История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

7 Тактика тишины

Оставим в стороне тишину, связанную с уединением и обращением внимания вовнутрь, к размышлению, и порассуждаем о той роли, какую она играет в отношениях между людьми, о ее преимуществах и недостатках, свойствах, не вполне нам импонирующих, а также о том, какое отношение молчание имеет к представлению каждого из нас о собственном «я», о его значении для осознания человеком себя как личности. Одним словом, рассмотрим тактические нюансы, обусловленные социальной этикой и моралью и на которых — если применить более широкий подход к проблеме — заостряют внимание все те, кто задумывается о положительных и отрицательных аспектах тишины в тех случаях, когда она не служит атрибутом уединения, но являет себя в присутствии нескольких людей.

С конца XVI века об искусстве молчания много писали и сочинено немало афоризмов на эту тему. Разумеется, часто молчание рассматривается в религиозно-духовном контексте. Молчание Иисуса, каким оно представлено в Евангелиях, указывает на то, что в обществе оно — большая ценность и достоинство. Так, Игнатий де Лойола превозносит молчание, ориентируясь именно на Евангелия. И даже спустя столетия в «Словаре моральной теологии» 1862 года мы читаем, что молчание следует рассматривать как добродетель: говорить нужно лишь тогда, когда это уместно, «избегать болтливости и многословия, поскольку, ведя пространные речи, едва ли возможно блюсти себя и остаться в стороне от греха», причем «в случаях, когда разглашается тайна или человек говорит другому предосудительные веши, грех смертный»[211].

В древности образцом были те, кто обладал даром молчания. В Книге Притчей царь Соломон утверждает, что сомкнутые уста — залог того, чтобы быть услышанным. В царстве Эреба Аякс Теламонид, встретившись с Одиссеем, отвечает ему мрачным молчанием на упоминание о ссоре, предлогом для которой послужили доспехи Ахилла и которая разорвала их дружбу, а Аякса подтолкнула к самоубийству. Опять-таки в подземном мире Дидона также отвечает Энею молчанием, сила воздействия которого огромна. Высоко ценили молчание и стоики.

По мнению Аристотеля, молчание всегда вознаграждается. Сенека считал его непременным качеством мудреца. Молчанию посвящены многие из максим Публия Сира. Он был убежден, что «следует молчать, если слова ваши уступают в весе молчанию».

А Дионисий Катон полагал: «Нет никакой опасности в молчании, напротив — опасно говорить».

Позже точка зрения, согласно которой молчать намного безопаснее, нежели говорить, имела много сторонников. В основе ее лежит придворный этикет. Уверенность в том, что слово представляет опасность и тот, кто его произносит, идет на риск, коренится, прежде всего, в запретах и нормах, регулировавших жизнь придворного общества. Неслучайно наиболее значимые тексты XVI–XVIII вв. подчеркивают особую ценность молчания, отражая тем самым феномен, которому посвящена книга Норбера Элиаса «Придворное общество», и вписываясь в рамки социальной модели, для которой характерен перенос социальных норм с внешнего плана на внутренний.

Помимо трактата Бальлассаре Кастильоне «Придворный», получившего широкое хождение, книга Бальтасара Грасиана с тем же названием — собственно, главным образом она — дала придворному обществу эталон в области искусства молчания. В сочинении Кастильоне важность умения молчать подчеркивается неоднократно. Он советует придворному не быть чересчур болтливым. Бесцеремонно вмешиваться в беседу в присутствии человека с более высоким титулом, пока он не обратится к вам, — значит навлекать на себя опасность. В таком случае знатная особа зачастую игнорировала непрошеную реплику, чтобы унизить человека, осмелившегося без приглашения вступить в разговор. Придворный всегда должен как следует подумать, прежде чем высказать то, что у него на уме. Словоохотливые люди быстро начинают слыть при дворе «глупыми и косными». Произнести фразу можно, лишь тщательно взвесив все обстоятельства: оценив место, где происходит беседа, и выбрав подходящий момент, чтобы к этой беседе присоединиться, причем необходимо не забывать о скромности. В ходе разговора требуется и молчать, и вставлять реплики вовремя, чтобы позволить высказаться остальным, а также «надлежащим образом обдумывать свою речь»[212].

Иезуит Бальтасар Грасиан в своем трактате «Придворный», переведенном на французский язык в 1684 году, развивает мысль о тактике взвешенного молчания, которое он называет «священной обителью благоразумия», то есть речь идет о сдержанности и чувстве меры. Умному человеку надлежит иметь самообладание. Здесь явно просматривается влияние Сенеки и Тацита, а также испанских максим, популярных в то время. При встрече с незнакомцем нужно в первую очередь «исследовать почву», присмотреться к нему. Не следует постоянно говорить о себе, и важно избегать разного рода жалоб. Однако главное — «сдерживать желание пустословить, необходимо уметь слушать».

Общаться означает прикоснуться к миру другого человека, и это настоящее искусство, это «школа, где приобретаются знания и вежливость»; в процессе общения выявляются сильные и слабые стороны человека[213]. «Стоит только вам вознамериться взять слово, как вы ставите себя в уязвимое положение и подвергаете опасности быть уязвленным». Вот еще более радикальное убеждение Бальтасара Грасиана: «Никогда не заводите речь о делах, каковые намерены совершить; вещи, подходящие для обсуждения, непригодны к исполнению». Человеку осмотрительному лучше молчать, ведь он рискует сказать правду.

Разумеется, в «священной обители» молчания вполне могут укрываться глупость и недалекий ум; людям бездарным выгодно помалкивать, поскольку в этом случае вокруг них «создается ореол таинственности». Кроме того, лучше воздерживаться от разговора, так как открыть душу нараспашку значит уподобиться «распечатанному письму». В этом отношении Грасиан принципиален и строг: «Взять слово — все равно что начать диктовку собственного завещания...» В ту же эпоху, примерно в одно время с трактатом Грасиана — между 1630 и 1674 годами — появляются еще несколько сочинений, посвященных искусству молчания и дающих указания французским галантным и разумным собеседникам. Однако книга Бальтасара Грасиана по-прежнему остается для всей Европы, по словам Марка Фумароли, авторитетным наставлением в изысканных манерах. Этот трактат подчеркивает необходимость умалчивать об определенных вещах, чтобы не выставлять себя на посмешище словом, произнесенным не к месту. Вдобавок, как замечает Фумароли, искусство молчания позволяет заинтриговать окружающих и «возбудить в них интерес и любопытство к собственной личности, вызвать изумление»[214]. Одним словом, овладение навыком предусмотрительности, prudentia, — задача не из легких.

Этой традиции трактовки светских манер придерживаются многие авторы моралистических сочинений XVIII века. И нужно отметить, что в ту эпоху искусство беседы приобретает огромное значение. Оно состоит в чередовании внимательного молчания и пространных высказываний, во время которых, впрочем — как отмечает Монтескье, — собеседник едва ли слушал вас. «Молчание, — пишет Ларошфуко, — самая верная тактика для тех, кто не уверен в себе». И добавляет, что человек не слишком склонен говорить, если тщеславие не подталкивает его вставить реплику. По выражению Ларошфуко, «говорить — это искусство, и в равной степени искусством является молчание». Так, философ различает молчание красноречивое, молчание насмешливое и исполненное почтения. В любом случае всегда лучше оставаться в позиции слушателя и не спешить вступать в беседу. Кокетки и старики больше, чем прочие, ценят в собеседнике умение молчать, поскольку сами склонны к нескончаемой болтовне. Вот что пишет мадам де Сабле: «Болтливость — большой недостаток как в деловом разговоре, так и в светской беседе; если удачно сказанное — кратко, оно удачно вдвойне, и лаконичностью достигается то, что часто теряется при избытке слов»; «способность исследовать, что у собеседника за душой, и при этом не дать ему понять, что за душой у вас самих, указывает на бесспорное превосходство вашего ума»[215].

Господин де Монкад отмечает, что, «если бы люди говорили лишь толковые вещи, в мире настала бы тишина»[216]. Лабрюйер в свою очередь утверждает, что любители азартных игр имеют обыкновение хранить во время партии «глубокое молчание», что объясняется высокой в этот момент концентрацией внимания, на какую они неспособны в обычных обстоятельствах[217]. Дюфресни с юмором описывает появление нового человека в придворном кругу: «Он замер в неподвижности и не произносит ни слова. “Это сама мудрость”, — отзываются о нем. И вполне справедливо, ведь в его скромности и молчании действительно есть мудрость. Вымолви он хоть слово и соверши хоть какое-то действие, все сразу догадались бы, что он глупец»[218].

В 1771 году выходит в свет книга, получившая огромную популярность, — «Искусство молчать» аббата Динуара. С ясностью мысли, точностью и проницательностью аббат подхватывает все те идеи, которые бытовали среди современников. Суть его сочинения состоит в том, что «человек способен владеть собой, лишь храня молчание». Учитывая то, что эта книга вобрала в себя основные тенденции эпохи, рассмотрим ее подробнее. Динуар выделяет одиннадцать видов молчания: осторожное, наигранное, льстивое, обусловленное жизнью духа, глупое, дипломатическое, а также то, которое служит знаком одобрения, насмешки, презрения, обиды. Аббат стремится, в первую очередь, преподнести читателю трактат христианской этики, и это отличает Динуара от его предшественников. По большому счету, он выводит понятие благоразумной осторожности за пределы контекста придворной жизни, мира парижских салонов и круга образованных людей — и выходит на уровень философии, затрагивая идеи рационализма и материализма. Аббат обращается к древнему представлению о способности молчать, которое отражено еще в «Телемахе» Фенелона. С точки зрения Фенелона, искусство самообладания невозможно без умения молчать. И для человека, занимающего господствующее положение в обществе, это умение просто необходимо.

Антуан де Баэк, комментируя трактат Динуара, обращает внимание на связь между молчанием и языком тела, которую можно проследить в сочинении аббата. В обществе молчание сообразуется со сдержанными жестами, умеренной и хорошо контролируемой экспрессивностью, мимика также не должна быть избыточной; словом, в этом отношении следует соблюдать меру и довольствоваться малым. Такова риторика светского поведения. В 1885 году Эмиль Мулен, со своей стороны, подчеркивает, что, когда человек находится в светском обществе, само по себе молчание не имеет особой ценности и не столь важно, если ему не сопутствуют вспомогательные элементы, которые крайне необходимы, а именно: выражение лица, жесты, манера держаться, взгляд[219]. Обращаясь к трактату Динуара, Мулен обращает внимание на стиль сочинения аббата, сочетающий в себе черты христианского дискурса и светского языка, с вкраплениями лексики и оборотов, свойственных политике и военной стратегии. Все это, по замечанию Антуана Баэка, свидетельствует о высоком уровне культуры аббата, впитавшего тенденции своей эпохи. Некоторые из афористических высказываний Динуара особенно ярко выражают его позицию: «Произнести что-либо уместно лишь в том случае, если ваши слова окажутся весомее молчания»; «Искусством говорить можно овладеть, только научившись сперва молчать»; «Молчание умного человека выразительно»[220]. И напротив, люди из простонародья, которых отличают «грубость и недалекость», молчать не умеют. Это связано с отсутствием образования, невоспитанностью и склонностью к предрассудкам. А что касается молчания применительно к литературным сочинениям, то. как полагает аббат, иным авторам следовало бы погрузиться в него и ничего не издавать.

Между тем, по словам Эмиля Мулена, случается так, что молчание в светском обществе не объясняется никакой принятой заранее тактикой и лишь отражает свойство характера, известное как «молчаливость» Дьяфуарю, персонаж пьесы Мольера «Мнимый бальной», говорит: «Видели мы такое — слова не вымолвит». Мулен приводит примеры тех, кто постоянно хранит молчание. Артаксеркс из драмы Расина безмолвствует в ответ на обращенные к нему слова Эсфири; Вильгельм Оранский получил прозвище Молчаливый. Вдобавок есть люди, неуверенные в себе. Все это позволяет Эмилю Мулену выделить особый род молчания, которое не обусловлено поведенческой тактикой и, соответственно, выходит за пределы классификации аббата Динуара. Мулен указывает на молчание, проистекающее от апатии, хладнокровия, недоверчивости, сомнения, иронии, самообладания, а также оттого, что в иных ситуациях человек растерян и попросту не понимает, что происходит; кроме того, человек может молчать из деликатности, или в присутствии людей преклонного возраста, или из уважения, из вежливости, по причине замкнутости или «мучительной, щемящей симпатии».

Позже, в XIX веке, Оберман Сенанкура заклеймит «эти беседы, когда люди говорят лишь для того, чтобы перебирать слова, и никогда не затрагивают сути»[221]. Адольф, герой одноименного романа Бенжамена Констана, живет в Гёттингене, его гложет скука; из робости он в основном молчит, иногда ему хочется выговориться, однако он идет на попятную, чувствуя двуличность того светского общества, в которое он вхож и где безмолвное презрение заменяет открытую насмешку[222].

23 сентября 1854 года Эжен Делакруа подробно пишет в своем дневнике о преимуществах молчания как во время беседы, так и «в любых взаимоотношениях». Его записи присущ тонкий психологизм, Делакруа углубляет идеи, выраженные его предшественниками на данную тему. Так, он отмечает, что, к сожалению, «нет ничего труднее, чем сдерживать излияние слов, для человека, который обладает могучим воображением, гибкостью ума, смотрит на вещи и явления с большой проницательностью и не разрешает себе выражать то, что происходит у него в душе». Между тем «в роли слушателя он только выигрывает. В том, что вы хотите сообщить своему собеседнику, не содержится ничего для вас нового, вам все уже известно. Однако вам явно невдомек, что мог бы рассказать он [...]. Но неужели возможно удержаться от того, чтобы доставить себе удовольствие и выставить свою личность в выгодном свете перед этим изумленным, очарованным вами человеком, который, вероятно, слушает вас?» Выходит, что «глупцы гораздо легче, чем все прочие, поддаются этой приятной уловке натуры, пустому удовольствию слушать собственные речи [...], они не заботятся о том, чтобы сказать собеседнику нечто толковое, и жаждут лишь покрасоваться перед ним»[223].

Жерар Женетт исследовал стилистическую отточенность пауз и молчания в романе Флобера «Мадам Бовари». С его точки зрения, в иные моменты повествование будто бы замолкает и покидает пределы текста. Бернар Массон в ходе своего анализа приходит к другим выводам. Во фрагментах, где Шарль Бовари посещает Берто, Флобер указывает на три стадии встречи: сперва герои по провинциальному обычаю угощаются вином, затем следует молчание, поскольку им, в сущности, нечего сказать друг другу, и наконец завязывается разговор — так, словно «переход от молчания к слову дался с трудом», в том числе тому, кто повествует нам эту историю, и кажется, будто главные герои, послушав тишину, «в которую вкраплены звуки, лишь усиливающие ее», уступили в конце концов и вняли «настойчивому зову слов»[224].

Поль Валери, хотя и принадлежал иной эпохе, вполне вписывается в моралистическую традицию, транспонируя афоризмы предшествующих столетий и затрагивая темы дружбы и любовных отношений. «Подлинная близость, — пишет он, — основывается на понимании обоими смысла понятой pudenda и tacenda[225]», причем «настоящая близость возможна только между людьми, которым присуща одинаковая степень деликатности и тонкости. Все прочее — характер, культура, вкусы — имеет малое значение». Валери также замечает, что «наши подлинные враги хранят молчание».

Жюльен Грак со своей стороны приводит любопытную тактику: иногда один из собеседников намеренно провоцирует в разговоре паузу, тягостную и вызывающую в другом собеседнике чувство неловкости, — повисает гнетущее молчание, «почти что неприличное», которое сродни пустоте, и вы упираетесь в «глаза, глядящие на вас в отсутствие слов, — глаза, создавшие это молчание». В романе «Побережье Сирта» эту тактику применял глава правительства Орсенны, чтобы дать Альдо почувствовать иерархию[226].

Теперь перенесемся в совсем другой контекст. Крестьяне часто прибегают к различным тактикам молчания — на свой лад; и эти тактики связаны со стремлением сохранить что-либо в тайне. Повторим, что в XIX веке крестьянин слыл человеком молчаливым. Он редко проронит слово, которое зачастую кажется ему бесполезным, в том числе во время молитвы. Так, кюре Apсa с удивлением отмечает, что крестьянин из его маленького прихода регулярно приходит в церковь причаститься. Он проделывает весь ритуал молча, и даже губы его не шевелятся. В конце концов кюре спрашивает, что заставляет его столь преданно совершать ритуал, причем в совершенном безмолвии. Крестьянин, не тратя лишних слов, отвечает: «Я смотрю на него, и он на меня смотрит». То есть крестьянин, пребывая в церкви, просто переносил сюда свой обычай молчаливого обмена взглядами. В романе «Земля» Эмиль Золя выводит персонаж Фуана, жившего в течение года в доме, где не было никого, кроме него. Фуан находится там наедине со своим «великим трагическим молчанием», вынашивая планы расширить владения[227]. Дело в том, что в деревне молчание — это прежде всего тактика. Оно оберегает семейные тайны, защищает от всякого посягательства на честь. Оно обеспечивает сплоченность сословия. Стоит на страже накопленного имущества и придает силу намерениям, касающимся дальнейших приобретений. Молчанием можно прикрыть желание мести. Молчать — значит обезопасить себя от чужих проделок, ведь посторонние вечно пытаются вникнуть в суть вашего молчания. Не случайно в крестьянской среде все планы и проекты, смелые и удачные или обреченные на провал, реализуются крайне медленно. Главное — не дать людям раскрыть задуманное.

Помимо этого стратегического молчания в деревне есть и другое, сопровождающее каждодневный обиход, и оно несет в себе умиротворение. Крестьянин ценит и поддерживает в своей жизни покой и тишину. Каждый из обитателей деревни мог бы восторгаться этим, отмечает Ивонна Кребу, однако же все они воздерживаются от лишних слов[228]. Сельские жители предпочитают молчать не только из недоверия к посторонним. Их молчание объясняется также тем, что они не считают себя подлинным объектом любопытства и вдобавок неуклюже изъясняются по-французски. Если допытывающийся незнакомец — дворянин или буржуа, крестьянина пугает сословная пропасть. Страх разболтать лишнее, унаследованный от предков, иногда забывается и рассеивается при умелом ведении разговора со стороны собеседника и искусных расспросах — особенно это касается полицейских, агентов налоговых служб, судейских. Вдобавок деревенские обычаи предполагают, что договор можно заключить молча, не прибегая к письменным документам и даже к устному слову. Именно на молчании основывается сплоченность таких социальных групп, внутри которых бытуют взаимные неизреченные соглашения, идет ли речь о наемном труде, принятии в дом прислуги или долевой аренде. Всякое соглашение между людьми регулируется неизменными, неписаными законами. Оно длится положенный ему срок или обрывается — все так же молча. В течение долгого времени, пишет Ивонна Кребу, деревенская жизнь была накрыта молчанием, которое теперь мы воспринимаем как проявление сословной мудрости, но которое вместе с тем тормозило развитие крестьянства.

Однако при исследовании этой темы историку важно избежать недопонимания и ошибки, а именно не преувеличить степень молчаливости крестьян, полагая, что слово было в деревне большой редкостью и местные жители-молчуны вели замкнутое существование, ограниченное средой, в которой они привыкли находиться и выражать себя. Молчание крестьянина — великая ценность. Он не бросает слов на ветер как раз потому, что слова — богатство, а говорит размеренно, тщательно обдумывая и взвешивая каждое слово, и произносит его внятно и четко — потому что слову должны поверить. В деревенской среде долгое молчание предваряет любую фразу и служит подготовкой к ней. И кстати, когда источники свидетельствуют нам о молчании крестьян в ответ на судебные расспросы, важно учитывать, что зачастую тут присутствует непонимание смысла их молчания. Речь идет о глубоком различии кодексов поведения, укоренившихся в каждой из социальных групп. Вдобавок обычай не придавать огласке вещи существенные входит в крестьянский кодекс молчания и является особым его пунктом. В этой смысле в деревне большую роль играет намек, то, что не проговорено, но ясно собеседникам и подразумевается ими. При таком способе общения слов не требуется. Нужно выучить иной язык взаимодействия с окружающими, который отличается от вербального и основан совсем на других принципах, нежели те, каким подчиняется устная речь. В данной связи уместна поговорка «Молчание — знак согласия»: ведь оно указывает на скрепление договоренности между людьми. В сельской среде, особенно на протяжении XIX века, балансирование между молчанием и словом происходило на особенно тонкой грани. Этот феномен ставит перед историком непростую задачу уметь различать виды молчания, которое бывает вынужденным, добровольным и преднамеренным, а может проявляться в виде замалчивания чего-либо; оно бывает тщательно продуманным или же следствием неумения выразить необходимый смысл. Мы должны учесть и то, что представители вышестоящих сословий часто отказывались записывать, фиксировать каким бы то ни было образом слова крестьян и судили об этих людях свысока, недооценивали их, относились к ним предвзято и в целом плохо понимали.

Именно по этим причинам Жорис-Карл Гюйсманс с крайним предубеждением смотрел на деревенскую среду. Яркое тому свидетельство — его роман «В пути», к которому мы теперь обратимся. Крестьянская супружеская пара, в чьем доме останавливаются племянники из города, — молчуны, и за их неразговорчивостью — или, по крайней мере, скупостью на слово — скрывается острая жажда наживы. Главное их намерение — обобрать племянников. Супруги ловко используют молчание, притворяясь, будто оно проистекает из вежливости и традиционных законов гостеприимства, которые предписывают крестьянину воздержаться от слов, если с ним разговаривает парижанин. И муж, и жена искусно играют роли молчальников и людей почтительных, прикрывая свое лицемерие. Племянникам приходится иметь дело с негласным уговором супругов, чье молчание отшлифовано долгой совместной жизнью. Гюисманс сумел очень глубоко раскрыть тему этого стратегического молчания в деревенской среде.

Мы могли бы исследовать связанные с молчанием обычаи и в других социальных группах, однако эта проблема чересчур обширна и выходит за пределы нашей книги. Отметим все же, что в армии обучают системе жестов, заменяющих собой слово; особая система жестов существует и среди охотников. Так, Генри Торо, рассказывая о своих путешествиях по лесам штата Мэн, описывает поведение охотника-индейца. С топориком в руках тот бесшумно пробирается сквозь чащу. Его поступь — «плавная, неслышная, он идет крадучись» и, продвигаясь вперед, «то и дело отпечатывает пальцем пятно крови на листьях деревьев»[229]. Историк Сильвен Венейр очень живо сумел передать волнение и напряженность, возникающие в моменты тишины, которые то и дело наступают во время большой охоты, разворачивающейся на фоне экзотического пейзажа (причем часто речь идет о колониальных странах) во второй половине XIX века. Стремительная, молниеносная атака следует за выжиданием; оно нередко длится бесконечные полчаса, в течение которых у охотника колотится сердце и когда крайне важно, затаившись, не произвести ни малейшего шума[230].