Инженер из будущего

Глава 11 Гроза на западе

Пока Максим дни и ночи пропадал на стройке, пока Наталья обживала новую квартиру и привыкала к городской жизни, пока Ванятка бегал по двору с соседскими ребятишнями и с восторгом рассказывал всем, что его папа строит танки, — в далёкой Германии происходили события, которые через несколько лет перевернут жизнь миллионов людей. И Максим, единственный из всех, знал об этом. Знал точно, до мельчайших подробностей. Знал даты, имена, цифры. И эта ноша лежала на его плечах тяжёлым грузом, о котором он не мог рассказать никому.

Вечерами, когда Наталья засыпала, Максим часто лежал без сна, глядя в потолок и думая о том, что происходит там, на западе. В его памяти всплывали учебники истории, документальные фильмы, рассказы ветеранов. Он знал эту эпоху так, словно прожил её сам. И теперь, оказавшись в самом её сердце, он наблюдал за тем, как разворачивается трагедия, которую нельзя остановить.

1935 год. Год, который стал переломным для нацистской Германии. Год, когда Гитлер окончательно сбросил маску умеренности и начал действовать открыто, нагло, не считаясь ни с какими международными договорами.

Зима в Германии выдалась холодной, но в партийных кругах было жарко. Адольф Гитлер, чувствуя свою растущую силу, готовился к решительным действиям. Он уже два года находился у власти, и за это время успел многое: уничтожил оппозицию, подчинил себе все сферы жизни, начал перевооружение армии. Но этого было мало. Ему нужна была война. Война, которая даст Германии жизненное пространство на востоке, о котором он писал в запрещенной книге. И для этой войны нужна была армия, нужны были танки, самолёты, пушки. И нужна была единая нация, сплочённая вокруг фюрера и очищенная от внутренних врагов.

Главным врагом были евреи. Гитлер ненавидел их с маниакальной страстью, приписывая им все беды Германии — поражение в Первой мировой войне, экономический кризис, распространение коммунизма. Эта ненависть была не просто личной причудой, а основой нацистской идеологии. И к 1935 году она начала принимать законодательные формы.

В начале года, 30 января, Гитлер выступил в рейхстаге с речью, в которой в очередной раз обвинил евреев во всех смертных грехах. Он говорил о «международном еврействе», которое якобы стремится уничтожить Германию, и призывал к «расовой гигиене». Речь транслировалась по радио, и миллионы немцев слушали её, затаив дыхание. Многие верили. Многие аплодировали. Многие предпочитали молчать.

В феврале по Германии прокатилась волна новых ограничений. Евреям запретили вывешивать немецкие флаги, их увольняли с государственной службы, им запрещали вступать в браки с арийцами. Всё это делалось под видом «защиты немецкой чести».

Но Гитлер понимал, что нужен не просто набор указов, а стройная законодательная система, которая раз и навсегда определит, кто есть кто в Третьем рейхе. Кто имеет право называться немцем, а кто — лишь «подданный», лишённый всех прав. Эта система должна быть юридически безупречной, чтобы никакой суд не мог оспорить её. И он поручил разработать её своим юристам.

Тем временем в Германии кипела жизнь. Строились автобаны, маршировали колонны штурмовиков, гремели оркестры на партийных съездах. Безработица сокращалась, экономика оживала — во многом благодаря военным заказам. Люди начинали верить, что Гитлер действительно вытащил страну из пропасти. Они не замечали, или не хотели замечать, что за этим благополучием стоит подготовка к большой войне.

16 марта 1935 года произошло событие, которое потрясло Европу. Гитлер объявил о введении всеобщей воинской повинности. Это был прямой вызов Версальскому договору, который ограничивал немецкую армию ста тысячами человек и запрещал призыв. Франция и Британия выразили протест, но никто не решился применить силу. Гитлер понял: ему всё позволено.

Вермахт, как теперь назывались вооружённые силы Германии, начал стремительно расти. Создавались новые дивизии, строились танки и самолёты, хотя по Версальскому договору Германии запрещалось иметь танковые и военно-воздушные силы. Гитлер лично курировал программу перевооружения, встречался с генералами, промышленниками, инженерами. Он торопил их: время работает против нас, надо успеть, пока западные державы не опомнились.

Летом 1935 года насилие против евреев усилилось. Штурмовики громили магазины, избивали прохожих, оскверняли синагоги. Это вызывало беспокойство даже в самом нацистском руководстве: слишком явные погромы могли испортить международный имидж Германии накануне Олимпийских игр, которые должны были пройти в Берлине в 1936 году. Гитлер приказал временно придержать «стихийные» выступления, но дал понять, что готовит нечто большее.

В августе, готовясь к Олимпиаде, нацисты постарались убрать с улиц явные признаки антисемитизма. Убрали таблички «Евреям вход воспрещён», приглушили пропаганду. Мир должен был увидеть цветущую, мирную, гостеприимную Германию. Но за этим фасадом продолжалась работа по созданию расовых законов.

В начале сентября 1935 года в Нюрнберге открылся очередной съезд нацистской партии. Гитлер назвал его «съездом свободы» — имея в виду свободу от оков Версаля. Съезд был обставлен с невиданной помпой: факельные шествия, парады, оркестры, многотысячные толпы, скандирующие Гитлер, стоя в открытом автомобиле, принимал парады, произносил речи, позировал кинооператорам. Всё это снималось для документального фильма.

Но главное событие происходило за закрытыми дверями. Гитлер поручил своим юристам в срочном порядке, буквально за несколько дней, разработать законы, которые юридически оформят расовую политику нацистов. Он торопил их: законы должны быть готовы к 15 сентября, к заключительному заседанию рейхстага, которое проходило в Нюрнберге в рамках съезда.

Работа кипела. Юристы корпели над формулировками, пытаясь дать точное определение тому, кто считается евреем, а кто — арийцем. Это было непросто: в Германии жили сотни тысяч людей со смешанным происхождением, дети от смешанных браков, люди, чьи предки приняли христианство поколения назад. Как быть с ними?.

Сам Гитлер метался между разными вариантами, не в силах принять окончательное решение. Он то склонялся к жёсткой линии — считать евреем любого, у кого хоть один еврейский предок, то смягчал позицию, опасаясь, что слишком суровые законы оттолкнут потенциальных союзников за границей. В конце концов он предоставил решать юристам, лишь задав общее направление: законы должны защитить немецкую кровь от смешения с низшими расами.

15 сентября 1935 года. Нюрнберг. Зал заседаний рейхстага, переполненный депутатами в коричневой форме. На трибуне — Адольф Гитлер. Он говорит о величии Германии, о необходимости защитить нацию от вырождения, о чистоте крови. В зале — гробовая тишина, только изредка её прерывают возгласы одобрения.

Затем он объявляет о принятии двух законов, которые войдут в историю как Нюрнбергские расовые законы.

Первый — «Закон о гражданстве рейха». Он делил всех жителей Германии на две категории: граждан и подданных. Гражданином мог быть только тот, кто имел «немецкую или родственную кровь». Евреи, цыгане, чернокожие лишались гражданства и становились просто подданными, не имеющими политических прав. Они не могли голосовать, занимать государственные должности, служить в армии. Фактически они превращались в людей второго сорта в собственной стране.

Второй — «Закон об охране немецкой крови и немецкой чести». Он запрещал браки и внебрачные отношения между евреями и немцами. Евреям запрещалось нанимать прислугу из немок моложе 45 лет. Им запрещалось вывешивать немецкий флаг. Нарушителей ждало тюремное заключение.

Законы были приняты единогласно. Депутаты встали и прокричали Гитлеру. Никто не возражал, никто не вышел из зала. Германия сделала ещё один шаг к пропасти.

После принятия законов началась кропотливая работа по их толкованию и применению. Нужно было определить, кто именно подпадает под действие законов. Юристы ввели понятие «мишлинг» — человек со смешанным происхождением. В зависимости от количества еврейских предков мишлинги делились на категории: полные евреи, полуевреи, четверть-евреи. Для каждой категории были свои правила. Например, полуевреи могли сохранить гражданство, если они не состояли в браке с евреями и не исповедовали иудаизм. Но на практике их жизнь становилась невыносимой.

Особенно жёстко преследовались так называемые «расовое осквернение» — интимные отношения между евреями и немцами. Гестапо и полиция активно выявляли такие случаи, возбуждали дела, сажали в тюрьмы. Суды, следуя указаниям сверху, выносили суровые приговоры. Иногда достаточно было простого поцелуя, чтобы получить два года тюрьмы.

В последующие месяцы, после принятия Нюрнбергских законов, по Германии прокатилась волна новых репрессий. Еврейских судей и прокуроров отстраняли от должности, еврейских врачей лишали права лечить немцев, еврейских учителей увольняли из школ. Евреев выгоняли из театров, кино, ресторанов, парков, библиотек. Им запрещали покупать газеты, слушать радио, держать домашних животных. Их имена стирали с памятников павшим в Первую мировую войну.

В октябре 1935 года вышел указ, предписывающий еврейским кинопредпринимателям продавать свои кинотеатры. В ноябре еврейские чиновники, ещё остававшиеся на службе, были окончательно уволены. В декабре начались массовые увольнения евреев из частных компаний.

Но преследовались не только евреи. Под действие расовых законов подпадали и цыгане, которых нацисты считали «асоциальными элементами» и «расово неполноценными». Их также лишали гражданства, запрещали браки с немцами, отправляли в концлагеря. К 1935 году в Германии уже действовало несколько концентрационных лагерей — Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен. Туда отправляли политических противников, «асоциальных элементов», гомосексуалов, а теперь и «расовых преступников».

В ноябре 1935 года вышло дополнение к Нюрнбергским законам, окончательно определявшее, кого считать евреем. Евреем признавался любой, у кого хотя бы трое из четырёх дедушек и бабушек были евреями. Полуевреи, имевшие двух еврейских предков, подлежали особым правилам: если они состояли в браке с евреем или исповедовали иудаизм, они тоже считались евреями. Если нет — могли считаться мишлингами первой степени, с ограниченными правами. Четверть-евреи с одним еврейским предком имели больше прав, но всё равно считались «подозрительными».

Эта бюрократическая машина работала без сбоев. Тысячи людей заполняли анкеты, доказывая своё арийское происхождение, предъявляя свидетельства о рождении, браке, крещении. Те, кто не мог доказать, теряли работу, имущество, права, свободу. Многие пытались эмигрировать, но это было сложно: западные страны не спешили принимать беженцев, а нацисты обкладывали эмиграцию огромными налогами, забирая почти всё имущество.

В то время как Германия погружалась во мрак расизма и милитаризма, в далёком Красноярске Максим Егоров строил свой цех. Он не знал всех этих подробностей — газеты в СССР писали о Германии скупо, в основном о классовой борьбе и зверствах фашистов. Но он знал главное: через шесть лет начнётся война. Чудовищная, страшная, унесшая миллионы жизней. И он должен сделать всё, чтобы его страна встретила её во всеоружии.

Вечером, возвращаясь со стройки, он часто останавливался на мосту через Качу и смотрел на запад. Туда, где за тысячи километров, в Нюрнберге, Берлине, Мюнхене, принимались законы, ковалось оружие, маршировали колонны. Там готовилась буря, которая обрушится на его новую родину. На Наталью, на Ванятку, на всех этих людей, которые сейчас просто живут, работают, любят, не зная, что их ждёт.

— Ты чего застыл? — Наталья подходила сзади, кутаясь в платок. — Простынешь ведь. Иди в дом.

— Иду, — отвечал он, обнимая её. — Задумался просто.

— О чём?

— О будущем.

— Хорошее будет будущее, — говорила она, прижимаясь к нему. — Ты же строишь. И я с тобой. И Ванька. Всё будет хорошо.

— Будет, — отвечал он. — Обязательно будет.

Но в глубине души он знал: хорошо будет не скоро. И не для всех. И только от таких, как он, зависит, выживет ли страна в этой мясорубке.

Он шёл в дом, ужинал, играл с Ваняткой, ложился с Натальей. А перед сном, когда она уже засыпала, он снова думал о Германии. О Гитлере, который сейчас, может быть, стоит у окна своей резиденции в Берлине и смотрит на ночной город, вынашивая планы мирового господства. О миллионах людей, которые скоро погибнут. О том, что он, Максим Егоров, инженер из будущего, должен сделать всё возможное и невозможное, чтобы приблизить победу.

Он засыпал с этой мыслью. И просыпался с ней. И шёл на стройку, где рос цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки. Танки, которые пойдут на запад. Навстречу той самой грозе.

В Германии тем временем год подходил к концу. 30 ноября 1935 года Гитлер выступил с очередной речью, в которой объявил, что Германия будет защищать свою честь и свои права любыми средствами. Он снова говорил о еврейской угрозе, о большевизме, о необходимости перевооружения. Толпа ревела от восторга.

В декабре были обнародованы инструкции по применению Нюрнбергских законов. Евреев обязали сдать все драгоценности и произведения искусства. Им запретили менять фамилии и имена. В паспортах начали ставить штамп «J» — Jude, еврей. Это делалось для того, чтобы их легко можно было опознать при попытке эмиграции.

Концентрационные лагеря пополнялись новыми узниками. В Дахау, Заксенхаузене, Лихтенбурге сидели тысячи людей — коммунисты, социал-демократы, профсоюзные активисты, священники, просто неугодные. Официально их называли «защитными арестантами». Никто не имел права задавать вопросы об их судьбе. Гестапо действовало без суда и следствия, по личным указаниям Гиммлера.

А в стране продолжались праздники, парады, факельные шествия. Нацистская пропаганда работала круглосуточно: радио, газеты, кинохроника внушали немцам, что они — избранная раса, что их ждёт великое будущее, что фюрер ведёт их к победе. И многие верили. Слишком многие.

Новый год, 1936-й, Германия встречала с надеждой. Гитлер обещал великие свершения, и они не заставили себя ждать. Уже в феврале гестапо получило широкие внесудебные полномочия. В марте немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область, окончательно похоронив Версальский договор. В июне Гиммлер стал главой всей немецкой полиции. В июле началась гражданская война в Испании, и Гитлер отправил туда легион «Кондор» — испытывать новое оружие. В августе в Берлине открылись Олимпийские игры, ставшие триумфом нацистской пропаганды. В октябре был подписан договор с Италией, оформивший «ось Берлин-Рим». В ноябре — Антикоминтерновский пакт с Японией.

Мир катился к войне. И никто не мог его остановить.

А Максим строил. Строил цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки Т-34 — машины, которые станут легендой Второй мировой. Танки, которые остановят ту самую Германию, которая сейчас ликовала на своих факельных шествиях.

Он не знал, сможет ли изменить историю. Но знал точно: он сделает всё, что в его силах. Ради Натальи. Ради Ванятки. Ради всех, кто будет стоять насмерть в сорок первом.