Инженер из будущего

Глава 4 Соседи

Первая неделя в 1935 году выдалась для Максима временем открытий. Открытий болезненных, странных, иногда смешных, а иногда до слёз горьких.

Он жил у Дорофеича, спал на сеновале, ел скудную крестьянскую еду и постепенно привыкал к мысли, что это теперь его жизнь. Другой нет. И не будет.

Старик оказался кладезем житейской мудрости. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда был рядом, когда требовалась помощь или совет. По утрам они топили печь, варили похлёбку, а потом Дорофеич уходил по своим делам — в колхозную конюшню, к соседям, или просто сидел на завалинке, грелся на скупом февральском солнце и курил самокрутку с вонючей махоркой.

Максим отлёживался. Рука болела, но уже не так сильно, узор на коже побледнел и теперь напоминал не свежий ожог, а старый шрам, оставшийся после неудачного контакта с электричеством. Он разглядывал его подолгу, пытаясь понять природу. Это был не просто рисунок — линии имели сложную, почти геометрическую структуру, напоминающую дорожки печатных плат. Иногда ему казалось, что под кожей что-то пульсирует, слабо, едва заметно, но стоит прислушаться к ощущениям — и пульсация исчезает.

— Спишь, Сергеич? — Дорофеич просунул голову в приоткрытую дверь. — Выходи, дело есть.

Максим выбрался из-под тулупа, натянул ватник и вышел на крыльцо. День стоял ясный, морозный. Снег искрился так, что глазам больно. Дорофеич стоял у поленницы и задумчиво почёсывал затылок.

— Дровишки кончаются, — сказал он. — В колхозе, конечно, дадут, но сам понимаешь, по блату, по знакомству. А мне уже тяжело махать топором. Семьдесят три года, Сергеич, не шутка. Поможешь?

— Конечно, — Максим оживился. Дело, работа — это было то, что могло отвлечь от тяжёлых мыслей. — Где топор?

— Топор-то есть, — Дорофеич усмехнулся в седые усы. — Да ты хоть раз в руках его держал, топор-то? Руки у тебя, видать, к другому приучены.

— Держал, — Максим вспомнил, как строил дом. Топор он тогда использовал, но больше для грубой работы, основное делалось современными инструментами. Но навык остался. — Справлюсь.

Дорофеич принёс топор — старый, заточенный до блеска, с топорищем, отполированным ладонями до гладкости стекла. Максим взял его, прикинул вес, балансировку. Инструмент был хороший, настоящий, рабочий.

— Пойдём, покажу делянку.

Они вышли за околицу. Деревня Солонцы оказалась небольшой — дворов сорок, не больше. Избы стояли вдоль одной улицы, утопающей в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодец, бабы в ватниках и платках тащили воду. Мужиков почти не было видно — либо на работе в колхозе, либо в городе на стройках, либо… Максим знал это «либо». Либо убиты на той войне, которую здесь называли Германской, либо умерли от голода и болезней.

За околицей начинался лес. Берёзы, осины, кое-где сосны. Дорофеич указал на поваленные стволы, присыпанные снегом.

— Сухостой. В колхозе разрешили взять, всё равно гнить будет. Распилишь на чурбаки, расколешь, к дому перетаскаем. Недели на две хватит.

Максим осмотрел стволы. Работа предстояла серьёзная, но он не боялся физического труда. В конце концов, он дом построил своими руками, а это не чета дровам.

— Сделаем, — сказал он и взялся за пилу.

Часа через три, когда солнце начало клониться к закату, Максим уже прилично наломался. Спина ныла, ладони горели, но поленница у дома Дорофеича заметно выросла. Старик приносил ему воду, смотрел с одобрением и приговаривал:

— Ишь ты, городской, а как машет. Видать, не зря тебя судьба ко мне закинула. Помощник будешь.

Максим разогнулся, вытер пот со лба (несмотря на мороз, работа согрела его так, что хоть раздевайся) и вдруг услышал голоса. Женский голос и детский, тоненький, плаксивый.

Он обернулся.

По улице, мимо дома Дорофеича, шла молодая женщина. Шла тяжело, сгибаясь под тяжестью двух полных вёдер, подвешенных на коромысле. Рядом с ней плёлся маленький мальчик, лет четырёх, в огромном ватнике и шапке, закрывающей пол-лица. Мальчик хныкал и хватался за подол материнской юбки.

— Мам, ма-ам, я есть хочу…

— Потерпи, Ванятка, — голос у женщины был усталый, но мягкий. — Домой придём, там картошка есть. С молоком.

Максим замер, глядя на неё. Она была… красивой. Не той стерильной, глянцевой красотой, к которой он привык в двадцать первом веке, а какой-то другой, настоящей. Русые волосы выбивались из-под платка, щёки раскраснелись на морозе, глаза — большие, серые, с длинными ресницами — смотрели устало, но в них было столько жизни и тепла, что Максим почувствовал, как ёкнуло сердце.

Женщина поравнялась с ним, скользнула взглядом и вдруг споткнулась. Ведро качнулось, вода плеснула через край, облив её валенки. Она вскрикнула, попыталась удержать равновесие, но коромысло соскользнуло с плеча, и оба ведра полетели в снег, расплёскивая воду во все стороны.

— Чёрт! — вырвалось у неё. Она присела на корточки, глядя на пустые вёдра, и по лицу её побежали слёзы. — Воды-то… за водой за пять вёрст ходила… Ванятка, ну как же ты…

Мальчик испуганно смотрел на мать и тоже начинал хныкать громче.

Максим не думал. Он просто рванул к ней, подхватил вёдра, поставил их прямо.

— Не плачьте, — сказал он. — Я помогу. Где колодец?

Женщина подняла на него заплаканные глаза. Они были огромные, мокрые, и Максим почувствовал, как внутри что-то переворачивается.

— Да вон там, за поворотом, — она махнула рукой. — Только далеко, я сама…

— Сидите здесь, — перебил Максим. Он подхватил вёдра, прикинул, как удобнее их нести, и быстрым шагом направился к колодцу.

Колодец оказался старым, с журавлём, который скрипел так, что, казалось, вот-вот развалится. Максим быстро набрал два ведра, пристроил коромысло на плечо (навыков ношения коромысла у него не было, но он быстро сообразил, как это делается) и двинулся обратно.

Женщина стояла на том же месте, прижимая к себе мальчика и глядя на него с удивлением и надеждой.

— Вы… — начала она, когда Максим поставил вёдра перед ней. — Спасибо вам. А вы кто? Я вас раньше не видела.

— Племянник я Дорофеича, — сказал Максим, вспомнив легенду. — Максим. Из города приехал погостить.

— А, вон оно что, — женщина улыбнулась, и улыбка её преобразила лицо. — А я Наталья. Наталья Петровна Ковалёва. Мы с Дорофеичем соседи, через два дома живём.

Она протянула руку, и Максим пожал её. Ладонь у неё была маленькая, но мозолистая, рабочая.

— А это Ванятка, сын мой, — она погладила мальчика по голове. — Скажи дяде спасибо, Ваня.

— Пасибо, — пробубнил мальчик из-под шапки и снова захныкал: — Мам, есть хочу…

— Я провожу вас, — сказал Максим. — Вёдра тяжёлые.

— Да что вы, не надо, я сама…

— Я провожу, — повторил он тоном, не терпящим возражений.

Он подхватил вёдра, и они пошли по улице. Ванятка семенил рядом, то и дело спотыкаясь и хватаясь то за мать, то за Максима.

Дом Натальи оказался таким же, как у Дорофеича — бревенчатый, с маленькими окнами, крытый тёсом. Только чуть побольше и чуть поухоженнее. Калитка была покрашена, наличники резные.

Максим занёс вёдра в сени, поставил на лавку.

— Спасибо вам огромное, — Наталья сняла платок, тряхнула волосами. — Вы даже не представляете, как выручили. Я сегодня с утра на ферме, потом за водой, Ванятку из садика забрала… Совсем вымоталась. А тут ещё эти вёдра…

Она всхлипнула, снова сдерживая слёзы. Максиму стало неловко. Он не умел обращаться с плачущими женщинами — в его времени это решалось как-то иначе, что ли. Или он просто не сталкивался.

— Давайте я помогу ещё чем-нибудь, — сказал он. — Дрова поколоть? Печку растопить?

— Что вы, что вы, — Наталья замахала руками. — Неудобно как-то, вы и так…

— Мне не сложно, — перебил Максим. — Я всё равно без дела. Покажу Дорофеичу, что я не зря хлеб ем.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Ну, если не сложно… Дровишки у меня есть, поколоть бы надо. А я пока Ванятку покормлю.

Максим вышел во двор. Поленница была почти пустая — жалкие остатки, щепки да корьё. Рядом валялся топор, такой же старый, как у Дорофеича. Максим взял его, взвесил в руке. Инструмент был затуплен, топорище шаталось.

— Ну, с этим надо что-то делать, — пробормотал он.

Он нашёл в сарае молоток, клинья, напильник. Быстро подогнал топорище, заклинил, наточил лезвие. Через полчаса топор был готов к работе.

Дрова лежали тут же, во дворе — несколько берёзовых чурбаков. Максим взялся за дело. Работа спорилась. Удары ложились точно, поленья раскалывались с характерным треском. Он вошёл в ритм и не заметил, как переколол всё, что было.

— Ох ты, господи, — раздалось за спиной. Максим обернулся. На крыльце стояла Наталья, прижимая руки к груди и глядя на него с восхищением. — Да вы же за час всю поленницу сделали! Я бы за день не управилась.

— Работа несложная, — Максим вытер пот. — Главное, чтобы топор острый был. А у вас он тупой был и топорище болталось. Я подправил.

— Да что вы говорите? — Наталья спустилась с крыльца, подошла к поленнице, потрогала аккуратно сложенные дрова. — Ну, спасибо вам, Максим. Прямо не знаю, как и благодарить. Может, поужинаете с нами? У меня картошка с салом, чай…

Максим хотел отказаться — неудобно навязываться, — но живот предательски заурчал. Он только похлёбку утром ел, а работа отняла много сил.

— Если не прогоните, — сказал он.

— Да что вы, — она улыбнулась. — Заходите. Ванятка, иди дядю Максима зови!

Мальчик выскочил на крыльцо, схватил Максима за руку и потащил в дом.

В избе было тепло и чисто. Стол застелен домотканой скатертью, на окнах занавески с вышивкой, в красном углу иконы. Пахло печёным хлебом и ещё чем-то вкусным.

Наталья хлопотала у печи. Максим сел на лавку, Ванятка примостился рядом и смотрел на него во все глаза.

— Дядя Максим, а вы откуда?

— Из города, — ответил Максим.

— А город большой?

— Большой.

— А там тракторы есть?

— Есть. И не только тракторы.

— А танки? — глаза мальчика загорелись. — Я танки люблю. Мне папа говорил, он на танке ездил. На войне.

Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он посмотрел на Наталью. Та стояла у печи, отвернувшись, и плечи её чуть заметно дрогнули.

— Папа у Вани погиб, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Ванятка тогда ещё не родился. Так и не увидел отца.

Максим не знал, что сказать. В его времени такие слова говорили совсем о другой войне, об Афгане, о Чечне. Но боль была та же.

— Он герой, — сказал он наконец. — Твой папа герой, Ваня.

Мальчик кивнул, очень серьёзно, и прижался к Максиму.

— Садитесь за стол, — Наталья поставила на стол чугунок с картошкой, миску с солёными огурцами, тарелку с салом. Налила в кружки горячего чая, густо заваренного, с мятой. — Угощайтесь, чем богаты.

Максим ел и чувствовал, как тепло разливается по телу. Не только от еды — от этого дома, от этой женщины, от этого мальчика, который смотрел на него с обожанием. Впервые за долгое время он почувствовал себя… нужным.

После ужина он помог Наталье убрать со стола, вытер посуду (она смотрела на его старания с улыбкой — видно, не привыкла, чтобы мужики помогали по хозяйству), и собрался уходить.

— Спасибо вам, Максим, — сказала она в дверях. — За дрова, за всё. Приходите ещё. Ванятка будет рад.

— Приду, — пообещал Максим.

Он вышел в темноту. Мороз усилился, небо было звёздным, таким звёздным, каким он не видел его никогда в городе. Где-то залаяла собака, скрипнула калитка.

У дома Дорофеича его ждал старик.

— Ну что, Сергеич, помог соседке? — спросил он с хитрым прищуром.

— Помог, — Максим пожал плечами. — Дрова поколол, топор поточил.

— Топор, говоришь? — Дорофеич усмехнулся. — А я гляжу, долго ты там с топором возился. Часа три, поди?

— С час, — поправил Максим. — Остальное за ужином сидел.

— Ну-ну, — старик потёр руки. — Наташка-то баба видная, правильная. Молодая, а одна мыкается. Ты, гляди, не обидь.

— Да что вы, Дорофеич, я просто помочь…

— А я ничего, — старик поднял руки. — Я за ради бога. Живите, помогайте. А теперь спать иди, завтра дел много.

На следующий день Максим снова пошёл к Наталье. Просто так, проверить, не нужно ли ещё чего. Нужно было — крыльцо подгнило, задвижка на калитке сломалась, дверь в сарай перекосилась.

Он работал, а Наталья носилась по хозяйству, то в сарай, то в дом, то в огород (в снег, правда, пока ничего не сажали, но прибиралась). Ванятка вертелся под ногами, задавал бесконечные вопросы и мешал, но Максим не прогонял его. Наоборот, дал ему маленький молоток и велел забивать гвозди в старую доску. Мальчик был счастлив.

К обеду Максим починил всё, что можно было починить, и даже соорудил новую скамейку у крыльца из остатков досок.

— Ну, вы просто волшебник, — сказала Наталья, оглядывая результаты его трудов. — Я и не думала, что так можно. Скажите, Максим, а вы где так работать научились? В городе?

— В городе, — уклончиво ответил Максим. — Работа у меня была такая. С руками связанная.

— А сейчас? — она посмотрела на него с любопытством. — В гости приехали или надолго к Дорофеичу?

Максим задумался. Легенда легендой, но надо было что-то решать с будущим. Вечно сидеть на шее у старика не получится. Да и сам Дорофеич намекал, что в колхозе нужны рабочие руки.

— Надолго, наверное, — сказал он. — Думаю здесь остаться. Работу искать.

— В колхоз бы пошли? — оживилась Наталья. — У нас председатель хороший, мужиков не хватает. Платят, правда, не ахти, но картошкой, молоком помогают. И паспорт обещали сделать, если работать хорошо.

— Подумаю, — кивнул Максим.

Он уже почти собрался уходить, когда случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой.

Ванятка, который всё это время возился с молотком и доской, вдруг подбежал к Максиму и торжественно протянул ему… дохлую мышь.

— Дядя Максим, глянь, какого я зверя поймал! — заявил мальчик с гордостью.

Мышь была серая, пушистая и очень мёртвая. Максим отшатнулся.

— Ваня, откуда это у тебя⁈

— Кот принёс, а я забрал, — объяснил мальчик. — Красивая, да? Мам, глянь, какая красивая!

Наталья, вышедшая на крыльцо, всплеснула руками.

— Ванятка, брось сейчас же! Фу, гадость какая!

— Не гадость! — обиделся мальчик. — Это зверь. Я его дяде Максиму дарю. Ты же мне гвозди дал, вот я тебе подарок.

Максим смотрел на мышь, на серьёзное лицо Вани, на Наталью, которая пыталась не расхохотаться, и вдруг понял, что улыбается. Широко, искренне, как не улыбался уже много лет.

— Спасибо, Ваня, — сказал он, принимая мышь за хвост двумя пальцами. — Очень… ценный подарок. Я её… эээ… Дорофеичу отнесу. Он котов любит, может, пригодится.

Наталья прыснула, закрыв рот ладошкой. Ваня засиял от счастья.

— Правда, понравилось? Я ещё поймаю! У нас кот каждый день мышей ловит.

— Не надо, — быстро сказал Максим. — Одной достаточно. Очень… познавательно.

Он отнёс мышь в кусты, выбросил подальше, и ещё долго оттирал руки снегом, чувствуя себя полным идиотом. Но на душе было почему-то тепло и легко.

Слух о том, что у Дорофеича появился работящий племянник с золотыми руками, разнёсся по деревне быстро. Через неделю к нему уже приходили с просьбами: топор наточить, дверь поправить, крыльцо починить, задвижку смазать. Максим никому не отказывал. Работа помогала не думать о прошлом, о будущем, о том, что он здесь навсегда.

Особенно он старался для Натальи. Заходил к ней почти каждый день, приносил дрова, чинил, что сломалось, играл с Ваняткой. Она кормила его ужином, поила чаем, и с каждым днём Максим чувствовал, как прирастает к этому дому, к этим людям.

Но не всё было гладко.

Однажды, когда он возился во дворе у Натальи, прилаживая новую ручку к колодцу, на улице появился мужик. Здоровенный, лет сорока, в тёлом ватнике и с наглым лицом. Он остановился у калитки, оглядел Максима и усмехнулся.

— Это что за хахаль у тебя, Наталья?

Наталья, вышедшая на крыльцо, побледнела.

— Тебе какое дело, Силантий? Иди своей дорогой.

— А такое, — мужик открыл калитку и вошёл во двор. — Что я тебе уже полгода проходу не даю, а ты всё ломаешься. А тут какой-то щенок городской объявился — и сразу к тебе в дом полез. Нехорошо, Наталья. Не по-людски.

Максим выпрямился, положил молоток и внимательно посмотрел на Силантия. Тот был выше его на полголовы и шире в плечах, но Максим не боялся. В его времени драться приходилось редко, но он знал, что в критической ситуации адреналин творит чудеса.

— Уходи, — сказал он спокойно. — Здесь не рады.

— О, щенок разговаривает, — Силантий шагнул к нему. — А ну, пошли вон отсюда, пока цел. Это моя земля, я тут первый.

— Ты тут никто, — Максим стоял на месте. — Иди, говорю.

Силантий замахнулся, но Максим был готов. Он ушёл в сторону, подсек ногу противника, и здоровяк рухнул в снег лицом вниз. Поднялся, злой, красный, но нападать снова не решился.

— Ты ещё пожалеешь, — прохрипел он, отряхиваясь. — Я тебя, городского, в колхоз не пущу. Председатель мне друг. Узнает, что ты без документов — в НКВД сдам.

— Сдавай, — пожал плечами Максим. — А я расскажу, как ты вдову с ребёнком терроризируешь. Думаешь, НКВД таких, как ты, любит?

Силантий побагровел, сплюнул и выскочил за калитку.

Наталья стояла белая как мел. Максим подошёл к ней.

— Всё хорошо. Он больше не придёт.

— Придёт, — прошептала она. — Он злопамятный. Он председателю нажалуется, вас выгонят…

— Не выгонят, — Максим взял её за руку. — Я никуда не уйду.

Она посмотрела на него, и в глазах её стояли слёзы.

— Зачем вы ввязываетесь? Вам-то что за дело до нас?

— Есть дело, — просто сказал Максим. — Вы мне не чужие.

Она ничего не ответила, только прижалась к нему на мгновение, и тут же отстранилась, словно испугавшись.

— Идите, Максим. Ванятку из садика забирать пора.

На следующий день к Дорофеичу пришли. Не Силантий, а сам председатель колхоза — невысокий, коренастый мужик в кожаном пальто и кубанке, с усами и внимательным взглядом.

— Тот самый племянник? — спросил он, оглядывая Максима.

— Тот самый, — кивнул Дорофеич. — Хороший парень, работящий.

— Слыхал уже. Слыхал и про вчерашнее, — председатель усмехнулся. — Силантия ты, парень, хорошо уделал. Давно его надо было проучить. Только он теперь на тебя злой, будет палки в колёса ставить.

— Я ничего плохого не делал, — сказал Максим. — Защищал женщину.

— Это похвально, — председатель достал кисет, свернул цигарку. — Только без документов ты здесь никто. А работать надо. Колхозу люди нужны. Я вот что предлагаю: иди к нам. В ремонтную мастерскую. Говорят, ты с железом на ты. У нас техники много, а чинить некому. Будешь работать, получишь паспорт, прописку. И Наташку эту, Ковалёву, защищать сможешь официально. А то ведь примазался к бабе — и неизвестно кто.

Максим посмотрел на председателя. Тот смотрел прямо, открыто. Похоже, мужик был свой, правильный.

— Согласен, — сказал Максим. — Когда приступать?

— Да хоть завтра, — председатель хлопнул его по плечу. — Мастерская через два дома от правления. Приходи утром, покажу, что к чему. И документы делать начнём. А с Силантием я сам поговорю. Ещё раз тронет — выгоню к чертям собачьим.

Он ушёл, а Дорофеич довольно потёр руки.

— Ну, Сергеич, с почином. Теперь ты свой, деревенский. А там, глядишь, и Наташка твоей станет.

— Да какая она моя, — отмахнулся Максим, но сердце забилось быстрее.

Вечером он снова пошёл к Наталье. Рассказал про председателя, про работу в мастерской. Она слушала, и глаза её светились.

— Я рада за вас, Максим. Правда. Вы хороший человек.

— Я не ради себя, — сказал он. — Ради вас с Ваней.

Она опустила глаза.

— Вам не надо ради нас. У вас своя жизнь.

— У меня теперь одна жизнь, — тихо сказал Максим. — Здесь. И я хочу, чтобы в этой жизни вы были рядом.

Наталья подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Глупый вы, Максим. Совсем городской, глупый. Женщину с ребёнком любить — себя не жалеть.

— Я и не жалею.

Она ничего не ответила, только взяла его руку и прижала к своей щеке. Так они и стояли в темноте, у калитки, под звёздами 1935 года, и Максим впервые за долгое время чувствовал, что не один.

Что у него есть ради чего жить.