Инженер из будущего

Глава 5 Мастерская

Ночь прошла беспокойно. Максим ворочался на сеновале, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной и собственным мыслям. Завтра — первый рабочий день. Не на «Красмаше» с его современными станками и компьютерным управлением, а в колхозной мастерской 1935 года. Что его там ждёт? Ржавые инструменты, сломанная техника, люди, которые не понимают и половины того, что он знает? Или, наоборот, благодатная почва для применения его навыков?

Мысли перескакивали на Наталью. Её лицо, её руки, её глаза, полные слёз и надежды. Она прижимала его руку к своей щеке, и в этом жесте было столько доверия, столько тепла, что у Максима до сих пор сжималось сердце. Он не знал, правильно ли всё делает. Не знал, имеет ли право ввязывать её в свою сумасшедшую историю. Но отступить уже не мог.

Утром Дорофеич разбудил его затемно.

— Вставай, Сергеич. Работничкам полагается раньше всех вставать, позже всех ложиться да спину не разгибать.

Максим спустился с сеновала, плеснул в лицо ледяной водой из ведра, натянул ватник. Дорофеич уже хлопотал у печи, доставая чугунок с кашей.

— Ешь плотно. До обеда не скоро кормить будут, а работать много.

Каша была перловая, с салом, наваристая, жирная. Максим умял две миски, запил кипятком с мятой и вышел на крыльцо. Рассвет только занимался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Мороз пощипывал щёки, но было терпимо.

— Мастерская за правлением, — напомнил Дорофеич. — Иди прямо по улице, мимо Наташкиного дома, там увидишь.

Максим кивнул и зашагал по скрипучему снегу. Проходя мимо дома Натальи, невольно замедлил шаг. В окнах было темно, но из трубы вился дымок — значит, уже топила печь, вставала. Он представил, как она сейчас хлопочет, будит Ванятку, собирает его в садик, и на душе стало тепло.

— Не отвлекайся, — сказал он себе и прибавил шагу.

Мастерская оказалась длинным бревенчатым сараем с покосившейся крышей и парой маленьких окон, затянутых мутным стеклом. Рядом стояло правление колхоза — такой же бревенчатый дом, только побольше и с крыльцом.

Максим толкнул дверь мастерской. Внутри было темно, пахло машинным маслом, ржавчиной, гарью и ещё чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Он постоял на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.

То, что он увидел, повергло его в уныние.

Вдоль стен стояли какие-то агрегаты — тракторные двигатели, колёса, рамы, кучи железного хлама. В углу возвышался скелет грузовика, судя по всему, полуторки, без колёс и без кабины. На верстаке, занимавшем центр помещения, громоздились груды инструментов — ржавых, сломанных, перекрученных. Молотки без рукояток, ключи без губок, зубила со сбитыми жалами. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и маслянистой грязи.

— Есть кто? — крикнул Максим в темноту.

В ответ послышалось какое-то шевеление в дальнем углу, потом кашель, и из-за груды металлолома вылез человек. Тощий, небритый, в промасленной телогрейке и рваных валенках. Он щурился на свет и почёсывал всклокоченную голову.

— Ты кто такой? — спросил он сиплым голосом. — Рано ещё. Председатель только через час придёт.

— Я Максим. Новый работник. Меня вчера председатель нанял.

— А, новый, — мужик зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ну, заходи. Я Федотыч, мастер здесь. Точнее, что от мастера осталось.

Он махнул рукой и побрёл к верстаку, по пути споткнувшись о какую-то железяку и выругавшись матом.

Максим подошёл ближе. Федотыч сел на табуретку, достал кисет и начал свертывать цигарку. Руки у него дрожали.

— Ты, это, не смотри, что бардак, — сказал он, заметив взгляд Максима. — Запчастей нет, инструмент плохой, люди неучёные. А требуют, чтобы работало. Как хочешь, так и работай. Я уже третий год тут, и всё никак.

— А техника какая есть? — спросил Максим, оглядывая нагромождение железа.

— Трактора — два «Фордзона», один «СТЗ», грузовик полуторка, но он убитый совсем, молотилка, веялки, сеялки. Всё старьё, всё чинить надо. Механиков нет. Я один, да и то, сам видишь, — он ткнул дрожащей рукой в свою грудь. — Пью, парень. Пью, потому что тошно. Не могу я это всё один. А председатель каждый день ругается: «Федотыч, трактор встал, Федотыч, молотилка сломалась». А я что? Я не бог.

Максим смотрел на него и чувствовал не злость, а жалость. Загнанный человек, который пытается делать невозможное и медленно спивается от безнадёжности.

— Понял, — сказал Максим. — Давай так, Федотыч. Ты не пей сегодня. Я попробую разобраться. Если получится — вместе работать будем. Если нет — я уйду. Договорились?

Федотыч посмотрел на него с сомнением.

— Молодой ты больно. И руки у тебя… нерабочие вроде. Городской?

— Городской, — кивнул Максим. — Но руки рабочие. Ты не смотри, что не в мозолях. Я с техникой всю жизнь.

— Ну, смотри, — Федотыч глубоко затянулся, закашлялся. — Ладно. Попробуй. Мне терять нечего. Если председатель узнает, что я пьяный вчера был… выгонит к чёрту. А куда я пойду? Старый я, никому не нужный.

Максим снял ватник, повесил на гвоздь, закатал рукава. Рука с узором заныла, но он привык уже не обращать внимания.

— Давай смотреть, что у нас есть.

Первым делом он взялся за инструмент. Перебрал всё, что лежало на верстаке и вокруг него. Молотки без топорищ — топорища можно выточить новые из подходящей древесины. Ключи с сорванными гранями — если грани совсем убиты, то только в переплавку, но кое-что ещё можно подточить напильником. Напильники, кстати, были — старые, сточенные, но рабочие. Зубила — наточить. Плоскогубцы — разжать, смазать.

Он работал молча, сосредоточенно, как работал всегда. Федотыч сначала смотрел на него с недоверием, потом с интересом, потом с удивлением.

— Ишь ты, — пробормотал он, когда Максим за полчаса привёл в порядок дюжину ключей. — Ловко у тебя получается. Где учился-то?

— В институте, — коротко ответил Максим. — И на практике.

— Институт, — Федотыч покачал головой. — У нас тут институтских не бывало. Ты, парень, случаем не из бывших? Не из дворян?

— Нет, — улыбнулся Максим. — Из рабочих.

К десяти утра в мастерской стало светлее — Максим отскрёб окна от вековой грязи, и солнечный свет наконец-то проник внутрь. Картина открылась ещё более печальная, чем в полумраке. Стены в подтёках, пол в масляных лужах, в углах кучи мусора.

— Это надо убирать, — сказал Максим. — Где лопата, метла?

— Да есть где-то, — Федотыч почесал затылок. — Только… не до уборки было.

— Теперь будет.

Максим нашёл лопату, метлу, начал выгребать мусор наружу. Через час перед мастерской выросла приличная куча ржавых железяк, битого стекла, гнилых досок и прочего хлама. Федотыч помогал, хоть и кряхтел, но старался.

Когда они закончили с уборкой, Максим приступил к осмотру техники.

«Фордзоны» — американские тракторы, которые поставлялись в СССР в двадцатые годы. Максим видел такие только на картинках в учебнике истории. Один стоял почти целый, только карбюратор снят и валялся рядом на полу. Второй был разобран до состояния «что где лежит — неизвестно».

«СТЗ» — сталинградский трактор, копия того же «Фордзона», но уже наша, советская. Этот выглядел получше, но двигатель не крутился — видимо, заклинило.

Полуторка — ГАЗ-АА. Знаменитый грузовик, который делали до войны и во время войны. Этот экземпляр был без колёс, без кабины, с проржавевшей рамой и двигателем, разобранным на запчасти.

— На ходу что-нибудь есть? — спросил Максим.

— Один «Фордзон» вроде работает, — сказал Федотыч. — Но капризный, сука. То зажигание барахлит, то масло гонит. Я с ним замучился.

Максим подошёл к «Фордзону», который выглядел более-менее целым. Открыл капот (вернее, откинул боковую крышку), заглянул внутрь. Двигатель был простой, как три копейки. Четыре цилиндра, карбюратор, магнето. Никакой электроники, никаких датчиков. Только механика и электрика самого примитивного уровня.

— Заводили когда последний раз? — спросил он.

— Да недели две назад. Чихал, но заводился. Потом заглох и больше не встал.

Максим начал проверку. Свечи — закопчены, зазор неправильный. Провода — потрескались, кое-где оголены. Магнето — искра слабая, явно конденсатор дохлый. Карбюратор — засорён, поплавок залипает.

— Понял, — сказал он. — Лечится. Федотыч, у нас запчасти какие-нибудь есть? Свечи, провода, прокладки?

— Были, да все вышли, — вздохнул тот. — В городе надо заказывать, а денег нет. Председатель говорит: сами чините, из чего есть.

Максим задумался. В его времени это была бы проблема на пять минут — заказал бы в интернете, курьер привёз бы на следующий день. Здесь… Здесь нужно было выкручиваться из подручных материалов.

— Ладно, — сказал он. — Свечи можно почистить и отрегулировать. Провода — заизолировать чем-нибудь. Магнето разберём, посмотрим. А карбюратор я промою. Бензин есть?

— Есть. Немного.

— Давай.

Он работал, не разгибаясь. Федотыч подавал инструменты, смотрел, мотал на ус. Максим чистил свечи мелкой наждачкой, выставлял зазоры, изолировал провода кусками старой резины, разобрал магнето, протёр контакты, подогнул пружинки. Карбюратор промыл в бензине, продул все жиклёры ртом (другого способа не было), собрал обратно.

Часа через два он вытер руки ветошью и оглядел результат.

— Попробуем завести.

Федотыч крутанул заводную рукоятку. Раз, другой, третий. Двигатель чихнул, выбросил клуб чёрного дыма и затарахтел. Неровно, с перебоями, но затарахтел.

— Работает! — заорал Федотыч. — Чёрт возьми, работает!

Максим улыбнулся, слушая знакомый с детства звук работающего двигателя. Для него это была музыка. Для Федотыча — чудо.

— Ну ты даёшь, парень! — Федотыч хлопал его по плечу, чуть не плача от радости. — Я с ним две недели мучился, а ты за два часа сделал!

— Это только начало, — сказал Максим. — Долго он так не проработает. Надо свечи новые, провода, конденсатор в магнето. Но пахать на нём можно.

— Председатель будет доволен, — Федотыч вытер слезящиеся глаза. — У нас сев скоро, трактор каждый на счету.

Он хотел ещё что-то сказать, но дверь мастерской распахнулась, и на пороге появился председатель. Тот самый, что вчера приходил — в кожаном пальто и кубанке. За ним маячил Силантий с наглой рожей.

— Что за шум? — председатель прищурился, глядя на тарахтящий трактор. — Федотыч, ты что, самогонки нажрался и решил трактор спалить?

— Никак нет, товарищ председатель! — Федотыч вытянулся по струнке. — Вот, новый работник наш, Максим, двигатель запустил. «Фордзон» ожил.

Председатель подошёл к трактору, обошёл вокруг, заглянул под капот. Двигатель тарахтел, чуть дымил, но работал.

— Ишь ты, — сказал он с уважением. — А ну, заглуши.

Максим перекрыл подачу топлива, двигатель чихнул в последний раз и затих.

— Твоя работа? — председатель посмотрел на Максима.

— Моя, — кивнул тот. — Но это временное решение. Запчастей нет, пришлось из того, что есть.

— А что нужно? — председатель достал блокнот и карандаш.

Максим перечислил: свечи, провода высоковольтные, конденсатор для магнето, прокладки, масло, бензин, смазку. Председатель записывал, кивал.

— В город поедет завтра наша подвода. Закажем, что скажешь. А ты, значит, в технике разбираешься?

— Разбираюсь, — Максим говорил спокойно, без хвастовства. — Могу и другие трактора посмотреть. И полуторку, если надо.

— Полуторку, — председатель поморщился. — Та полуторка уже три года как не ездит. Её только на металлолом.

— Можно попробовать, — сказал Максим. — Если рама целая, двигатель можно перебрать.

Председатель посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты кто такой, парень? Откуда у тебя такие знания?

Максим внутренне напрягся, но вида не подал.

— Учился. В городе. На инженера.

— Инженер, значит, — председатель хмыкнул. — А к нам зачем? В деревню, в грязь?

— К дяде приехал, — напомнил Максим легенду. — А там видно будет. Мне всё равно, где работать. Главное, чтобы дело было.

Силантий, стоявший за спиной председателя, скривился, но промолчал.

— Ну, смотри, — председатель убрал блокнот. — Если дело пойдёт, я тебя пристрою. И паспорт сделаем, и прописку. А пока работай. Федотыч, ты помогай ему, а не пей. Я проверять буду.

— Всё сделаем, товарищ председатель, — закивал Федотыч.

Председатель ушёл, уведя с собой Силантия. Тот на прощание зыркнул на Максима злобно, но ничего не сказал.

— Ну, парень, — Федотыч выдохнул, — ты меня спас. Если бы не ты, выгнал бы он меня. А теперь видишь? Трактор работает. Я снова человек.

— Рано радоваться, — сказал Максим. — У нас тут работы — непочатый край. Давай второй «Фордзон» смотреть. И «СТЗ». И полуторку.

— Давай, — Федотыч потирал руки. — Я за тобой, как за каменной стеной. Ты главное, говори, что делать.

День пролетел незаметно. Максим разобрал второй «Фордзон», определил, какие детали нужны для его сборки, составил список. Потом занялся «СТЗ» — там оказалось заклинило поршень из-за того, что масло давно не меняли. Пришлось разбирать двигатель, выбивать поршень, чистить цилиндр. Федотыч помогал, подавал инструменты, таскал тяжёлое, и к вечеру они оба вымотались так, что еле держались на ногах.

Но работа двигалась. В мастерской стало чисто, инструмент разложен по местам, запчасти рассортированы. Максим даже нашёл несколько ящиков с новыми деталями, которые Федотыч завалил хламом и забыл про них.

— Вот это да! — Федотыч всплеснул руками, когда Максим извлёк на свет божий коробку с новыми подшипниками и поршневыми кольцами. — Я и забыл, что их привозили года два назад. Всё искал, искал…

— Надо навести порядок, — сказал Максим. — Всё подписать, разложить, чтобы знать, что есть. Тогда и работать легче.

— Сделаем, — пообещал Федотыч.

Когда солнце начало клониться к закату, Максим собрался уходить. Федотыч задержал его у двери.

— Слушай, Максим, — сказал он тихо. — Ты это… спасибо тебе. Я ведь и правда пил от безысходности. А теперь вижу — дело может пойти. Если ты будешь работать, и я брошу. Даю слово.

— Давай, Федотыч, — Максим хлопнул его по плечу. — Вместе справимся.

Он вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лицо после спёртой атмосферы мастерской. На западе догорал закат, небо было розовым и чистым. Максим глубоко вздохнул и почувствовал, как усталость разливается по телу приятной тяжестью.

Ноги сами понесли его к дому Натальи.

Она ждала его на крыльце, кутаясь в большой пуховый платок. Увидев его, улыбнулась и помахала рукой.

— Максим! Я ужин приготовила. Думала, может, зайдёте?

— Зайду, — сказал он и вдруг понял, что очень хочет зайти. Не есть, а просто быть рядом с ней.

В избе было тепло и пахло пирогами. Ванятка уже спал в своей кроватке в углу, утомлённый дневными играми. Наталья накрыла на стол — картошка с мясом, солёные грибы, пироги с капустой, чай с мятой.

— Садитесь, Максим. Рассказывайте, как прошёл день.

Он сел, принялся за еду и рассказывал. Про мастерскую, про Федотыча, про трактор, который завёлся, про председателя, про Силантия. Наталья слушала, подперев щёку рукой, и глаза её светились.

— Вы молодец, — сказала она, когда он закончил. — Я знала, что у вас получится. Вы всё можете.

— Не всё, — усмехнулся Максим. — Но технику могу.

Они помолчали. В избе было тихо, только потрескивала лучина в светце (керосин экономили, жгли лучину). Тени плясали на стенах, создавая уютный полумрак.

— Наталья, — сказал Максим, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я хочу вам сказать…

Она подняла на него глаза.

— Что, Максим?

— Я… — он запнулся. Слова давались тяжело. В его времени всё было проще — написал сообщение, позвонил, договорился о свидании. А здесь, глядя в эти глаза, он терялся. — Я очень рад, что встретил вас. И Ванятку. Вы для меня… стали близкими.

Она покраснела, опустила глаза.

— Вы хороший человек, Максим. Добрый. Надёжный. Нам с Ваней таких не хватало.

— Я буду рядом, — сказал он. — Если вы позволите.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Позволю.

Он протянул руку, и она вложила в неё свою ладонь. Маленькую, мозолистую, тёплую. Он поднёс её к губам и поцеловал. Она вздрогнула, но руку не отняла.

— Максим…

— Наташа.

Она улыбнулась новому, непривычному обращению.

— Меня так никто не называл. Только мама в детстве.

— А я буду, — сказал он. — Если хочешь.

— Хочу.

Они сидели, держась за руки, и молчали. В этом молчании было больше, чем в любых словах. Максим чувствовал, как от неё исходит тепло, как их дыхание сливается в ритме, как мир вокруг перестаёт существовать.

— Я боялась, — прошептала она. — После смерти мужа боялась всех мужиков. Думала, все как один — только своего хотят. А вы другой. Вы… настоящий.

— Я не святой, — усмехнулся Максим. — Я тоже хочу. Но не только. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы Ваня вырос хорошим человеком. Чтобы у вас было всё.

— У нас уже есть, — она посмотрела на спящего сына, на него, на этот бедный, но чистый дом. — Вы есть.

Он привлёк её к себе, и она прильнула, уткнувшись лицом ему в грудь. Он гладил её по голове, вдыхал запах волос — пахло дымом, хлебом и чем-то неуловимо родным.

— Страшно мне, Максим, — прошептала она. — Вдруг вы уйдёте? Вдруг Силантий напакостит? Вдруг председатель передумает?

— Не уйду, — твёрдо сказал он. — И Силантия не бойся. Я его не боюсь. И председатель не передумает. Я сделаю так, что без меня мастерская встанет. Тогда он меня никуда не отпустит.

Она подняла голову, посмотрела на него с надеждой.

— Правда?

— Правда.

Он поцеловал её в лоб. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась слезинка.

— Я так устала одна, — прошептала она. — Так устала…

— Теперь не одна.

Они сидели так долго, пока лучина не догорела и в избе не стало совсем темно. Тогда Максим встал.

— Поздно уже. Мне пора. Завтра на работу.

— Оставайтесь, — тихо сказала она. — Место есть. Ваня на печи спит, я на лавке лягу, а вы на кровати…

— Нет, — он покачал головой. — Не сейчас. Рано ещё. Я пойду.

Она не настаивала. Только взяла его за руку на пороге.

— Придёте завтра?

— Обязательно.

Он вышел в ночь. Мороз усилился, звёзды горели ярко, как алмазы. Максим шёл по скрипучему снегу и улыбался. Впервые за всё время, что он здесь, он чувствовал, что жизнь налаживается. Что есть ради чего просыпаться по утрам. Что есть к кому возвращаться вечером.

У дома Дорофеича его ждал старик.

— Ну что, Сергеич, загулял? — спросил он с хитрой усмешкой.

— В гостях был, — ответил Максим.

— У Наташки?

— У неё.

Дорофеич покивал, попыхивая самокруткой.

— Баба она хорошая. Правильная. Ты её не обижай.

— Не обижу, — пообещал Максим.

— Ну, и ладненько. Спи давай. Завтра снова вкалывать.

Максим забрался на сеновал, укрылся тулупом и долго смотрел в темноту, вспоминая сегодняшний день. Запах машинного масла и ржавчины. Тарахтение ожившего двигателя. Удовлетворение от сделанной работы. И её глаза. Тёплые, доверчивые, родные.

Он заснул с улыбкой, и впервые за долгое время ему ничего не снилось. Просто крепкий, спокойный сон человека, который знает, зачем просыпаться завтра.