Инженер из будущего

Глава 7 Весна

В начале марта случилось событие, которое изменило его статус в деревне.

Председатель пришёл в мастерскую с утра пораньше, хмурый, невыспавшийся. Федотыч как раз раздувал горн, а Максим колдовал над карбюратором очередного трактора.

— Егоров, — позвал председатель. — Выйди-ка, поговорить надо.

Максим вытер руки ветошью и вышел на улицу. Председатель стоял, курил цигарку, глядя куда-то вдаль.

— Слушай, — сказал он без предисловий. — Ты как, справляешься?

— Справляюсь, — осторожно ответил Максим. — А что?

— А то, — председатель глубоко затянулся. — У меня забот полон рот. Посевная на носу, а у меня ни одного толкового помощника. Секретарь — дурак дураком, учётчик — пьяница, агроном — старый, еле ноги таскает. А ты вон, гляжу, мужик башковитый. И технику знаешь, и с людьми ладить умеешь. Федотыч тебя нахваливает, мужики из бригад тоже спасибо говорят. Давеча сеялку починил — век не забудут.

Максим молчал, ожидая продолжения.

— Короче, — председатель решительно раздавил окурок валенком. — Будешь моим замом. По хозяйственной части. Чтобы вся техника работала, чтобы инвентарь был готов, чтобы люди не шатались без дела. И вообще — присматривай. Я один не справляюсь.

Максим опешил.

— Каким замом? Я же без документов почти…

— Документы сделаем, — отмахнулся председатель. — Я уже говорил с райкомом. Ты как беженец оформляешься, с запада приехал, документы потерял. Таких сейчас много. Пропишем, паспорт дадим, будешь как все.

— А если проверка? НКВД?

— А что НКВД? — председатель прищурился. — Ты враг, что ли? Работаешь, не пьёшь, людям помогаешь. Если враги так работают, пусть побольше таких врагов будет. Не бойся, я прикрою. У меня связи есть.

Максим задумался. Предложение было лестным и одновременно пугающим. С одной стороны, больше власти — больше возможностей что-то изменить, помочь людям. С другой — больше ответственности и больше риска. Но отказываться было нельзя. Председатель не из тех, кто любит, когда ему перечат.

— Согласен, — сказал Максим. — Спасибо за доверие.

— Вот и ладненько, — председатель хлопнул его по плечу. — Завтра приходи в правление, познакомлю с народом, бумаги оформим. А сегодня… сегодня можешь отдыхать. Заслужил.

Он ушёл, а Максим стоял и смотрел ему вслед. Зам председателя колхоза. В 1935 году. Человек из будущего, который становится частью этого мира. Ирония судьбы.

Федотыч, слышавший разговор из-за двери, вышел, сияя.

— Ну, Сергеич, с повышением! Я ж говорил, что ты далеко пойдёшь!

— Рано радоваться, — усмехнулся Максим. — Работы теперь ещё больше будет.

— А мы поможем, — Федотыч потирал руки. — Ты главное руководи, а мы уж исполним.

Вечером Максим пришёл домой с этой новостью. Наталья встретила его на крыльце, как всегда, с улыбкой, но, увидев его лицо, насторожилась.

— Что случилось? — спросила она. — Ты какой-то… другой.

— Случилось, — он обнял её, прижал к себе. — Меня председатель замом назначил.

Она отстранилась, заглянула в глаза.

— Замом? Это… это хорошо?

— Не знаю, — честно сказал Максим. — Это больше денег и продуктов. И больше риска. Теперь я на виду. Если что не так — спрос с меня.

Она помолчала, потом взяла его за руку.

— Пойдём в дом. Ванятка уже спит. Поговорим.

Они сидели за столом при свете коптилки. Наталья налила чай, подвинула пироги.

— Я горжусь тобой, — сказала она тихо. — Ты за два месяца столько сделал, сколько другие за год не делают. Тебя люди уважают. Это главное.

— А если меня заберут? — спросил Максим. — Если НКВД заинтересуется?

— Не заберут, — твёрдо сказала она. — Я не дам. Пойду к самому начальнику, скажу: он мой муж, отец моего ребёнка, работник от Бога. Пусть докажут, что он враг.

Максим посмотрел на неё с удивлением. В этой хрупкой женщине была такая сила, такая решимость, что он вдруг поверил: она действительно пойдёт и действительно защитит.

— Спасибо, — сказал он. — За всё спасибо.

— Не за что, — она улыбнулась. — Ты мой. А своих я не отдаю.

Он обнял её, и они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, слушая, как потрескивает лучина и посапывает на печи Ванятка.

На следующее утро Максим отправился в правление. Председатель встретил его радушно, познакомил с секретарём — тщедушным мужичком с вечно испуганными глазами, с учётчиком — красномордым детиной, от которого разило перегаром, и с агрономом — древним стариком с трясущейся головой, который, тем не менее, в агрономии разбирался отлично.

— Знакомьтесь, — сказал председатель. — Это Егоров Максим Сергеевич, мой новый зам по хозяйственной части. Прошу любить и жаловать.

Мужики смотрели на Максима с интересом и некоторым сомнением. Молод, слишком молод для такой должности. Но, видимо, слухи о его работе уже разошлись, поэтому вслух никто ничего не сказал.

— Задачи перед тобой, Егоров, стоят такие, — председатель развернул на столе карту колхозных угодий. — Посевная через полтора месяца. У нас три трактора, один грузовик (полуторка твоя, если успеешь), десять конных плугов, пять сеялок, три молотилки. Всё должно работать. Людей у нас — двести тридцать семь душ, из них мужиков — семьдесят, остальные бабы да дети. Запчастей нет, денег нет, времени нет. Как будешь выкручиваться — твоя забота.

Максим смотрел на карту и прикидывал. Техники мало, людей мало, времени мало. Но выхода нет. Надо делать.

— Понял, — сказал он. — Разрешите предложения?

— Давай.

— Первое: нужно организовать ремонтную бригаду из толковых мужиков. Федотыч будет старшим. Они займутся текущим ремонтом в полях, а я буду делать капитальный здесь, в мастерской.

— Добро.

— Второе: нужно собрать все запчасти, какие есть, и сделать учёт. Что есть — знать, чего нет — заказать заранее. Если денег нет, можно менять на зерно или на работу.

— Попробуем, — кивнул председатель.

— Третье: полуторку я к посевной сделаю. Обещаю.

— Вот это дело, — оживился председатель. — Если грузовик будет, мы горы свернём. Ладно, действуй. Вопросы ко мне — в любое время.

Максим вышел из правления с тяжёлой головой. Объём работы предстоял колоссальный. Но он не привык отступать.

Март пролетел в бешеном ритме.

Максим вставал в пять утра, пока Наталья ещё спала, тихо одевался и уходил. Возвращался затемно, когда Ванятка уже был уложен. Но Наталья никогда не ложилась без него. Ждала, готовила ужин, сидела с рукоделием у коптилки.

Работы в мастерской прибавилось. Теперь Максим не только чинил, но и руководил. Федотыч оказался на удивление толковым организатором, когда перестал пить. Он собрал бригаду из трёх мужиков, которые раньше числились в лодырях, а теперь, под его началом, работали как черти.

К середине марта полуторка ожила. Максим собрал двигатель, коробку, мосты, поставил самодельный кузов из досок, соорудил кабину — просто ветровой щиток и тент, но для начала сойдёт. Когда грузовик впервые завёлся и выехал из мастерской своим ходом, вся деревня сбежалась смотреть.

— Ездит! — кричали бабы. — Гляньте, ездит, родимый!

Председатель, прибежавший на шум, облазил грузовик со всех сторон, залез в кабину, посигналил (сигнала, правда, не было, просто покричал «би-би») и вылез с сияющим лицом.

— Ну, Егоров, — сказал он. — Проси чего хочешь.

— Ничего не надо, — улыбнулся Максим. — Работа моя.

— Ладно, — председатель хлопнул его по плечу. — Тогда получай премию. Продуктовый набор от колхоза. Заслужил.

И правда, на следующий день к дому Натальи подъехала подвода, сгрузили мешки: мука, крупа, сахар, масло, даже кусок мяса. Наталья всплеснула руками, когда увидела это богатство.

— Господи, да откуда столько? Это ж на полгода хватит!

— Премия, — сказал Максим. — За работу.

— Максим, это же… это же… — она не находила слов.

— Это наше, — сказал он. — И Дорофеичу отвезём часть. Он один, ему трудно.

Наталья кивнула, и они вместе пошли к старику. Дорофеич, увидев мешки, перекрестился.

— Спасибо, детки, — сказал он дрожащим голосом. — Не забываете старика. Царствие вам небесное при жизни.

— Вы нас не забывайте, — ответил Максим. — Приходите, если что надо.

— Приду, — пообещал Дорофеич.

Вечером того дня, когда Ванятка уснул, Наталья подошла к Максиму, обняла его со спины, прижалась.

— Ты даже не представляешь, что ты для нас сделал, — прошептала она. — Мы же бедствовали. Я работала, работала, а всё равно не хватало. А теперь… теперь у нас всё есть.

— Ещё не всё, — ответил он, поворачиваясь к ней. — Но будет.

Она подняла на него глаза, и в них была такая любовь, такая благодарность, что у него перехватило дыхание.

— Максим, — сказала она тихо. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — ответил он.

Она прильнула к нему, и они долго стояли, обнявшись, в темноте избы. А потом он взял её за руку и повёл в спальню.

Те вечера, когда Ванятка засыпал, стали для них священным временем. Максим научился чувствовать тот момент, когда мальчик окончательно проваливался в сон — дыхание становилось ровным, глубоким, и можно было не бояться, что он проснётся.

Наталья ждала. Она могла сидеть с рукоделием, делая вид, что занята, но Максим видел, как она поглядывает на него, как румянец заливает её щёки, как дрожат руки.

Они любили друг друга самозабвенно, жадно, словно каждый раз мог быть последним. Наталья оказалась удивительно страстной — в ней горел огонь, который она годами прятала под маской скромной вдовы. С Максимом она раскрывалась, становилась смелой, даже дерзкой.

Иногда они не могли дождаться ночи. Днём, когда Ванятка был в садике, а работа отпускала Максима пораньше, они встречались в избе, и тогда любовь их была торопливой, шумной, почти безумной.

Но чаще это случалось вечером. В темноте, при свете лучины или коптилки, они раздевали друг друга медленно, смакуя каждое мгновение. Максим изучил её тело досконально — каждую родинку, каждый изгиб, каждую точку, от прикосновения к которой она замирала и выгибалась.

— Ты меня такой сделал, — шептала она ему в плечо после. — Я и не знала, что так можно. Что так бывает.

— Так бывает, — отвечал он, гладя её по спине. — Когда любят.

— А ты правда любишь?

— Правда.

И она засыпала у него на груди, счастливая, удовлетворённая, умиротворённая.

Однажды, в конце марта, случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой. Ванятка, который, как оказалось, умел притворяться спящим, вдруг подал голос с печи в самый неподходящий момент:

— Мам, а чего вы там делаете?

Они замерли. Наталья покраснела так, что даже в темноте было видно.

— Спи, Ваня, — сказала она дрожащим голосом. — Мы ничего не делаем.

— А чего дядя Максим на тебе лежит?

Максим едва сдержал смех. Наталья зарылась лицом в подушку.

— Он… он меня греет, — нашлась она. — Холодно же.

— А-а, — протянул Ванятка и через минуту засопел уже по-настоящему.

Они долго потом хохотали в подушку, прижимаясь друг к другу.

— В следующий раз тише надо, — прошептала Наталья сквозь смех.

— Это ты громко, — парировал Максим.

— Я? Да я молчала!

— Молчала, но тяжело дышала.

Она шлёпнула его по плечу и снова прильнула.

К началу апреля Максим стал в деревне фигурой почти легендарной. О нём говорили бабы у колодца, мужики в курилке, даже дети — те таскались за ним, когда он проходил по улице.

— Егоров идёт! — кричали они. — Дядя Максим, а покажите, как трактор работает? А можно мы в грузовик залезем?

Он не прогонял детей. Наоборот, иногда останавливался, показывал что-нибудь интересное, давал покрутить руль в неработающей машине. Дети обожали его.

Ванятка ходил именинником. Его отец — не родной, конечно, но настоящий, живой, который с ним играет, учит забивать гвозди, рассказывает про тракторы. Мальчик светился от счастья.

Однажды, когда Максим вернулся с работы пораньше, он застал Наталью в слезах.

— Что случилось? — встревожился он.

— Ничего, — она вытирала слёзы фартуком. — Всё хорошо.

— Не ври. Говори.

Она помолчала, потом выдохнула:

— Силантий приходил.

Максим напрягся.

— Что ему надо?

— Говорил, что я шлюха, что с мужиком живу без венца, что Ванька растёт без отца, а теперь чужой дядя его воспитывает. Грозил в сельсовет написать. Сказал, что тебя выгонят, а меня опозорят на всю деревню.

Максим почувствовал, как закипает кровь. Кулаки сжались сами собой.

— Где он?

— Не надо, Максим, — она схватила его за руку. — Не ходи. Он же специально. Ему только повод дай. Посадят тебя — и всё.

— Я не дам ему тебя обижать.

— Ты мне нужен живой и на свободе, — твёрдо сказала она. — А на него плевать. Пусть гавкает. Собака лает — ветер носит.

Максим с трудом сдержал ярость. Он понимал, что она права. Силантий только и ждёт, чтобы спровоцировать его на драку. А драка с местным — это статья. Это НКВД. Это конец.

— Ладно, — сказал он. — Но если он ещё раз подойдёт к тебе или к Ваньке — я его убью.

— Не надо убивать, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Ты лучше почини что-нибудь. А я пирогов напеку.

Инцидент с Силантием заставил Максима задуматься. Проблема была не в самом Силантии — таких везде хватает. Проблема была в том, что его положение, при всей кажущейся прочности, оставалось шатким. Он по-прежнему был чужаком, пришлым, без документов (хоть председатель и обещал их сделать, но процесс шёл медленно). И любой донос мог всё разрушить.

Надо было укреплять позиции. И Максим начал действовать.

Он стал чаще появляться на людях, разговаривать с колхозниками, вникать в их проблемы. Помогал не только с техникой — кому дров наколоть, кому крыльцо подправить, кому телегу починить. Люди привыкали к нему, начинали доверять.

С председателем он тоже нашёл общий язык. Тот оказался мужиком непростым, себе на уме, но справедливым. Они подолгу сидели в правлении, обсуждая планы на посевную, прикидывая, где взять семена, как распределить людей.

— Ты, Егоров, голова, — сказал однажды председатель. — Я таких не встречал. Откуда ты всё знаешь?

— Книжки читал, — отшутился Максим.

— Книжки, — хмыкнул тот. — Ладно, молчу. Твоё дело. Главное, чтобы работало.

Апрель принёс новые заботы. Снег начал таять, дороги раскисли, техника вязла в грязи. Максим организовал бригады для ремонта дорог, наладил вывоз навоза на поля (это было важно для удобрения, хотя в его время уже использовали минеральные удобрения, но здесь приходилось обходиться тем, что есть).

Однажды случилась авария — один из тракторов провалился в промоину и чуть не утонул в ледяной воде. Максим, не раздумывая, полез в воду, цеплял тросы, вытаскивал технику. Вылез весь мокрый, замёрзший до синевы, но трактор спас.

Наталья, увидев его в таком состоянии, сначала отругала, потом расплакалась, потом отпаивала горячим чаем и растирала самогоном.

— Дурак ты, — приговаривала она сквозь слёзы. — Зачем ты полез? Техника дороже тебя, что ли?

— Техника дороже, — усмехнулся Максим. — Без техники посевная встанет. А без меня вы как-нибудь.

— Не смей так говорить, — она прижалась к нему. — Ты нам нужен. Живой.

Он её успокаивал, а сам думал, что в его времени за такое могли бы и орден дать. А здесь просто работа. Обычная, тяжёлая, но необходимая.

К концу апреля подготовка к посевной вышла на финишную прямую. Вся техника работала, инвентарь был отремонтирован, люди распределены. Председатель, глядя на Максима, только головой качал.

— Ну, Егоров, — сказал он как-то. — Если бы не ты, я бы с ума сошёл. Ты как паровоз — прёшь и прёшь.

— Работа такая, — ответил Максим.

— Ладно, — председатель достал из стола бутылку самогона и два стакана. — Давай по маленькой. За успех.

Максим не пил, но отказываться было нельзя. Они выпили, закусили солёным огурцом.

— Слушай, — председатель закурил. — А что у тебя с Натальей? Серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Максим. — Она мне жена.

— Жена, говоришь? — председатель прищурился. — А венчались?

— Не успели.

— Надо бы. В деревне так принято. Да и для порядка. А то Силантий этот всё языком чешет. Может, и правда, оформите?

Максим задумался. В его время штамп в паспорте ничего не значил. Но здесь, в 1935-м, это было важно. И для Натальи, и для Вани, и для его собственного статуса.

— Подумаю, — сказал он.

— Ты подумай, — кивнул председатель. — Я могу с сельсоветом договориться. Быстро сделаем.

Вечером Максим рассказал Наталье о разговоре. Она вспыхнула, опустила глаза.

— Ты хочешь? — спросила тихо.

— Хочу, — ответил он. — Чтобы всё по-настоящему.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Я согласна.

Ванятка, услышав, что дядя Максим будет теперь его настоящим папой, запрыгал от радости.

— Ура! Папка! Папка!

Максим подхватил его на руки, закружил.

— Папка, папка! — визжал мальчик.

Наталья смотрела на них и плакала. Но это были счастливые слёзы.

Свадьбу решили играть после посевной. Когда закончатся основные работы, когда будет немного свободного времени. А пока жили как жили — в любви и согласии.

Но проблема, затаившаяся в тени, не исчезла. Силантий не успокоился. Он видел, как Максим входит в силу, как его уважают, как Наталья с ним счастлива. И это бесило его невероятно.

Однажды, в начале мая, когда Максим поздно возвращался из мастерской, на него напали.

Трое мужиков, пьяных, злых, выскочили из-за угла. Силантий был среди них.

— А вот и наш герой, — осклабился он. — Что, городской, думал, мы тебе всё простим?

Максим мгновенно оценил ситуацию. Трое против одного. Шансов мало, но сдаваться он не привык.

— Уйди, Силантий, — сказал он спокойно. — Пока цел.

— Это кто ещё цел будет, — Силантий шагнул вперёд, размахнулся.

Максим ушёл от удара, врезал нападавшему в солнечное сплетение. Тот согнулся, хватая ртом воздух. Второй набросился сзади, но Максим успел развернуться, встретил его локтем в лицо. Хрустнуло, брызнула кровь.

Третий, увидев, как валятся его товарищи, замешкался. Этого хватило. Максим пинком отправил его в сугроб и повернулся к Силантию.

Тот стоял, бледный, с выпученными глазами.

— Ты… ты чего? — залепетал он. — Мы ж пошутили…

— Пошутили, — Максим подошёл вплотную. — Слушай сюда, урод. Ещё раз подойдёшь к моему дому, ещё раз слово скажешь про Наталью или Ваньку — я тебя лично закопаю в том овраге, где прошлогодний снег тает. Понял?

Силантий мелко закивал.

— Пшёл вон.

Тот бросился бежать, спотыкаясь и падая. Двое его подельников, кряхтя, поднялись и поковыляли за ним.

Максим отряхнулся и пошёл домой. Рука саднила — в кровь разбил костяшки. Но внутри было спокойно. Он защитил свою семью.

Наталья ждала его на крыльце, бледная, с трясущимися руками.

— Я слышала крики, — прошептала она. — Боялась выйти.

— Всё хорошо, — сказал он, обнимая её. — Больше они не придут.

Она прижалась к нему, дрожа.

— Я так испугалась за тебя…

— Не надо, — он гладил её по спине. — Я сильный. Я справлюсь.

В избе горел свет, Ванятка спал на печи. Они прошли в спальню, и Наталья, осмотрев его разбитые руки, принялась промывать раны, приговаривая что-то ласковое.

— Дурак ты, — шептала она. — Герой.

— Я не герой, — ответил он. — Я просто люблю вас.

Она подняла на него глаза, и в них была такая бездна нежности, что у него защемило сердце.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Очень.

Они легли, прижавшись друг к другу. За окнами шумел ветер, где-то лаяли собаки, а в избе было тепло, тихо и спокойно. Максим закрыл глаза и подумал, что, наверное, именно так и выглядит счастье.

Обычное, человеческое, земное счастье. За которое стоит бороться. За которое стоит жить.

И даже умирать, если понадобится.