Инженер из будущего

Глава 6 Сеновал

Неделя пролетела как один день. Максим вставал затемно, завтракал тем, что оставлял Дорофеич, и бежал в мастерскую. Работы было невпроворот, но она приносила удовольствие. Впервые за долгое время он занимался делом, которое любил — чинил технику, возвращал к жизни мёртвые механизмы, налаживал, регулировал, улучшал.

Федотыч оказался мужиком бестолковым, но старательным. Он не понимал и половины того, что делал Максим, но выполнял любые указания с удивительным усердием. Таскал тяжёлые детали, подавал инструменты, чистил, мыл, смазывал. И главное — не пил. Держался изо всех сил, хотя видно было, как трясутся руки и как тоскливо он поглядывает в сторону сельмага.

К концу недели в мастерской произошли разительные перемены. Пол был выметен и даже выскоблен, стены подправлены, окна вымыты так, что в них лился солнечный свет. Инструмент лежал на верстаке в идеальном порядке — молотки к молоткам, ключи к ключам, зубила к зубилам. Федотыч смастерил несколько деревянных ящиков, и Максим рассортировал все запчасти: болты, гайки, шайбы, подшипники, прокладки — всё было подписано и разложено.

Техника тоже оживала. Первый «Фордзон» после замены свечей и проводов (председатель привёз из города, как и обещал) работал как часы. Второй «Фордзон» Максим собрал практически заново, используя детали из найденных запасов. Двигатель «СТЗ» после расточки цилиндра и замены поршня тоже завёлся, хоть и дымил пока сильно — надо было притереться.

Особой гордостью Максима стала полуторка. Он решил, что списывать её рано. Рама оказалась целой, мосты — в порядке, коробка передач — живая. Двигатель разобрали полностью, промыли, прочистили, заменили прокладки, притёрли клапана. Федотыч смотрел на это с благоговейным ужасом.

— Ты колдун, что ли? — спросил он, когда Максим, собрав двигатель, впервые провернул коленвал рукояткой. — Откуда ты всё это знаешь?

— Книжки читал, — отмахнулся Максим. — И практика.

— Какая практика? Ты ж молодой совсем…

— Было дело.

Федотыч не лез с вопросами. Видимо, решил, что если парень работает как чёрт и не пьёт, то остальное не важно.

Курьёз случился в пятницу.

В мастерскую пришли колхозники — притащили сломанную сеялку. Сеялка была древняя, ещё конная, вся ржавая и перекошенная. Мужики, которые её притащили, смотрели на Максима с надеждой и сомнением.

— Федотыч говорил, ты тут главный по технике, — сказал один из них, пожилой, с окладистой бородой. — Сеялка наша сломалась. Зубья погнуло, колёса не крутятся. Посевная скоро, а без сеялки — как без рук.

Максим осмотрел агрегат. Картина была печальная: погнуты не только зубья, но и рама повелась, подшипники рассыпались, колёса болтались.

— Долго она у вас так работала? — спросил он.

— Да лет десять, поди, — вздохнул бородатый. — Ещё при НЭПе купили. Чинили, как могли. А тут совсем развалилась.

Максим прикинул объём работ. Раму надо править, зубья менять, подшипники новые точить, колёса перебирать. Дня три, не меньше.

— Оставляйте, — сказал он. — Попробую.

Мужики ушли, а Максим принялся за сеялку. Он разобрал её до последнего винтика, разложил детали по ящикам, прикинул, что можно использовать, что надо выкинуть. Самое сложное было с зубьями — они представляли собой кованые стальные стержни, погнутые в разные стороны.

— Федотыч, — позвал он. — У нас есть кузница?

— Есть, за мастерской. Только кузнец наш, дядя Гриша, помер год назад. С тех пор не топили.

— А уголь?

— Уголь есть. И меха работают.

— Пошли глянем.

Кузница оказалась небольшой, но добротной. Горн, меха, наковальня, бадья с водой. Всё в пыли и паутине, но вполне рабочее. Максим осмотрел инструмент — молоты, клещи, зубила. Всё на месте.

— Растопим, — решил он. — Зубья греть и править надо.

Федотыч развёл огонь, заработал мехами. Угли разгорелись жарко. Максим сунул в горн первый зуб, подождал, пока металл нагреется до малинового свечения, вытащил клещами и начал править на наковальне. Удары молота ложились точно, металл поддавался, возвращая первоначальную форму.

Он увлёкся. Зуб за зубом, удар за ударом. Федотыч поддувал мехами, подавал воду, смотрел с восхищением.

— Ишь ты, и кузнец, оказывается, — бормотал он. — Золотые руки, ей-богу.

К обеду все зубья были выправлены. Максим отложил молот, вытер пот. Руки гудели, спина ныла, но он был доволен. Сеялка оживёт.

— Передохни, — сказал Федотыч. — Я схожу, похлёбки принесу из столовой.

Он ушёл, а Максим остался один. Присел на чурбак, оглядел кузницу. Вдруг взгляд его упал на какой-то предмет в углу, присыпанный угольной пылью. Он подошёл, разгрёб — и обомлел.

Это был паровой молот. Небольшой, настольный, но настоящий паровой молот. Ржавый, закисший, но целый. Рядом валялись какие-то детали, похожие на части паровой машины.

— Ничего себе, — прошептал Максим. — Вот это находка.

Он понял, что если этот молот оживить, то работать станет в десять раз легче. Правда, для него нужен пар, а значит — котёл и топка. Но это решаемо.

Вернулся Федотыч с миской дымящейся похлёбки. Максим ткнул пальцем в находку.

— Откуда это?

— А, — Федотыч махнул рукой. — Ещё до революции привезли. Хотели мастерскую паровую ставить, да не срослось. Деньги кончились, потом война, потом революция. Так и валяется.

— Можно это восстановить?

Федотыч посмотрел на него с удивлением.

— Ты и с паром умеешь?

— Разберусь, — усмехнулся Максим. — Это же проще, чем двигатель внутреннего сгорания.

Федотыч покачал головой.

— Ну, ты даёшь, парень. Ладно, давай ешь, а то остынет.

Максим поел, и они вернулись к сеялке. К вечеру она была собрана, отрегулирована, колёса крутились легко, зубья стояли ровно. Мужики, пришедшие забирать, только ахали.

— Ну, спасибо, парень! — бородатый тряс руку Максиму. — Век не забудем. Ты заходи к нам, если чего надо. Мы в долгу не останемся.

— Работа такая, — улыбнулся Максим. — Обращайтесь, если что.

Они укатили сеялку, а Максим почувствовал такую усталость, что еле держался на ногах. Федотыч заметил это.

— Иди домой, Сергеич. Завтра воскресенье, отоспишься. Я сам тут приберу.

Максим кивнул, натянул ватник и вышел. На улице уже стемнело, звёзды высыпали на небе. Он побрёл к дому Дорофеича, но, проходя мимо избы Натальи, остановился.

В окнах было темно. Видимо, уже легла. Он постоял минуту, глядя на тёмные стёкла, вздохнул и пошёл дальше. Не будить же её, в самом деле. Да и сам он сегодня — ни рукой, ни ногой. Завтра увидит.

Дорофеич уже спал. Максим тихо пробрался на сеновал, скинул одежду, залез под тулуп. Сено кололось, пахло сухой травой и мышами. Он закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно.

Сколько он проспал, неизвестно. Сквозь дрёму он почувствовал какое-то движение, шорох, запах… знакомый запах. Открыл глаза.

В темноте, в проёме двери на сеновал, стояла Наталья. Лунный свет падал на неё, и она казалась призраком, видением. На ней была только длинная рубаха до пят, накинутый на плечи платок и валенки на босу ногу.

— Наташа? — прошептал Максим, думая, что спит. — Ты как здесь?

Она шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь.

— Дверь была не заперта, — тихо сказала она. — Дорофеич спит, я тихо прошла.

— Но зачем? — он приподнялся на локте, всё ещё не веря своим глазам.

Она подошла к нему, опустилась на колени рядом с сеном.

— Соскучилась, — просто сказала она. — Ждала тебя сегодня. Ужин готовила. А ты не пришёл. Я думала, может, случилось что. Потом смотрю — ты мимо прошёл. Я в окно видела. И не зашёл. Обидно стало.

— Поздно было, — сказал Максим. — Думал, ты спишь.

— Я не спала. Ждала.

Она смотрела на него в упор, и в лунном свете глаза её блестели. Максим протянул руку, коснулся её щеки. Кожа была холодной — замёрзла, пока шла.

— Простынешь ведь, — сказал он.

— С тобой согреюсь.

Она скинула платок, стянула валенки и, откинув край тулупа, скользнула к нему под бок. Тело её было холодным, дрожащим, но руки уже обвивали его шею, губы искали его губы в темноте.

Максим забыл про усталость. Всё исчезло — мастерская, трактора, сеялки, председатель, Силантий. Осталась только она, её тепло, её запах, её руки.

Он поцеловал её, и она ответила жадно, нетерпеливо, словно ждала этого всю жизнь. Рубаха мешала, путалась, и они вдвоём стянули её через голову, отбросили в сено. Её тело в лунном свете казалось фарфоровым — белая кожа, тёмные соски, тёмный треугольник внизу живота.

— Какая ты красивая, — выдохнул Максим.

Она ничего не ответила, только прильнула сильнее, прижимаясь всем телом.

Сено кололось, впивалось в спину, в бока, но они не замечали. Его руки гладили её спину, ягодицы, бёдра, она выгибалась под его ладонями, тихо постанывая. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула и закусила губу, чтобы не разбудить старика.

Они двигались в такт, медленно, потом быстрее, потом почти бешено. Сено летело во все стороны, соломинки прилипали к влажной коже, но им было всё равно. Мир сузился до размеров этой тесной каморки, до их тел, сплетённых в одно, до их дыхания, срывающегося на стоны.

Она кончила первой — вдруг выгнулась, впилась ногтями в его плечи и замерла на мгновение, а потом обмякла, тяжело дыша. Он кончил следом, с хриплым выдохом уткнувшись лицом в её плечо.

Они лежали, не в силах пошевелиться. Сено впивалось в нежную кожу, и Наталья вдруг тихо засмеялась.

— Чего ты? — спросил Максим, всё ещё не отдышавшись.

— Сено, — прошептала она. — Везде сено. Колется, зараза. У меня теперь вся спина в соломе.

Он тоже засмеялся, прижимая её к себе.

— Прости, не подумал.

— Ничего, — она поцеловала его в шею. — Это даже хорошо. Запомнится.

Они помолчали, лежа в темноте. Где-то за стеной завозился Дорофеич, и Наталья прижала палец к губам. Максим кивнул. Старик поскрипел, покашлял и затих.

— Слушай, — прошептала она, когда опасность миновала. — В следующий раз лучше у меня. На кровати. Там мягко и сена нет.

— Договорились, — улыбнулся он в темноте.

Она помолчала, потом заговорила снова, уже серьёзно:

— Максим, переезжай ко мне.

Он замер.

— Что?

— Переезжай ко мне. Жить. У меня дом, есть где спать. Ванятка к тебе привык, я… — она запнулась. — Я без тебя уже не могу. Каждый вечер жду, приглядываюсь в окно. А ты к Дорофеичу уходишь. А я одна. Да и ему, старику, легче будет без тебя. Он ведь уже привык один, а тут ты его стесняешь.

Максим молчал, переваривая. Предложение было неожиданным, но… правильным. Он и сам думал об этом, но не решался предложить.

— Ты уверена? — спросил он. — Вдруг люди осудят? Вдова, живёт с мужиком без венца…

— А плевать, — твёрдо сказала она. — Я не одна такая. Вон, у Петровны тоже мужик живёт, и ничего. Главное, чтобы работал и не пил. А ты работаешь. И не пьёшь.

Он усмехнулся.

— Логично.

— Ну так что? — она приподнялась на локте, глядя на него в упор. — Переедешь?

— Перееду, — сказал он и поцеловал её в нос.

Она взвизгнула от радости, но тут же прикрыла рот ладошкой.

— Тихо ты, — засмеялся Максим. — Дорофеича разбудишь.

— А пусть, — шепнула она. — Всё равно завтра узнает. Скажу ему: так и так, забираю твоего племянника к себе.

— А Ванятка?

— Ванятка будет счастлив. Он у тебя на шее висит, как только ты приходишь. Дядя Максим то, дядя Максим это. Я даже ревную иногда.

— Не ревнуй, — он погладил её по щеке. — На всех хватит.

Она снова прильнула к нему, и они лежали молча, глядя в потолок, где сквозь щели пробивался лунный свет.

— Максим, — позвала она тихо.

— М?

— А можно я ещё немного полежу? Уходить не хочется.

— Лежи, сколько хочешь.

Она прижалась сильнее, и вскоре Максим почувствовал, что дыхание её стало ровным — уснула. Он улыбнулся в темноте и тоже закрыл глаза.

Проснулись они от того, что за стеной завозился Дорофеич, закашлял, зашаркал валенками. Наталья вскочила как ужаленная.

— Ой, мамочки, светает! — зашептала она, лихорадочно натягивая рубаху. — Надо бежать, пока старик не вышел.

— Я провожу, — Максим тоже начал одеваться.

— Не надо, одна добегу. Тут близко.

Она чмокнула его в губы на прощание и выскользнула за дверь. Максим слышал, как скрипнула калитка, как зашлёпали по снегу валенки, и всё стихло.

Он лежал, глядя в потолок и улыбаясь. Всё тело ныло после вчерашнего, но это была приятная усталость. В голове прокручивались события ночи, её слова, её тело, её смех.

— Переезжать, значит, — прошептал он. — Ну что ж, перееду.

Вставать не хотелось, но надо было. Дорофеич уже гремел на кухне посудой. Максим натянул одежду, спустился вниз.

— С добрым утром, Сергеич, — старик сидел за столом, пил чай из блюдца. — Спалось как?

— Нормально, — Максим постарался, чтобы голос звучал ровно.

— А чего это ворочался ночью? Я слышал, возня какая-то была…

— Сено перекладывал, — быстро нашёлся Максим. — Неудобно лежал.

— Ага, — Дорофеич посмотрел на него хитро, но ничего не сказал. — Садись чай пить.

Максим сел, налил себе кипятку. Дорофеич пододвинул краюху хлеба, сахар кусочками.

— Слушай, Дорофеич, — начал Максим. — Я тут поговорить хотел…

— О чём? — старик прихлебывал чай, не поднимая глаз.

— О переезде.

Дорофеич поднял голову.

— К Наташке, что ли?

Максим поперхнулся.

— А вы откуда…

— Дурной, что ли? — старик усмехнулся в усы. — Я хоть и старый, а всё вижу. Она к тебе вечером ходила. Я не спал, слышал.

Максим покраснел, как мальчишка.

— Ну…

— Не нукай, не запряг, — Дорофеич отставил чашку. — Дело хорошее. Баба она правильная, добрая. Ванька парнишка славный. Живите. А я уж тут как-нибудь. Приходи, если что, помогай по хозяйству. Не забывай старика.

— Спасибо, Дорофеич, — искренне сказал Максим. — Вы для меня как отец стали.

— Ладно, — старик махнул рукой. — Собирай манатки. У Наташки и заживёшь.

Максим поднялся на сеновал, собрал свои нехитрые пожитки — по сути, ту самую одежду, что дал Дорофеич. Всё имущество поместилось в холщовый мешок. Он спустился, попрощался со стариком и вышел на улицу.

Солнце уже поднялось, снег искрился. Он зашагал к дому Натальи, и сердце билось часто-часто, как у мальчишки перед первым свиданием.

Наталья ждала его на крыльце, кутаясь в платок. Увидев его с мешком, улыбнулась так, что у него дух захватило.

— Пришёл?

— Пришёл, — сказал он, поднимаясь на крыльцо.

Она взяла его за руку и ввела в дом.

— Проходи, хозяин.

В избе было тепло, пахло пирогами. Ванятка, увидев Максима, завизжал от радости и повис на нём.

— Дядя Максим! Ты теперь с нами будешь жить? Мама сказала, ты с нами будешь жить!

— Буду, — засмеялся Максим, подхватывая мальчика на руки.

Наталья смотрела на них, и глаза её сияли.

Так началась его новая жизнь. В этом чужом, страшном, голодном 1935 году у него появился дом. Настоящий дом, где его ждали, где ему были рады, где он был нужен.

И ради этого стоило прожить всю его прошлую жизнь, чтобы оказаться здесь, сейчас, с ними.

Февраль догорал морозными зорями и короткими, но уже заметно более светлыми днями. Максим просыпался каждое утро в тёплой постели, чувствуя рядом тело Натальи — расслабленное, доверчиво прильнувшее, пахнущее сном и теплом. Ванятка сопел на печи, закутанный в одеяло по самые уши, и в избе было так хорошо, так уютно, что выбираться из-под одеяла не хотелось категорически.

Но надо было вставать. Работа не ждала.

Первые недели совместной жизни пролетели как один день. Максим быстро привык к новому распорядку: затемно подъём, лёгкий завтрак (Наталья всегда вставала раньше, топила печь, ставила еду), потом бегом в мастерскую. Федотыч уже ждал его, и они начинали свой рабочий день.

К концу февраля мастерская превратилась в образцовое предприятие. Максим не просто чинил технику — он её модернизировал. На «Фордзонах» усилил рамы, поставил самодельные подшипники скольжения вместо изношенных оригинальных, наладил систему смазки так, что масло перестало течь куда попало. «СТЗ» после капитального ремонта работал как часы, даже тише, чем новые экземпляры.

Полуторка всё ещё стояла разобранной, но Максим уже прикидывал, как её собрать заново, используя всё, что можно. Двигатель был готов, коробка передач — тоже, оставалось сделать кузов и кабину. С кузовом было проще — деревянный, из досок, сделает любой плотник. А вот кабина… Максим решил, что можно обойтись и без кабины, сделать только ветровой щиток и тент. Для колхозных нужд сойдёт.

Техника конечно в те времена была очень не развитой. Однако конструкторская мысль была уже очень видна.