История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

1 Тишина и уединенность

Есть места, где можно встретиться с тишиной, пронизывающей все вокруг. В таких местах наш слух становится особенно восприимчив к ней, и часто тишина проявляет себя там как еле уловимый шорох, легкий, почти невесомый, непрерывный и не имеющий явного источника. Именно такие места имел в виду Поль Валери, когда писал: «Услышь этот тонкий, струящийся шорох, он — тишина. Прислушайся к тому, что слышишь, когда не слышно ничего»; этот шорох «укрывает собой все, тишина — словно песок... Нет больше ничего. И это ничто заполняет весь твой слух»[1]. Тишина образует фактуру пространства. «Тишину не замечаешь, — пишет Макс Пикар, — а между тем она всегда присутствует. Ее звук пробивается откуда-то издалека, хотя вот она, совсем рядом, так близко, что ощущаешь ее отчетливо, как свое собственное тело»[2]. Речь идет не только об осмыслении тишины на уровне образов и идей. Тишина воздействует на наши поступки и решения.

Среди мест, где присутствует тишина, выделяется дом с его комнатами, коридорами и всеми предметами, создающими обстановку. Кроме того, обратим внимание на церковь, библиотеку, крепость, тюрьму. Для начала посмотрим, как описывались эти пространства на протяжении XIX и XX столетий, поскольку именно в этот период культура начинает на новом уровне размышлять о тишине мест, где человек чаше всего пребывает в уединении. Потом мы обратимся к тишине, связанной с нашим внутренним миром, и к моментам глубокого сосредоточения, созерцания, когда становятся возможными молитва, соприкосновение со своим «я», вслушивание в слова Бога.

Есть дома, где все дышит тишиной и она будто обволакивает пространство. Художник Эдвард Хоппер удивительным образом передал это на своих картинах. И как раз в таком доме в Кене живет описанный Барбе д'Оревильи священник: «В тишине этого дома властвовала тишина», а вовсе не его хозяин Неэль де Неу, который ждет возвращения Сомбреваля, заботясь о его больной дочери Каликсте[3].

Тишина также занимает важное место в творчестве Жоржа Роденбаха: писатель рассказывает о тишине брюггских домов со старинным укладом. Выстроившись по берегам каналов, они безмолвно наблюдают за угасанием жизни города, и их немота производит гнетущее впечатление на Юга Виана, главного героя романа «Мертвый Брюгге». Бродя по пустынным улицам, Виан «чувствовал себя братом по безмолвию и меланхолии этого печального Брюгге, который был его soror dolorosa»[4]. В этом городе, отмечает Роденбах, тишина — живая, она имеет собственное бытие, осязаема, деспотична, враждебна ко всему, что вторгается в нее. Малейший шум в Брюгге коробит слух и приводит в замешательство, воспринимается как кощунство, наглость, преступление, грубость.

В романе Жюльена Грака «Побережье Сирта» тема тишины — центральная[5]. Во власти тишины находится дворец, в котором живет Ванесса, и сам город Маремма, и Орсенна, откуда правит Синьория, — одним словом, она повсюду, где можно наблюдать упадок и увядание. Мы еще вернемся к этому роману и его богатой палитре тишины.

Внутреннее пространство дома — гостиные, коридоры, спальни, рабочие кабинеты — населено разными видами тишины. По сути, тишине посвящено самое знаменитое произведение Веркора. В молчание погружена гостиная, где находятся дядя, племянница и немецкий офицер Вернер фон Эбреннак[6]. На третий день по прибытии в дом Вернер, еще не успев переступить порог, начинает ощущать это молчание и его тяжесть. Он обращается к хозяевам, но наталкивается на их молчание, которое «становилось все плотнее и плотнее, как туман на рассвете. Плотное и неподвижное», — а неподвижность самих дяди и племянницы «делала это молчание еще тяжелее, наливала его свинцом»[7].

Молчание определяет развитие отношений между немецким офицером и хозяевами дома; это — «молчание Франции», которое Вернер в течение ста зимних вечеров пытается расколоть и победить. Для этого он подчиняется «безжалостному молчанию» и отступает, позволяя тишине захватить гостиную, — и тогда «молчание, как тяжелый, непроницаемый газ, проникнув в комнату, заполняло ее до краев»[8]. В итоге складывается так, что из всех трех персонажей именно немецкий офицер чувствует себя наименее скованно.

По прошествии нескольких лет Вернер возвращается; за это время он многое пережил и осознал всю мощь французского сопротивления фашистам. Теперь тишина того дома становится для него «глухим певучим гудением», которое «не нарушало молчания, а возникало из него[9]. Если в 1941 году молчание, заполнявшее комнату, было проявлением гордости и упрямства, то теперь в нем чувствовалась сила сопротивления врагу.

«Каждая комната, — пишет Поль Клодель, — хранит в себе тайну[10]. Пространство комнаты принадлежит тишине. Это неизбежно. В XIX веке, подчеркивает Мишель Перро, человек стремится иметь собственную, личную комнату, место домашнего уединения, где можно побыть наедине с собой, своего рода убежище, наполненное тишиной и в которое никто не вторгается[11]. Эта тенденция очень значима. Бодлер с огромным удовольствием возвращается по вечерам к себе в комнату. Уединившись там, он избегает — и здесь цитирует Лабрюйера — «величайшего несчастья, состоящего в невозможности побыть одному», тем самым противопоставляя себя людям, которые всегда хотят затеряться в толпе, «из-за того что им нечем занять самих себя».

«Кончено! Я один! Ничего больше не слышно, кроме редких извозчичьих пролеток, запоздалых и загнанных. На несколько часов дается мне если не отдых, то хоть тишина. Кончено! Неотвязные человеческие лица исчезли, и я буду страдать только от себя самого. [...] Недовольный всеми и недовольный собой, хотел бы я в тишине и в ночном одиночестве отделаться от всего и вновь обрести немного уважения к себе»[12].

Многим персонажам Гюисманса свойственно схожее желание. Дез Эссент, герой романа «Наоборот», окружает себя бессловесными слугами — стариками, согбенными годами молчания. Он обустраивает комнату так, чтобы ничто в ней не производило шума: покрывает пол коврами и циновками, смазывает дверные петли маслом, и шаги становятся не слышны. Дез Эссент мечтает о «своего рода молельне», о ложном подобии монастырской кельи, о «прибежище для мыслей», однако в конце концов повисшая там тишина оказывается для него слишком тягостной и гнетущей[13].

Марсель Пруст заказал пробковую обивку стен своего кабинета; он ругается с рабочими, которые делают ремонт в квартире этажом ниже. Кафка хочет снять комнату в гостинице, где можно было бы «уединиться, помолчать, насладиться тишиной, писать по ночам»[14].

Немало и других авторов, которые задумывались над истоками этого простого желания окунуться в тишину собственной комнаты. Часто оно обусловлено бегством от домашней суеты и гомона. Уолт Уитмен пишет о матери, «спокойно собирающей ужин на стол»[15]. Рильке в «Записках Мальте Лауридса Бригге» отмечает, до чего «счастливая судьба — сидеть в тихой комнате, в наследственном доме, среди оседлых, ручных вещей, слушать синиц, пробующих голоса в зеленой прохладе сада, и бой деревенских часов вдалеке»[16]. Счастье рождается от гармонии между внутренним пространством души и пространством внешним.

Рильке показывает нам разнообразие оттенков тишины, которые воспринимает ребенок во время приезда матери: «О, тишина на лестнице, тишина в комнатах рядом, притаившаяся под потолком тишина. И мать — единственная, эту тишину отстранявшая, когда-то в далеком детстве. Ты принимала ее на себя, ты говорила: “Не бойся, это я”. У тебя доставало духу самой посреди ночи стать тишиною для того, кто боится, кто погибает от страха. Ты зажигаешь свечу, и уже ты становишься шорохом»[17].

Есть в книге Рильке и другая тишина — та, какая обнимает комнату, когда соседи перестают шуметь: «Удивительная, ощутимая, зудящая тишина, будто затягивалась рана»; она наступает внезапно и словно пробуждает от сна, «такую тишину надо услышать, ее нельзя передать»[18].

Повествователь «Поисков утраченного времени» Пруста чуток к градациям окружающей его тишины. Он наслаждается «нежной тишиной» террасы Леграндена. В комнате тети Леонии тишина столь же приятна: «Воздух в этих комнатах был насыщен тонким ароматом такой вкусной, такой сочной тишины, что, когда я попадал в них, у меня текли слюнки, особенно в первые, еще холодные утра пасхальной недели, когда я острее ощущал его вследствие еще недолгого пребывания в Комбре»[19]. Далее мы увидим, как заботливо Марсель оберегает тишину комнаты, где спит Альбертина.

Речь также пойдет о завуалированном эротизме, который присутствует в тишине комнаты, описанной Барбе д'Оревильи в его повести «Пунцовый занавес»[20]. А пока обратим внимание на то, что в доме можно обнаружить и зловещую тишину, ведь домашнее пространство — это настоящее царство разных видов безмолвия. Герой повести д'Оревильи, ожидая прихода Альберты, ощущает «пугающее молчание» спящего дома. Он прислушивается к тревожной тишине родительской спальни. Его движения осторожны, чтобы не потревожить сон комнат и коридоров, не произвести ни малейшего шума, особенно из-за скрипучих дверных петель. В этом контексте значимо первое появление Альберты в комнате повествователя, который сидит, погруженный в тишину. Улица тоже «безмолвна, как глубь колодца». «Я расслышал бы, как пролетает муха, но если таковая и жила у меня в комнате, то сейчас она безусловно спала в каком-нибудь уголке окна или складке плотного занавеса из крученого шелка, [...] который неподвижно и отвесно висел перед окном». В этой «полной и глубокой тишине» — над этими эпитетами стоит поразмыслить — вдруг мягко приоткрывается дверь и появляется Альберта, оробев от скрипа несмазанных петель.

Есть еще одна комната, заполненная тишиной, — она описана в стихотворении Виктора Гюго «Взгляд, брошенный в окно мансарды». В мансарде живет благочестивая девушка, и здесь все дышит чистотой, трудолюбием, кротостью и тишиной. На пороге этой «тенистой обители», где скромная и «Богу преданная дева» трудится «усердно и ладно», тишина «мечтательно сидит». Голос ветра, «по тихим улицам бегущий», говорит ей: «Будь чиста! [...] Спокойна будь, [...] и радостна, [...] и с добрым сердцем»[21].

Возвышенный образ, нарисованный Гюго, находит отражение в Анжелике из романа Эмиля Золя «Мечта», где подчеркнут контраст тишины комнаты героини и звона соборных колоколов. Одна из ключевых сцен романа разворачивается в полном безмолвии. В ту ночь, когда Фелисьен впервые появляется в комнате Анжелики, было настолько тихо, что девушка напряженно прислушивается к каждому шороху, чувствуя, «как дрожит и вздыхает дом», и ее одолевают страхи[22].

В фантастической повести «Опыт доктора Окса» Жюль Верн доводит до абсурда описание всеохватной тишины, что царит в вымышленном фламандском городе, и этот прием позволяет ему различить звуки, на которые мы редко обращаем внимание, хотя слух и улавливает их. Вот что сказано о доме бургомистра Ван Трикасса: «Таков был этот дом, мирный и молчаливый, где двери и полы не скрипели, стекла не дребезжали, замки не щелкали, мебель не издавала треска, флюгера вращались беззвучно, а обитатели производили не больше шума, чем тени. Бог молчания Гарпократ, наверное, избрал бы эту обитель для храма Безмолвия»[23].

В XX веке стоит отметить фигуру романиста Жоржа Бернаноса, который был буквально одержим стремлением к тишине, детально ее анализировал и пытался запечатлеть в своих произведениях. Эта тенденция особенно ярко проявляется в романе «Господин Уин». Сама сущность тишины, обитающей в комнате главного героя, отражает нрав этого «гения пустоты», бездны и зла, «наставника в познании небытия», «педераста душ», настоящего чудовища. В книге Бернаноса тишина указывает на отчаяние и безысходность. Безмолвием окружена смерть персонажа, которой предшествует долгая агония.

Когда молодой Стини впервые оказывается в комнате господина Уина, его тотчас поражает «удивительная тишина, которая словно бы колыхалась, медленно вращаясь вокруг невидимой оси». Стини «казалось, будто тишина, подобно воде, омывает его лоб, грудь, ладони». Потом он слышит гул голосов, вдалеке кто-то плачет. «Тишина не разбилась вдребезги, но постепенно вытекла из комнаты. У себя за спиной Стини почувствовал почти неуловимый трепет — пока еще не шум, но предвестие шума».

Господин Уин рассказывает об умирающем Ансельме, хозяине дома, где он живет. «Он говорил спокойно, размеренно, голосом негромким и глухим, и Филипп [Стини] ощутил, испытав при этом смутный страх, как прежняя тишина снова сгущается вокруг них — живая тишина, которая поглощала лишь самую грубую часть шума и была прозрачна, полна звуков*. По сути, сам господин Уин и есть безмолвие, отравляющее умы, извращающее инстинкты. Со всей очевидностью это проявляется в момент его смерти: «Дыхание господина Уина не нарушает тишины тесной комнаты, но наполняет пространство степенностью, что сопутствует смерти». Герой признается: «На протяжении всей своей одинокой жизни [...] я только и делал, что говорил, лишь бы не слышать самого себя». Его слова складываются в тишину, от которой в этой комнате некуда деться и которая «населена еще не произнесенными словами — до Стини доносится их посвист, хрип и копошение где-то в темноте, будто из змеиного гнезда». Умирая, господин Уин еле слышно смеется, и его смех «на малую толику выныривает на поверхность безмолвия»[24].

Ведя речь о тишине комнат, необходимо не только учитывать обстоятельства жизни того или иного персонажа и его тяготение к уединенности, склонность к одиночеству, желание отгородиться от мира, а также проникновение в тишину шума снаружи. Важно, помимо этого, обратить внимание на обстановку в комнате, на предметы и людей в ней, ведь между ними и тишиной складываются особые отношения.

Безмолвные предметы, наполняющие пространство, говорят с нами на «языке души, существующем за пределами слов»[25]. «Каждый предмет, — пишет Макс Пикар, — отсылает нас к чему-то гораздо большему, нежели обозначающее его слово. Только в тишине человек может осознать эту неявную сущность предмета. Показательно, что, впервые увидев что-либо, мы естественным образом замолкаем. Это молчание — наша реплика в диалоге, происходящем на уровне, который глубже и древнее слов и ощутим в каждом объекте; своей тишиной человек воздает должное вещам и явлениям, с какими соприкасается»[26]. Всякий предмет «обладает даром речи, — утверждает Жорж Роденбах, — и выражает свою суть сокровенным молчанием, смысл которого собеседник безошибочно улавливает». В поэзии Роденбаха открывается целый мир объектов, беседующих с нашей душой на языке тишины. Таковы «хрупкие оконные стекла, за которыми тишь комнат», и по воскресным дням в раме деревянных переплетов прохожий видит лица женщин и их взгляды, обращенные на пустоту и тишину; таково зеркало, «сроднившееся с домом», и старые сундуки, и «задумчивая статуэтка, изгиб чьей бронзовой спины поет мелодию молчанья». Грезы плывут, подобно мыльным пузырям, и «притихшая комната играет с ними». С наступлением темноты слышно «лишь лампы хмурое ворчанье». В восприятии Роденбаха пространство комнаты «источает тишину средь замерших вещей». Оно пронизано «безгрешной чистотой молчанья».

На языке тишины разговаривают и другие предметы: светильник в изголовье кровати, старинные портреты, с которыми поэт зачастую ведет «безмолвную беседу», аквариум с рыбками — «прозрачный дом», отгородившийся от внешнего мира своими стеклянными стенками, и украшение из жемчуга, «существо без сути». Для Роденбаха цвета, впитавшие в себя тишину, — это серый, белый, в связи с которым возникает образ лебедей в каналах Брюгге, а также черный, отсылающий к черноте ночи. Поэт пишет:

А по вечерам «тайны выскакивают наружу, не разглашая себя»[27].

Итак, вещи обращаются к нашей душе на языке безмолвия, а тишина всегда оставляет за собой право войти в ее пространство. Именно тишина наделяет предметы особым ореолом, делает их живыми, одушевленными, очерчивает вокруг них «контур, отделяющий бытие от небытия» и похожий на «тончайшую вибрацию произнесенного тишиной слова».

Не все обладают чутьем к тишине. Дети в этом смысле отличаются чрезвычайной тонкостью восприятия, материнское присутствие состоит для них из молчания. По словам Макса Пикара, «ребенок — как холм, по склону которого взбирается тишина. [...] В детских словах гораздо больше молчания, нежели звуков»[28]. Для многих кинорежиссеров тишина — одно из основных действующих лиц. В фильмах Филиппа Гарреля ребенок создает вокруг себя поле тишины[29].

Макс Пикар рассуждает о «плотной тишине» мира животных. С его точки зрения, животные «делятся с человеком тишиной. [...] Они всегда приносят тишину и расстилают ее перед нами». Каждое животное — это «один из обликов, принимаемых тишиной». Однако молчание зверей тяжеловесно и монолитно, как каменная глыба. Оно «словно стремится преодолеть инерцию и в диком порыве вырваться на волю, но увязло в материи»[30]. Среди всех животных особенно выделяются тут кошки — и кинематограф всячески обыгрывает это их качество, — они воплощают в себе тишину.

Молчание обитает в храмах и монастырях, и оно там иное по сравнению с пространством дома. «Собор воздвигнут на тишине», — пишет Макс Пикар. И далее: «Романская готика — это особая разновидность плоти тишины». Возникает впечатление, что «уже самим своим существованием собор взывает к бытию безмолвие и создает из него стены, города, людей». «Собор — это высеченная из камня тишина», которая «составляет его суть»[31].

Герои книг Гюисманса — а особенно романов, где персонаж претерпевает трансформацию, ярким примером здесь служит Дюрталь, — постоянно ищут тишину и пытаются укрыться внутри нее, их зачаровывает молчание «пустынных соборов и погруженных в сумрак колоколен». Дюрталь живет в Лурде, он отвергает неказистую базилику современной постройки, предпочитая ей старую заброшенную церковь: «В эту безмолвную, освещенную скупо и робко, уютную церковь редко кто заходил, и какое же это было наслаждение — оказаться под ее сводами, вырвавшись из потока лурдской толпы! Несколько женщин молча и неподвижно молились перед распятием; всякий шум растворялся в тишине»; герой ведет с Пресвятой Девой «в тихом сумраке беседу долгую и задушевную»[32].

Дюрталь решает переехать в Шартр из-за знаменитого собора, который он воспринимает как вместилище тишины. Когда он впервые оказывается в соборе и спускается в крипту, его ожидания оправдываются лишь отчасти: «Стал раздаваться стук деревянных башмаков, потом приглушенные шаги монахинь; настала тишина; потом несколько человек нарушили ее, высморкавшись, и все окончательно стихло»[33]. Сидя у себя в кабинете, окна которого выходят на соборные башни, и все еще находясь под впечатлением от величия постройки, Дюрталь слышит «только крики ворон да башенные часы, с расстановкой отбивавшие время в тишине пустынной площади. Там же, у окна, стоял и его письменный стол; там Дюрталь молился, мечтал, делал выписки». Он предпочитает «работать в провинциальной тишине, чем в парижском гвалте». Герой остается в Шартре довольно долго — его удерживает здесь молчаливая красота собора, хотя ему и кажется, что тишина под этими мощными сводами могла бы быть более глубока. Потом, когда Дюрталь покидает город, он тоскует именно по «безмолвию и пустоте собора»[34].

Находясь в Шартре, он посещает женский монастырь святого Павла. «В тихих коридорах виднелись спины монахинь, пересеченные белыми треугольниками накидок, слышалось пощелкивание больших черных четок на медных цепочках, стукавшихся о подвешенные к поясу связки ключей».

Тишина также является неотъемлемой частью литургии. Дюрталь чувствует это, наблюдая за мальчиком, прислуживающим в церкви, — его движения следуют ритму таинства. «Служба продолжалась медленно, поглотившись приземленным молчанием присутствующих. Мальчик, еще более напряженный и настороженный, чем прежде, позвонил, и словно сноп искр брызнул под дымовыми клубами свода; и за коленопреклоненным министрантом, одной рукой державшим ризу священника, склонившегося над алтарем, тишина стала еще глубже»[35].

Мест, где обитает тишина, немало, и мы не станем здесь перечислять их все. Упомянем, в частности, тюрьму. Эдмон де Гонкур, в чьей памяти навсегда остался образ его брата Жюля, умершего в состоянии афазии, показывает во второй части своего романа «Девка Элиза», как тюремное заключение разрушает личность. На последних страницах «Постороннего» Альбер Камю развивает ту же тему. Оберман, герой одноименного романа Сенанкура, проводит круглые дни в библиотеке, пытаясь преодолеть тоску, которая охватывает его в Париже. В библиотеке, признается он, «среди таких же молчаливых людей, как я, мне спокойнее, чем в шумной толпе, где я чувствую себя одиноким». В тихом дворе библиотеки есть скульптуры. «Выходя на улицу, — продолжает Оберман, — я почти всегда останавливаюсь хотя бы на четверть часа перед этими молчаливыми фигурами»[36].

Вернемся к роману Жюльена Грака «Побережье Сирта». Как мы уже отмечали, в этой книге передано множество оттенков тишины. Адмиралтейство — крепость, в которой живет, томясь от скуки, главный герой, — находится в жалком состоянии. Этой полуразрушенной постройкой владеет безмолвие, которое приравнено к «высокомерной враждебности». Это свойство все более явно проступает по мере развития романа. «В тишине своих пустых казематов и коридоров, спрятанных, как галереи шахт, в глубокой каменной толще, крепость, избавленная от безразличных взглядов, вновь обретала реальность сновидения»[37].

Палата карт, столь детально описанная автором, — сердцевина этой тишины. В начале романа безмолвие этого помещения сравнивается с безмолвием монастыря, однако герой «беспокойно всматривался в тени, как если бы в монастырской тишине неосознанно подстерегал какую-то таинственную, бодрствующую силу». Рассматривая карту, он слышит исходящий от нее «легкий шелест», который «наполняет собой эту закрытую комнату, тихую, как западня». Палату карт с ее гнетущей атмосферой автор называет «хранилищем тишины». Именно тут вызревает решение подойти на военном судне, носящем имя «Грозный», к берегам противника, хотя с его стороны уже давным-давно не наблюдалось агрессии. Повествователь, выступивший инициатором вторжения, возвращается после этой операции в «ватную тишину» кабинета, который он занимал в отсутствие коменданта крепости; далекий шум морского прибоя, «как жужжание пчелы, будил затворническое безмолвие»[38]. В молчании крепости никуда не деться от тягостных размышлений о поступке, к которому оно же само подтолкнуло героя.

Пространство и заполняющие его звуки оказывают на человека сильное воздействие. На тонком уровне они влияют на наше поведение и образ мыслей — это отмечали многие писатели, возвращаясь к теме тишины снова и снова. Описание места действия напрямую отражает внутреннее состояние автора. В этом отношении трактовка темы природы очень показательна и значима в книгах, поскольку через изображение природы писатель пытается передать тишину.