешь, мне тоже будет больно? Я попрошу, мне почку вырежут. Или четверть печени, она заново вырастет…

— Дурак, — сказала Катька. — Кому твоя печень нужна, ты пьёшь уже неделю.

Дверь открылась и вошёл Сенька. Точнее даже — дверь перед ним открыли. У Сеньки в руках ящик, вокруг штук пять людей в халатах, и все явно боятся, что Сенька свою ношу выронит. Это они зря, Сенька уже часов пять не пьёт… на этой неделе — рекорд.

— Сердце подано, — высокопарно выдал Сеня, и даже расшаркался.

Ящик в его руках накренился, все задержали дыхание. Клоун. Катька вздрогнула, с трудом поднялась, подошла, положила на ящик ладонь.

— Там её сердце?

— Да, — ответил я. — Твоё сердце.

У Катьки снова слезы по щекам. Ящик с сердцем забрали и унесли, мы стоим втроём и драгоценные минуты утекают. Я чувствую, что скоро сорвусь, начну орать, топать ногами, бить все вокруг… но терплю. Я даю ей шанс решить самой, решиться.

— Вы же не позволите мне умереть? — наконец спросила она.

Мы синхронно качаем головами. Нет. Если будет хоть малейший шанс… я буду хвататься за него зубами. Я представляю, как вдруг начинает стремительно разлагаться в своей коробочке Лялькино сердце, у которого выйдет срок годности, пока мы здесь стоим и в гляделки играем. Меня буквально трясёт уже и от напряжения, и от страха.

— Скажи мне хоть одну причину, — смотрит Катя на меня. — Которая бы меня убедила. Одну. Но такую, чтобы я пошла за сердцем хоть по стеклу битому босиком.

Я наклоняюсь к самому уху, мочка которого торчит из под голубой шапочки. И шепчу тихо-тихо.

— Ребёнок, — говорю я. — Мы должны родить ребёнка.

Катька так вздрогнула, словно я ей пощёчину дал. Пошатнулась даже. К ней Сенька подбежал, посмотрел на меня зло…

— Что? — крикнул он. — Что, блядь, ты ей сказал, она и так еле на ногах стоит!

А Катька… Восстановила равновесие, и Сеньку отодвинула в сторону. На меня даже не посмотрела.

— Я пойду… за сердцем пойду.

И скрылась за дверью, куда нам хода не было. Нам уже популярно объяснили — пусть мы и ведём себя в главном лечебном учреждении региона, как у себя дома, присутствовать на операции нам никто не позволит. А я даже дернулся, испугался вдруг, что Катька умрёт… Сука, семьдесят процентов на то, что умрёт! Я хочу крикнуть, чтобы они остановились, чтобы перестали… Катька умрёт же! Так бы полгода ещё жила, а так сгорит за пару часов. И понимаю, если это случится, я просто с ума сойду… Каково жить с осознанием, что убил единственного человека, без которого не сможешь жить?

Надо остановить, — вдруг хриплю я, воздуха катастрофически не хватает. — Надо все, на хер, остановить! Она же умрёт, сука, семьдесят процентов!

Я бросаюсь к двери. Ничтожное расстояние вдруг увеличивается, растягивается на десятки, сотни метров, кажется, что его не преодолеть. Я не преодолел — Сенька не позволил. Бросился на меня, мы с грохотом упали, снеся металлический стеллаж. Очнулся я, когда понял, что хаотически наношу удары по Сеньке, а меня в сторону от него тащит кто-то. Костяшки сбиты, во рту вкус крочи, видимо, и мне досталось, правда, боли не чувствую. И стыдно стало, словно очнулся. Сидим с Сенькой на полу, кровь по лицам размазываем, а там Катьку наверное уже к операции готовят. Возможно, уже под наркозом… а мы. Да ещё и санитарка стоит престарелая, но воинственная и кричит, кричит…

— Развели дурдом! — кричит она. — В наше время такого не было… Про себя все думаете, себя жалеете, а резать то её будут! Ни стыда, ни совести… Чем полезным бы занялись…

— Чем?

Санитарка показывает пальцем. Стеллаж упал, в нем стояли банки и бутылки с вонючей жидкостью, теперь то я понимаю, чем это пахнет… Тетка ушла и вернулась с ведром и тряпками. Сенька вздохнул и взял одну, я другую…

— Пиздец, — пожаловался Сенька. — Воняет же… А все из-за тебя. Значит, тебе отмывать большую часть…

И мы, словно два сумасшедших сидели на полу и спорили кому чего мыть. Сговорились, что мне шестьдесят процентов, А Сеньке сорок… все же, виноват я а свои ошибки нужно уметь признавать. Смотрю на пол в плиточную клетку и визуально делю его на Катькины проценты. Всё же, тридцать, это так мало… Затем трем этот пол, собираем осколки, которые норовят впиться в ладони. Мне больно, я стыжусь своей боли — наверное Катьке уже вскрыли грудную клетку… А возможно она истекает кровью, врач с дефибриллятором кричит — разряд! Разряд дают, а сердце не бьётся, оно устало биться…

— Не думай, — советует Сенька.

Как будто легко, не думать. Мы выливаем воду, набираем новую. Берём в пособке швабры. Выходим в коридор. Моем. Сенька с одного конца, я с другого. Я тру с остервенением, перчаток я не взял, кожа на руках краснеет и горит от дезинфицирующего раствора, и запах хлорки кажется в меня въелся навсегда. Медицинский персонал смотрит на нас с удивлением и даже страхом, но никто не говорит ни слова. Коридор кончается до обидного быстро, уходить с этажа, на котором оперируют Катю страшно, поэтому мыть полы мы бросаем. Идём курить на лестницу, курим торопливо, спеша обратно, в ту комнатку, в которой нам разрешили ждать.

Наконец дверь открывается, выходит совершенно незнакомый человек, плевать, главное — в белом халате. Мы бросаем я к нему, он даже отпрянул испуганно.

— Ну что там? — хором спрашивает он.

— Всё к врачу… операция только два часа идёт.

— Но она живая?

— Живая…

И легче, самую капельку, ведь если два часа операции перенесла, то возможно шансов уже не тридцать процентов, а все пятьдесят. Стакан, сука, наполовину полон.

Потом приехала мама. Я ей не звонил, не знаю, откуда она все узнавала. Я испугался даже, что сейчас они скооперируются с той самой тёткой и вдвоём отходят нас швабрами, но обошлось. Мама суп привезла и пирог.

— Ешьте, — строго сказала она. — А то возьму и выгоню вас отсюда.

Мы ели. Удивительно, но вкусно было, и суп, и пирог… И стыдно — Катя там с раскрытой грудной клеткой, а мне вкусно… Сенька тоже ел, слава богу, и ел с аппетитом, не я один такой бессовестный. Мама смотрела на нас подперев щеку ладонью, во взгляде — буквально вековая мудрость.

— Молодцы, — похвалила она. — И полы помыли, и покушали… ты бы в пятнадцать лет так себя вёл, цены бы тебе не было…

— Никогда не поздно, — ответил я, и на время посмотрел, операция шла уже больше трех часов.

— Я поеду пока домой, бульон сварю… Катьке вашей после операции наверное ничего, кроме бульона нельзя будет. И компотик ещё сварю, компотик наверное можно…

Я даже голову поднял, посмотрел на маму не веря.

— Ты… значит ты думаешь, все хорошо будет?

— А как же иначе?

Мама улыбнулась, и ушла. Компот варить и бульон. А я вдруг зацепился за её слова… И правда, как Катька умрёт, если ей тут уже бульон сварили? Это было бы с её стороны крайне непорядочно… И если мама сказала, что все будет хорошо, значит, так и будет….

— Будет, — подтвердил Сенька мои мысли. — Господи, как же сложно не бухать в такие моменты… я бы даже на спирт медицинский согласился… Пошли курить.

Спустя пять сигарет и энное количество минут молчания я перестал смотреть на часы. Ибо казалось, что час прошёл, а по факту пять минут. Занимательная математика в действии. Мне стало казаться, что операция будет длиться вечность, что этот день никогда не закончится. Самое страшное, что очень спать хочется. Вдруг я усну, а в это время Катя умрёт? Голова стала чугунной, неподъемной, глаза закрываются, встаёшь, ходишь по коридору вперёд назад чтобы не уснуть… Впору снова полы мыть, лишь бы не ждать…

— Ну все, — раздался голос, я вскинул голову. — Увезли вашу красавицу в реанимацию.

Я даже не поверил — не глюки ли? Как так, столько ждали, и уже все? Но врач, вполне живой и материальный стоял напротив, вид только уставший, а так точно не галлюцинация.

— Живая?

— Мёртвых мы в морг отвозим, а не в реанимацию.

А у самого глаза смеются. Наверное, он счастлив, что сегодня в очередной раз обманул смерть. Я просто рад, что все закончилось. Я перегорел, во мне даже счастья нет, я знаю, что оно придёт после, пока только облегчение, что все закончилось, что Катька живая…

— Я даже не верю, — говорит Сенька, когда мы смотрим на Катьку через застекленную дверь. — Хочется пойти ей пульс проверить.

Я мучился тем же желанием, оставалось надеяться, что мониторы не врут, что сердце бьётся, и давление, пусть и низкое, но наличествует. Теперь хотелось, чтобы Катя скорее проснулась, вот тогда я точно поверю, что все позади.

От наркоза Катя отходила долго. В палату нас не пускали категорически, и мы понимали — вот сейчас лучше уступить. Иногда Катька стонала тихо, у меня душа в пятки уходила, вскакивал, заглядывал в стекло — бьётся Лялькино сердце, бьётся! И бежал за врачом, за медсестрой, чтобы проверила, точно ли все хорошо… Иногда она шептала что-то беззвучно, слов уловить не удавалось. Когда наркоз почти прошёл, пыталась встать, причём я видел, что она буквально ничего ещё не соображает. За доли секунд меня захлестнул страх, вот, встанет, я не успею, швы разойдутся, кровотечение… Сенька дёрнулся вперёд вместе со мной, но оказалось не нужно — Катька вообще к постели пристегнута… А на нас медсестра наорала.

— Нельзя, — кричала она. — У нас стерильность полная! Честное слово, я сейчас полицию вызову… Ей сейчас мощные препараты колят, которые убивают иммунитет, чтобы сердце не отторгнулось. А вы знаете, сколько на вас заразы?

— Нет, — растерянно добавил Сенька. — Не знаем… мы не будем больше…

Чтобы нас пустили в палату, когда Катька очнется, мы оба приняли душ здесь же, в соседнем отделении. Нам даже одежду выдали, стерильную. Шапочки и повязки на глаза. Увидел бы Сеньку в таком виде раньше, уржался бы, а сейчас совсем не до смеха.

Катя очнулась к вечеру. Точнее, окончательно пришла в себя. Открыла глаза, посмотрела на нас мутным взглядом, попыталась улыбнуться. Я метнулся к бутылке с водой, в которую предусмотрительно трубка вставлена — попить разрешили совсем чуть-чуть. Катька делает один глоток, с трудом проглатывает воду и закрывает глаза.

— Сень, — зовёт она, сухим шелестящим голосом. — Сень…

Мне резануло по нервам, но я послушно отошёл в сторону. Сенька возле её постели на колени, гладит её руку… я отвернуться хочу и не могу.

— Сень, — снова повторила она. — Прости…

И слезинка из уголка закрытого глаза. Сеня замер на мгновение, потом наклонился вперед, поцеловал Катьку в самый кончик носа, и поднялся с пола.

— Я бухать пошёл, — сказал он. — Ты уж проследи, чтобы тут все хорошо….

Я не ушёл. Сил чтобы говорить у Катьки не осталось, но неважно, пусть молчит, я боюсь её слов. Ночью я притащил кушетку, поставил её как можно ближе к постели. Прибор отмеряющий Катькину жизнь теперь пикал прямо над моей головой, но так спокойнее — пусть пикает. Катя похоже спала, или просто не находила в себе сил или желания открывать глаза. Открыла лишь под утро, когда я снова высчитывал проценты — шансы на то, что сердце примется.

— Дим, — позвала она. — Я очень хочу кашлять, плакать и есть.

— Поплакать можно, — ответил я. — Кашлять нельзя, у тебя швы… и сердце новое. Потерпи. А есть… мама бульон принесла, я сейчас спрошу, можно или нет…

Бульон было можно, но совсем немного. Его она тоже через трубочку пила, маленькими глотками, после каждого останавливаясь отдохнуть. Сделала всего несколько и головой покачала — все. Я приглушил лампу, лёг на свою кушетку, жутко не удобную кстати. Так спать хотелось, а теперь словно отбило, лежишь, слушаешь, как пикают приборы, не дай бог засбоит.

— Дим, — снова прошептала Катька. — Ты мне ещё целого ребёнка должен.

Вот тогда я поверил, что все будет хорошо, а проценты… это всего лишь цифры.