История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

3 В поисках безмолвия

С древних времен люди искали тишину — повсюду, разными путями. Эти поиски продолжались на протяжении всей человеческой истории и происходили в рамках разных культур и религий: индуизма, буддизма, даосизма, среди пифагорейцев и, разумеется, христиан двух ветвей, католической и — возможно, даже в большей степени — православной. Тишина всегда была необходима людям и виделась как важный фактор душевного благополучия, причем потребность в ней выходила далеко за пределы сферы духа и религии. А значит, в этой книге едва ли возможно охватить все многообразие путей, какими идет человек в поисках тишины. Однако нельзя не затронуть этой темы, ведь иначе немыслимо вести разговор об истории тишины в западной культуре. Мы коснемся лишь ключевых этапов поисков тишины в XVI–XVII столетиях. Те, кто в последующие эпохи стремились обрести тишину и проникнуть в ее суть, так или иначе учитывали эти вехи.

В XVI–XVII веках тишину считали непременным условием общения с Богом. Сосредоточенное размышление, внутренняя молитва, да и вообще всякая молитва требуют тишины. С давних времен монастырская традиция придавала большое значение ars meditandi, искусству размышления, которое в XVI веке выходит за пределы стен монастыря и начинает осваиваться мирянами. Оно было одним из основных методов античной философии — в частности, у Сенеки и Марка Аврелия, — на которую ориентировались представители европейского гуманизма. Рассеянность, отвлечения и блуждания ума следовало преодолевать и пытаться удерживать все внимание на объекта размышления, а без тишины справиться с этой задачей крайне трудно. В результате широкое распространение получает oratio interior, молчаливая внутренняя молитва, подробно описанная Марком Фумароли; она является неотъемлимой частью истории тишины.

В 1555 году иезуит Бальтасар Альнарес пишет трактат «О молчаливой молитве». Альварес полагает, что молитва о присутствии Бога даст возможность перейти к молчаливой молитве: «В глубине сердца все молчит, нет никаких тревог, и именно в этой тишине мы слышим лишь голос Бога, который являет свое присутствие и наставляет нас»; соответственно, постигать Бога следует «в молчании и спокойствии»[110].

Доминиканец Лун Гренадский предлагает метод внутренней молитвы, который окажет несомненное влияние на Шарля Борроме и святого Филиппа Нери, основателя конгрегации ораторианцев. Такая молитва предполагает сосредоточение на «безмолвном внутреннем образе», в котором присутствуют «зримые черты событий из жизни Христа». Тогда «происходит подлинная беседа между мной, грешным, и сакральным началом, которым преисполнена жизнь Господа». Христос, равно как и другие фигуры, представленные в сцене из Его жития, своими жестами и выражением лица «молча призывают [меня] возвратиться к истине». Беспрерывно повторяемая внутренняя молитва создает у человека, по утверждению Луи Гренадского, устойчивую привычку к «тишине во всех совершаемых действиях», пронизывающую отныне его жизнь[111].

Кроме того, необходимо отметить ключевую роль Игнатия де Лойолы в развитии идеи внутренней молитвы, ведь в ту эпоху Лойола оказывал на католическую мысль мощное влияние. «Бог наполняет собой сущее, в Боге источник всего сущего, Бог творит все сущее, связующее Создателя с Его созданием». «Тот, удалось приблизиться к Творцу, достичь Господа», — тот живет в молчании[112].

В городке Манреса, в Каталонии, Игнатий де Лойола, уединившись в гроте, каждый день посвящал семь часов внутренней молитве. Если во время принятии пищи он находился в обществе других людей, то ни с кем не разговаривал, только слушал, чтобы после еды питать свой диалог с Богом словами, воспринятыми от сотрапезников[113].

Под духовным упражнением Лойола подразумевал сосредоточенное размышление, молитву, разговор с совестью, «созерцание окружающего». Все это предполагает пребывание в тишине, которую не нужно долго искать, «выполняя упражнение ночью». Вот пример, позволяющий уловить суть этих «духовных упражнений» в тишине и понять в общих чертах, как они совершались: принимая пищу, «представим себе, будто мы видим это воочию, как Господь наш Иисус Христос разделяет трапезу с апостолами, Станем наблюдать, как Он ест, как пьет, как держится и говорит»[114].

Лойола подробно останавливается на разных видах молитвы, обращая особое внимание на синхронизацию слова с дыханием — так достигается умиротворенность и рассеивается уныние, навеянное заблуждениями. Заметим, что заблуждения «врываются в душу с шумом и в сумятице», между тем как добрый ангел проникает туда легко, безмятежно и молча[115].

Это подводит нас к разговору о мистиках. Жан де ла Круа называл тихую, спокойную, благостную ночь «уединенностью в Боге», подчеркивая важность тишины для мистического откровения. «В покое и тишине ночи, в сиянии божественного света душа настраивается [...] на один лад с Господом». Достигается высшая гармония, которая «не идет ни в какое сравнение с музыкой мирской и прекраснее любой мелодии»; на языке души эта божественная музыка называется «музыкой молчания», поскольку «она есть не что иное, (...) как знание, полученное через откровение и радостное, к нему не примешивается звук голоса, и оно окутано наслаждением от нежной музыки и упивается тишиной». «Музыка эта безмолвна, если воспринимать ее ухом, она не слышна в мире, где властвует материя, однако полнозвучна в мире духа»[116].

Жан де ла Круа также пишет о приобщении к «потаенной, скрытой мудрости Бога»: «Без слов, [...] в тишине и умиротворенности ночи, минуя все, что способны уловить органы чувств, и не касаясь мира физических явлений, Бог наставляет душу»[117]. То есть молчание и покой ума — необходимое условие для того, чтобы душа прониклась Богом. Молчание «помогает остановить ход рациональной мысли и прервать рассуждения и таким образом настраивает на прямое восприятие божественного слова»[118].

Ведя речь о мистицизме в контексте нашей темы, упомянем также духовный опыт и сочинения святой Терезы Авильской, в особенности то, что она пишет о «замке души». По ее мысли, Бог постигается исключительно в тишине «слухом души», и происходит это ночью.

В основе устава картезианцев лежат принципы молчания и уединения; кроме того, монахам предписывается определенный круг чтения. Благодаря этому, по словам Жеральда Ше, человек устремляется к Богу «всем сердцем, всей душой, всеми силами»[119]. Тишина внешнего окружения, которую требует устав и оберегает картезианская традиция, служит лишь средством достижения тишины внутренней, наступаю шей в уме (mens) и сердце (cor). Очищенный от мирских мыслей ум сосредоточен только на Боге. Хотя внешняя тишина и является вспомогательным средством для приближения к Господу, устав ордена подчеркивает ее необходимость и настаивает на строгом соблюдении ее, равно как и принципа монашеского уединения. Этому вполне соответствует и требование устава обходить стороной тексты, в которых превозносится красноречие, и направить внимание на чтение книг, где говорится о безмолвии и твердости веры. Жеральд Ше отмечает, что в эпоху Реформации картезианцы придерживались этих правил, однако впоследствии соблюдали их все менее строго и, все больше отклоняясь от устава, прослыли «Божьими безумцами»[120].

В XVII столетии тишина постепенно вытесняется из жизни людей, однако находятся те, кто придает ей огромное значение и отводит ключевую роль в процессе размышления и созерцания. Речь идет о Жаке Боссюэ и аббате де Ранее, основателе ордена траппистов, чья позиция в этом вопросе была более радикальна. Боссюэ в своих сочинениях неоднократно подчеркивает силу и первостепенную необходимость тишины. В подтверждение он ссылается на фрагмент из Апокалипсиса: когда была снята седьмая печать, на небесах настало безмолвие, «ангелы предстали перед Богом, превознося его величие. Что означает это таинственное молчание ангелов?» — задается вопросом Боссюэ. И продолжает: «Каждое создание, будь то ни небе или на земле, нуждается в тишине и молчании, чтобы поклоняться и служить Богу, осознавая Его величие». Отсюда следует указание: «Пребывайте время от времени в тишине, как это делали ангелы»; «вы никогда не станете сожалеть о том, что хранили молчание»[121].

В проповеди, адресованной урсулинкам монастыря города Мо, Боссюэ утверждает: «Только в тишине и при воздержании от напрасных и отвлекающих разговоров Он преподнесет вам откровение, наделит благодатью и раскроет Свое присутствие в вашей душе»[122]. Подобные убеждения проходят красной нитью в текстах Боссюэ. Он приводит слова святого Иакова о том, что человеку всегда следует больше слушать, нежели говорить. «Необходимы полное безмолвие и глубокое сосредоточение, чтобы услышать внутри себя голос Божий». И в другой проповеди урсулинкам Мо: «Не следуя завету молчания, мы навлекаем на себя беды»[123]; тяга к разговорам отворачивает нас от Господа. В монастырях «несоблюдение тишины становится нарушением обета целомудрия». Не считая беседы с Понтием Пилатом, Иисус Христос «хранил беспрерывное молчание» на протяжении всего последнего отрезка Своей земной жизни, и следует подражать Ему в этом. Откуда в человеке стремление к разговорам? — вопрошает Боссюэ; ведь они служат помехой к обращению внимания внутрь себя[124].

Он подкрепляет свои наставления примерами. Во «Втором панегирике святому Бенедикту» Боссюэ пишет, что в пустыне, «месте бесплодном и ужасном», куда удалился Христос, царствовало «страшное, внушающее трепет безмолвие, нарушаемое лишь голосами диких зверей»[125]. Это испытание было дано Иисусу для того, чтобы душа его стала зрелой; Бог-Отец толкнул его «в край дикий, необитаемый и невозделанный, в пустыню, назначив Ему безмолвие и одиночество [...]. приведя Его в мрачную, суровую пещеру»[126]. Позднее святой Бернард, отрекшись от мира в возрасте двадцати двух лет, стал «необычайно привержен молчанию, сдержанности и одиночеству», он следовал примеру Христа, хранившего безмолвие во время крестных мук. Святой Бернард говорил: «Наложу на уста свои молчание»[127]. Случалось, некоторые послушники не могли вынести «нескончаемой, пугающей тишины» аббатства Клерво, однако святой Бернард полагал, что, «если бы они понимали, с какой внимательностью великий Судия избирал каждое произносимое Им слово, то молчание не давалось бы им с таким трудом»[128].

В «Размышлении о молчании», адресованном все тем же сестрам-урсулинкам монастыря в Мо, Боссюэ еще более детально излагает свою позицию. С его точки зрения, есть три вида молчания: «молчание, требуемое уставом; молчание, что проистекает из целомудрия и благоразумия и связано с воздержанием от пустых разговоров; молчание, помогающее стойко переносить трудности»[129]. На протяжении тридцати лет Иисус лишь однажды нарушил молчание, в храме. «Воздерживаясь от бесед, Он преподносил людям урок безмолвия»[130]. Монастырские уставы назначают часы, когда следует соблюдать тишину. Порой устав предписывает «постоянно хранить глубокое молчание, никогда не нарушая его». Основатели монашеских орденов были убеждены, что «молчание освобождает от множества грехов и пороков». Они также полагали, что «укрепление веры во Всевышнего и погружение в молитву невозможны без тишины»[131]. Кроме того, тишина и молчание необходимы для сплочения членов монашеской обители и поддержания между ними мира, согласия и щедрости. Если речь заходит об обновлении монастыря с целью неукоснительного следования христианским заветам, добавляет Боссюэ, то нужно начинать именно с принципа молчания и пресечь «стремление к разговорам».

Молчание, вытекающее из благоразумия, помогает поддерживать в монахах целомудрие и предполагает «обоснованную сдержанность» в поведении. Третий вид молчания, который служит опорой в преодолении трудностей, предполагает «безмолвно переносить страдания в присутствии Бога», ведь «молчание освящает тяготы и скорби наши»[132]. Следует держать в памяти образ Спасителя в момент поднятия на крест и надевания на Него тернового венца. Христос «пожертвовал Себя молчанию», посвятил Себя ему, доказав это в финале Своего земного пути[133]. Молчание оберегает человека от гнева, является верным средством одолеть жажду мести и обуздать «желания, вызванные любопытством». «Строго соблюдая обет молчания, вы погасите все свои страсти», — заключает Боссюэ[134].

Аббат де Рансе, настоятель монастыря траппистов в Солиньи, предписывает членам братства молчание, излагая это требование в 29-й статье устава. Многие тезисы Боссюэ пересекаются с убеждениями де Ранее, с которым его связывали дружеские отношения. Аббат полагает, что молчание неотделимо от одиночества и без него теряет смысл. Безмолвие — своего рода исповедь, пребывание наедине с Богом, и другие люди не должны в это вмешиваться. Речь идет об удалении от общества, разрывании связей с ним. Это непременное условие для отстранения от своего «я», доказательство того, что человек больше нс придаст значения телу. Молитва происходит в тишине, только так можно внимать Богу. Без тишины немыслимы духовный рост и понимание языков, в которых слова отсутствуют, — языка души, языка высших сфер и ангелов.

Де Рансе указывает, что для сосредоточенного размышления о бренности мира также нужна тишина. Когда вокруг безмолвие, человек способен отчетливее осознавать, как утекает безвозвратно время, как бегут дни. Он начинает понимать неизбежность смерти и свыкаться с мыслью о ней. Он готовится к жизни вечной, не измеряемой временем. Именно поэтому молчание, царившее в монастыре де Рансе, так пугало Шатобриана своей продолжительностью и глубиной. В момент своей кончины аббат произнес: «Мне осталось жить лишь считаные мгновенья, и лучшее, на что можно потратить их, — это молчание»[135]. И он погрузился в молчание.

Все сказанное подводит нас к вопросу о бренности всего земного, который часто поднимался в XVII веке. Для размышлений о скоротечности и тщете жизни, о смерти и вечности требовалась тишина. По словам Алена Тапье, специалиста в области истории искусства, представление о бренности земной жизни окрашивалось в меланхолические тона в северных областях Европы, в то время как на юге находило более экспрессивные и страстные способы выражения. Темой произведений живописи часто становилась тщетность и здешнего мира, жизнь в котором изменчива и подобна сну; художники давали понять, что все преходяще, ничтожно, зыбко и напрасно, а в конце пути каждого ждет смерть. Эту идею отражал, в частности, натюрморт: материальный мир здесь неподвижен, замер и молчит. Распространенный в то время в живописи жанр vanitas[136] был нацелен на то, чтобы, с одной стороны, затронуть душевные струны зрителя, заставив его осознать непостоянство всего земного, а с другой стороны, своим безмолвием преподнести ему урок[137].

Начиная еще со Средних веков разворачивался спор между сторонниками молчания и теми, кто отстаивал деятельную жизненную позицию, то есть сталкивались два идеала — созерцания и апостольского служения. Этот спор уходит корнями в Евангелие, а именно, эпизод, когда Иисус останавливается в доме Марфы и Марии Магдалины. Марфа разговорчива и практична, ее сестра Мария молчалива и сдержанна. Перед верующими ставится вопрос: «Что предпочтительнее: молча сидеть у ног Христа, сосредоточив на Нем все свое внимание, впитывая Его присутствие и внимая каждому Его слову, или же быть деятельным и таким образом служить Христу и его последователям?»[138] Согласно Евангелию от Луки, Иисус отдает предпочтение первому пути: «Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк. 10:38–42), — а значит, молчание ценится выше.

Однако дискуссия длилась долго. Монахи шли по пути Марии, миряне следовали за Марфой, посвящая жизнь труду. Впрочем, созерцательная позиция чаще всего ценилась выше: уединенная жизнь в молчании казалась более достойной, поскольку готовила человека к смерти и к переходу в мир иной и, соответственно, устремляла его помыслы к вечности. На практике же оба идеала нередко сочетались, как мы это видим на примере францисканцев[139].

Посмотрим, что происходило двумя веками позже. Осмысляя в 1936 году жизнь Шарля де Фуко, кинорежиссер Леон Пуарье дает своему фильму название «Зов молчания», а не «Зов пустыни» — так что неслучайно мы упоминаем о Фуко в этой главе, иначе ему было бы место в предыдущей. Приняв постриг, он некоторое время провел в монастыре Нотр-Дам-де-Неж, расположенном в Ардеше, затем в Сирии, в Акбесе. Назарет навсегда покорил его, и в 1897 году Шарль де Фуко жил там в монашеском уединении. Он неоднократно повторял, что эти два периода молчания стали ключевыми вехами на пути его духовного роста.

В сочинениях Фуко, посвященных духовным вопросам, тесно связаны между собой молитва, ночь и безмолвие. Как-то ночью, спустя недолгое время после его пострига, у Фуко было ощущение, будто с ним говорит Иисус. Господь наказывает ему жить отныне «с Магдалиной, обладавшей даром молчания, и с моей матерью, обладавшей даром молчания, и с Иосифом, обладавшим даром молчания»[140]. Шарль де Фуко много пишет о ценности молчания. В период его уединения в Назарете Христос снова обратился к нему со словами: «На протяжении тридцати лет я беспрестанно учу вас — не словами Своими, но молчанием»[141]. С учетом всего этого становится понятнее жизненный путь Фуко. Для обретения божественной милости и благословения необходимо познать, что такое пустыня, поскольку «душа нуждается в безмолвии». Для Фуко зов пустыни означает зов тишины. Это ясно из его переписки; так, в письме от 17 июля 1901 года он пишет одному из траппистов, монахов своего ордена: «Именно в безмолвии в полной мере раскрывается наша способность любить, ведь звуки и слова часто гасят внутренний пыл. Будем же хранить молчание [...] подобно святой Магдалине и святому Иоанну Крестителю и молить Иисуса зажечь в нас великий огонь, благодаря которому их одиночество и молчание были исполнены благости»[142]. Однако вернемся к пребыванию Шарля де Фуко в Назарете. Отметим, что в 1904 году он, решив посвятить себя практике уединения, поселился в Таманрассете, что в Сахаре, среди туарегов, и здесь же был убит в 1916 году. Фуко постоянно говорил о безмерном счастье, какое приносит безмолвие пустыни. В частности, 15 июля 1916 года он пишет: «Пустыня мне бесконечно дорога [...], и трудно было бы покинуть ее, отказавшись от одиночества и тишины»[143]. По словам Фуко, он всегда стремился «жить так, как в Назарете», — в уединении, посреди пустыни.

Православные теологи придают безмолвию еще большее значение, чем католики, отводя ему решающую роль в духовном пути. Однако в рамках этой книги едва ли возможно осветить столь обширную тему, изложить ход их мысли, рассказать о воззрениях и религиозном опыте. Приведем православную точку зрения лишь в общих чертах. Беспредельная благодать Христова пронизана безмолвием. На протяжении всей своей жизни верующий должен стремиться к этому безмолвию и искать его, внимая голосу святых отшельников, отцов-пустынников. Бог непостижим, приблизиться к Нему можно лишь молча, и все, что Его касается, должно быть пропитано тишиной. Слиться с безмолвием, которое Его окружает, — это большой шаг вперед на духовном пути. Переживая опыт приобщения к Господу, человеческая душа ныряет «во мрак безмолвия». Так открывается одна из возможностей постичь Всевышнего: она состоит в том, чтобы отыскать внутри себя тишину, исчезнуть для внешнего мира и в этой тишине соприкоснуться с Богом — иными словами, сознательно пресечь процесс мышления. Разумеется, живя в монастыре, несколько проще окружить себя безмолвием, чем оставаясь в миру, — безмолвием, которое достигается подавлением деятельности ума, борьбой с мыслями и в результате отречением от собственного «я», забвением себя. «Подлинно безмолвствует тот, — пишет Мишель Ларош, — кто через молчание отрекается от себя, чтобы утвердить силу безмолвия»[144]. Аскеза дается непросто и часто причиняет подвижнику страдания, поэтому такую систему взглядов можно было бы назвать «теологией безмолвия и слёз».

Было бы упрощением сводить многогранный поиск тишины к одной только цели — желанию услышать Божье слово и пережить опыт прямого общения с Всевышним; соответственно, данная книга предлагает более широкий подход к вопросу. Поиски безмолвия нередко осуществлялись за пределами сферы религии или, по крайней мере, на ее периферии. Находилось немало тех, кто разделял точку зрения, отраженную в работе Маргарет Парри: «Если мы хотим жить по-настоящему, в гармонии, то просто необходимо создать внутри себя монастырь тишины»[145]. У Сенанкура это становится лейтмотивом: именно «в момент, когда страсти умолкли, можно разглядеть свою внутреннюю суть», — так пишет Оберман[146]. А в дневнике Генри Дэвида Торо не счесть замечаний о том, что тишина леса помогает углубиться в себя и рождает в душе счастье. Ницше в «Генеалогии морали» утверждает, что без молчания невозможно воспринять ничего нового.

Особенно большое значение придавал тишине Метерлинк — он стремился к ней и доказывал ее важность. Подробнее мы обсудим это в главе, посвященной любовному опыту. Пока же отметим, что, с точки зрения Метерлинка, «высший дух достигается лишь после смерти», а на видимый мир наброшен покров тайны. И все же в глубоком мраке нашей души скрывается нечто непознанное, что «трудно разглядеть», — как раз такой отблеск великой тайны созерцали мистики, погрузившись в тишину ночи; это «нечто неведомое, загадочный отпечаток, оставленный внутри нас Гостем свыше — иногда этот Гость навещает нас в тишине нашей ночи»[147].

В XX веке Франсис Понж воспевает тишину соснового бора, сравнивая его с храмом природы — находясь здесь, человек переходит в регистр созерцания и сосредоточенного размышления. Среди современных писателей, в чьих книгах прослеживается особенно острая необходимость в тишине, Тьерри Лоран выделяет Патрика Модиано[148]. Тишина для Модиано сродни прибежищу, нише спокойствия и умиротворенности, где можно укрыться от отчаяния. Умение молчать — бесценное качество, редкостный дар, которым обладает далеко не всякий.

Обобщая все изложенное выше и, вероятно, упрощая проблему этой главы, скажем, что поиск тишины предполагает в первую очередь поиск тихих мест. Это относится, например, к Дюрталю, герою целого ряда романов Гюисманса («Без дна», «В пути», «Собор», «Послушник»). В творчестве Бодлера и Пруста, в том числе за рамками их произведений, мы наблюдаем то же самое, что уже было отмечено в предыдущей главе. Ну а сегодня потребность в спокойных местах отражена политикой сети отелей под названием «Relais du silence»[149], которые обещают своим посетителям полную тишину, — факт, указывающий на то, до какой степени в наши дни тишина стала трудно достижима и выросла в цене.