Инженер из будущего

Глава 8 Посевная

Май в Сибири — это не тот май, который поют в песнях. Это не зелень и тепло, а грязь, холодный ветер и бесконечная работа, от которой ломит спину и руки не разгибаются. Но для колхозников май — это жизнь. Посевная решает всё: будет ли хлеб зимой, будут ли сыты дети, выживет ли деревня.

Максим встал затемно, как всегда. Наталья ещё спала — вымоталась за вчерашний день, стирала, убирала, возилась с огородом. Он не стал её будить. Тихо оделся, вышел на крыльцо.

Утро было серым, небо затянуто тучами, но дождя пока не было. Ветер гнал по улице пыль и прошлогоднюю листву. Где-то залаяла собака, заскрипел колодец.

Максим глубоко вздохнул. Сегодня начиналось главное испытание. То, к чему он готовился два месяца. Посевная.

Он зашагал к мастерской. Федотыч уже был там, возился с тракторами, прогревал двигатели. Увидев Максима, махнул рукой.

— Всё готово, Сергеич! Трактора заправлены, сеялки проверены, плуги наточены. Можно начинать.

— Люди где? — спросил Максим.

— У правления собираются. Председатель наказ даёт.

— Пошли, послушаем.

У правления колхоза собралась почти вся деревня. Мужики, бабы, даже дети прибежали поглазеть. Председатель стоял на крыльце, в кожаном пальто и кубанке, и говорил речь.

— Товарищи! — голос у него был зычный, командирский. — Сегодня начинаем посевную. От того, как мы поработаем, зависит, будут ли у нас хлеб и картошка зимой. Задания доведены до каждой бригады. Техника готова. Люди расставлены. Прошу работать с полной отдачей. Лодырей и пьяниц буду гнать в три шеи. Всё понятно?

— Понятно! — нестройно ответила толпа.

— Егоров! — председатель увидел Максима. — Подойди.

Максим поднялся на крыльцо. Председатель положил руку ему на плечо.

— Вот, товарищи, смотрите. Это Максим Егоров, мой зам по хозяйственной части. Он всю технику подготовил, он же будет руководить работами в поле. Слушаться его как меня. Ясно?

— Ясно, — уже дружнее ответили колхозники.

— По машинам! — скомандовал председатель.

Толпа загудела, задвигалась, разбредаясь по бригадам. Максим спустился с крыльца и направился к тракторам. Федотыч уже завёл первый «Фордзон», тот тарахтел, выбрасывая клубы сизого дыма.

— Поехали, — сказал Максим.

Колонна тронулась. Впереди — тракторы с сеялками, за ними — подводы с семенами, замыкали — бабы с граблями и лопатами, которые должны были подправлять огрехи. Максим шёл рядом с головным трактором, глядя, как плуги взрезают чёрную, жирную землю.

— Красота, — сказал Федотыч, шагая рядом. — Земля-то какая. Родимая.

Максим кивнул. Он смотрел на эту землю и думал о том, сколько всего она видела. Сколько жизней в неё легло. Сколько ещё ляжет.

Работа закипела.

Первые дни посевной были самыми тяжёлыми. Техника то и дело ломалась — старьё, ничего не поделаешь. Максим метался между тракторами, как угорелый. Один заглох — бежит, чинит на ходу. У второго сеялка забилась — лезет, прочищает, матерясь сквозь зубы. Люди уставали, начинали скандалить, но он умел гасить конфликты — где шуткой, где прикриком, где просто твёрдым словом.

Федотыч оказался незаменимым помощником. Он брал на себя текучку, а Максим занимался сложными поломками. К вечеру они валились с ног, но наутро снова были в поле.

Наталья видела его только утром, когда он уходил, и поздно вечером, когда он приползал, едва живой. Она кормила его, поила чаем, мыла в бане, укладывала спать. И ни разу не пожаловалась.

— Ты герой, — шептала она, гладя его по голове, когда он уже засыпал. — Мой герой.

На десятый день посевной случилась беда. У одного из тракторов лопнул блок цилиндров. Треснул чугун, и двигатель встал насмерть. Федотыч прибежал к Максиму бледный.

— Сергеич, беда. «Фордзон» второй — блок треснул. Всё, каюк.

Максим бросил всё и побежал к трактору. Осмотрел, пощупал, постучал. Трещина была серьёзная, сквозная. В его времени такой двигатель просто заменили бы. Но здесь…

— Есть у нас какой-нибудь металл? — спросил он. — Чугунный лом?

— Есть, — Федотыч почесал затылок. — В кузнице валялся старый котел, чугунный. Толстый.

— Тащи.

Федотыч приволок котёл. Максим осмотрел его, прикинул. Металл подходящий. Можно попробовать сварку. Но сварки не было. Был только кузнечный горн и молот.

— Будем варить кузнечной сваркой, — решил Максим. — Греть до белого каления и проковывать.

— Так это ж… — Федотыч округлил глаза. — Так не делают.

— А мы сделаем.

Они сняли блок, перетащили в кузницу. Максим развёл огонь, раздул меха до предела. Блок грели долго, несколько часов. Когда металл стал почти белым, Максим взял молот и начал проковывать трещину, заваривая её, соединяя края. Удары ложились точно, чугун поддавался, сплавлялся.

Федотыч смотрел на это с ужасом и восхищением.

— Ты колдун, — бормотал он. — Чистый колдун.

К вечеру блок был заварен. Максим остудил его, проверил на герметичность — залил водой, подождал. Вода не текла. Работало.

— Ставь обратно, — сказал он Федотычу. — Завтра утром запустим.

На следующий день трактор завёлся и работал как ни в чём не бывало. Слух об этом чуде разнёсся по всей округе. К Максиму стали приезжать из соседних колхозов — просить помощи, совета, просто посмотреть на человека, который «железо лечит».

К концу мая посевная была завершена. В срок, даже чуть раньше. Поля засеяны, техника убрана на хранение, люди свободны. Председатель, когда подводили итоги, сиял как медный самовар.

— Тысяча двести гектаров, — сказал он, глядя в бумаги. — План перевыполнен на пятнадцать процентов. Ты, Егоров, даже не представляешь, что ты сделал. Если бы не ты…

— Если бы не все, — поправил Максим. — Люди работали как черти.

— Люди, — председатель махнул рукой. — Люди — это да. Но без твоей головы они бы просто горбатились впустую. Ладно, хватит скромничать. Получай награду.

Он достал из ящика стола… паспорт. Настоящий, советский паспорт, с гербом и печатями. Максим взял его в руки, раскрыл. Там была его фотография (сняли на той неделе в сельсовете) и запись: «Егоров Максим Сергеевич, 1909 года рождения, уроженец города Красноярска». 1909-й — ему прибавили семнадцать лет, чтобы не вызывать подозрений.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. Теперь он был человеком. Полноценным, легальным. Не беглецом, не призраком.

— Не за что, — председатель хлопнул его по плечу. — Ты заслужил.

Через три дня в деревню приехали гости. Не простые — из Красноярска, на чёрной легковушке с шофёром. Председатель, увидев машину, аж подскочил.

— Товарищи из города, — сказал он Максиму. — С самого Красноярска. Пошли встречать.

Из машины вышли двое. Один — в военной форме, с нашивками инженерных войск, второй — в штатском, в хорошем пальто и шляпе. Оба с портфелями, оба с важным видом.

— Председатель колхоза «Красный пахарь»? — спросил штатский, протягивая руку.

— Он самый, — председатель пожал руку. — Проходите, товарищи. С чем пожаловали?

— С важным делом, — сказал военный. — Где у вас тут Егоров Максим Сергеевич?

Председатель удивлённо посмотрел на Максима. Тот стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я Егоров, — сказал он.

— Вот это да, — военный оглядел его с ног до головы. — А мы думали, вы старше. Нам про вас такие чудеса рассказывают… Вы, говорят, трактор из мёртвых воскресили, полуторку собрали, посевную образцово провели. Это правда?

— Правда, — ответил Максим.

— Пройдёмте, поговорим, — сказал штатский. — Дело есть.

Они зашли в правление. Председатель налил чаю, достал печенье. Гости сели, разложили бумаги.

— Мы из Красноярска, — начал штатский. — С завода, который строится. Красмаш называется. Слышали?

Максим почувствовал, как сердце пропустило удар. Красмаш. Его завод. Тот самый, где он работал в будущем. Который в этом времени только начинают строить.

— Слышал, — ответил он как можно спокойнее.

— У нас проблема, — продолжил военный. — Строительство идёт, но техника постоянно ломается. Инженеров не хватает, механиков тоже. А тут нам рассказали про вас. Говорят, вы с железом на «ты», любой агрегат почините, а если надо — и новый соберёте. Это так?

— Так, — коротко ответил Максим.

— Мы предлагаем вам переехать в Красноярск, — сказал штатский. — Работать на заводе. Руководить ремонтной службой, а может, и не только. Люди нужны толковые. А вы, судя по всему, именно такой.

Максим молчал. В голове проносились мысли. Красмаш. Завод, который будет ковать оружие для победы. Там он сможет сделать гораздо больше, чем здесь, в деревне. Там он сможет применить все свои знания, всё, что помнит из будущего. Танки, пушки, технологии. Если он попадёт на стройку, сможет повлиять на то, как будут делать завод. Сможет заложить в проект то, что потом, через шесть лет, спасёт тысячи жизней.

Но здесь — Наталья. Ванятка. Дом. Люди, которые стали ему родными.

— Я подумаю, — сказал он. — Мне нужно посоветоваться с семьёй.

— С семьёй? — удивился военный. — Вы женаты?

— Женат, — твёрдо сказал Максим. — И сын есть.

— Ну так берите семью с собой, — улыбнулся штатский. — Мы предоставим жильё. Не шикарное, но жить можно. Рабочий посёлок строится, бараки пока, но скоро будут дома. Не хуже, чем здесь.

— Спасибо, — кивнул Максим. — Я дам ответ завтра.

— Добро, — гости поднялись. — Завтра мы уезжаем, так что до обеда ждём. Если согласны — поедете с нами. Машина есть.

Они уехали, а Максим остался сидеть за столом, глядя в одну точку.

— Что думаешь? — спросил председатель. — Дело хорошее. Завод — это почётно. И платить будут больше. И перспективы.

— Думаю, — ответил Максим.

Он вышел на улицу и побрёл домой. Ноги несли его сами, а голова была занята одним: как сказать Наталье? Согласится ли она бросить всё и ехать в чужой город, в неизвестность? Ведь здесь её дом, её земля, её могилы.

Наталья встретила его на крыльце, как всегда, с улыбкой. Но, увидев его лицо, насторожилась.

— Что случилось?

— Надо поговорить.

Они зашли в избу. Ванятка возился на полу с деревянными чурками, строил что-то. Максим сел за стол, Наталья рядом.

— Из города приезжали, — начал он. — С завода, который строится. Предлагают работу. В Красноярске.

— В городе? — она побледнела. — Это далеко.

— Километров сорок. Недалеко.

— И что? Ты хочешь уехать?

— Не я. Мы.

Она посмотрела на него, не понимая.

— Мы? Вместе?

— Вместе. Они предлагают жильё. Для всей семьи. Говорят, работа важная, нужная. Я могу там много сделать. Для страны. Для всех.

Наталья молчала. В глазах её стояли слёзы.

— А здесь? Здесь мы бросим?

— Здесь останется Дорофеич. Будем приезжать, помогать. Но жить будем там. Понимаешь, там я нужнее. Там завод будут строить. Танки, пушки. Скоро война…

Она вздрогнула.

— Война? Откуда ты знаешь?

— Знаю, — твёрдо сказал он. — Не спрашивай откуда, но знаю. И должен сделать всё, чтобы наша армия была готова. Чтобы наши люди выжили. Чтобы Ванятка… чтобы у него было будущее.

Наталья смотрела на него долго, очень долго. Потом перевела взгляд на сына, который возился с чурками, что-то напевая.

— Ты правда думаешь, что там будет лучше?

— Я думаю, что там я смогу принести больше пользы. И нам будет лучше. В городе школы, больницы, работа. Ваня вырастет, выучится.

— А если… если тебя там заберут? Если посадят?

— Не посадят, — он взял её руки в свои. — У меня теперь паспорт есть. И работа важная. Буду нужен, как здесь. Даже больше.

Она помолчала, потом вытерла слёзы.

— А ты… ты меня не бросишь там?

— Глупая, — он привлёк её к себе. — Я без вас не могу. Вы — моя жизнь.

Она прижалась к нему, и они долго сидели молча. Потом она отстранилась, посмотрела в глаза.

— Я с тобой. Куда ты, туда и я.

Ванятка, услышав, подбежал.

— А мы куда-то поедем?

— Поедем, сынок, — сказал Максим, подхватывая его на руки. — В город поедем. На завод.

— На завод? Там танки делают?

— Будут делать.

— Ура! — закричал мальчик. — Танки!

Наталья улыбнулась сквозь слёзы, и в этой улыбке было столько любви, что у Максима защемило сердце.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За всё спасибо.

— Это тебе спасибо, — ответила она. — За то, что ты есть.

Вечером они пошли к Дорофеичу. Старик встретил их, как всегда, радушно, посадил за стол, налил чаю.

— Слышал, слышал, — сказал он, когда Максим рассказал новости. — В город едете. Дело хорошее. Молодым там место.

— А вы как же? — спросила Наталья.

— А что я? Я старый. Мне здесь век доживать. Не бойтесь, не пропаду. Соседи помогут. Да и вы не забывайте, навещайте.

— Будем навещать, — пообещал Максим. — Обязательно.

— Ну и ладненько, — Дорофеич вздохнул. — Жаль, конечно, расставаться. Привык я к тебе, Сергеич. Как к сыну привык.

— И вы мне как отец, — ответил Максим. — Спасибо вам за всё.

Они обнялись на прощание, и старик перекрестил их обоих.

— Храни вас Господь, детки. И Ванятку храни.

Ночью они долго не спали. Лежали, обнявшись, говорили о будущем. О том, как всё сложится. О том, что ждёт их в городе. Наталья боялась, но старалась не показывать. Максим успокаивал, хотя сам волновался не меньше.

— А вдруг не получится? — шептала она. — Вдруг я там чужая?

— Ты везде будешь своя, — отвечал он. — Ты же со мной.

— С тобой, — повторила она. — С тобой хоть на край света.

Он поцеловал её, и они снова любили друг друга — нежно, медленно, со всей страстью, на которую были способны. Ванятка спал на печи, и можно было не бояться, что он проснётся.

После, когда она уснула, Максим лежал с открытыми глазами и думал. Думал о том, что ждёт его на заводе. О том, что он сможет сделать. О том, что знает дату начала войны. Что знает, какие ошибки были допущены в тридцатые и сороковые. Что может помочь избежать хотя бы части из них.

Но можно ли менять историю? Вдруг его вмешательство сделает только хуже? Вдруг он случайно навредит, ускорит войну или сделает её ещё более страшной?

Он гнал эти мысли. Решений всё равно нет. Он здесь, в 1935-м, и должен делать то, что велит совесть и разум. А они говорят: работай, помогай, строй, защищай. Всё остальное — от лукавого.

Утром они собрали нехитрые пожитки. Много ли надо? Одежда, посуда, иконы Натальины, Ваняткины игрушки. Всё уместилось в два мешка и сундук.

Приехала машина. Та самая чёрная легковушка. Шофёр помог загрузить вещи. Наталья, бледная, но решительная, держала Ванятку за руку.

— Садитесь, — сказал штатский из города. — Места хватит.

Они сели на заднее сиденье. Максим обернулся, посмотрел на деревню. На избу Дорофеича, на мастерскую, на поле, где они работали. Всё это оставалось в прошлом. В прямом и переносном смысле.

— Поехали, — сказал он шофёру.

Машина тронулась, зашуршала по грунтовке. Ванятка прилип к стеклу, разглядывая проносящиеся мимо поля. Наталья сжимала руку Максима, молчала.

Он смотрел вперёд, на дорогу, и думал о том, что ждёт его впереди. Завод. Станки. Люди, которым нужна его помощь. И война, которая неумолимо приближается.

Но теперь у него есть семья. Есть зачем жить и за что бороться. А значит, всё будет хорошо.

Дорога вела в Красноярск. В будущее.

Машина тряслась по разбитой грунтовке, подпрыгивая на ухабах и колдобинах. Ванятка, прилипший к стеклу, восторженно взвизгивал при каждом особо сильном толчке. Наталья сидела напряжённая, вцепившись одной рукой в край сиденья, другой — в руку Максима. Она никогда раньше не ездила на автомобиле, и эта трясущаяся, рычащая, грохочущая машина пугала её до полусмерти, хотя она старалась не показывать виду.

Максим смотрел в окно. За стеклом проплывали поля, перелески, редкие деревеньки с такими же, как в Солонцах, бревенчатыми избами и соломенными крышами. Всё это было знакомо и одновременно чужое. Он знал, что через девяносто лет здесь будут асфальтовые трассы, коттеджные посёлки, линии электропередач. А сейчас — только бескрайние поля, лес и редкие людские поселения, утопающие в грязи и нищете.