История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

4 Умение молчать и запрет на слово

Греческий бог Гарпократ изображается держащим палец у рта. Этим жестом он призывает молчать. На протяжении всей истории человечества призыв к молчанию — один из самых распространенных. Молчанию нужно учиться, оно не приходит само по себе. Есть люди, пишет Метерлинк, «не умеющие молчать и убивающие вокруг себя молчание, и это единственные существа, которые действительно проходят незамеченными», ведь «мы не можем составить себе ясного понятия о человеке, который никогда не молчал. Можно сказать, что у души его нет лица»[150]. Научиться молчанию необходимо, поскольку оно служит основанием для всего, имеющего в нашей жизни первостепенную важность. Добиться чего бы то ни было возможно, лишь умея хранить молчание. «Попробуй провести один день в молчании; и как ясны тебе будут на следующий день твои намерения и обязанности!»[151] Словами же, напротив, мы слишком часто душим мысль и чиним ей препятствия, между тем как в тишине она течет легко и свободно. Именно поэтому мы боимся тишины, пишет Метерлинк, и постоянно блуждаем в поисках мест, где она не живет.

Умение молчать и в особенности устанавливать тишину вокруг себя — способности, которым посвящены отдельные статьи во многих словарях. Так, в своем «Большом словаре языка XIX века» Ларусс приводит и комментирует несметное число выражений и оборотов, относящихся к молчанию и его нарушению: «молчать», «призывать к молчанию», «требовать молчания», «предписывать молчание», «хранить молчание» и, наоборот, «нарушать молчание». В древней Византии, отмечает словарь, существовала особая должность — надзиратель за тишиной.

Ясно, что требование соблюдать тишину распространено в ряде общественных мест, среди которых храмы, школы, коллежи, лицеи, армия и проч., а также выдвигается в ситуациях, когда на первый план выходят взаимная вежливость, учтивость, внимательность, субординация. По сей день молчание предписывается не только внутри церквей, храмов, мечетей, но и непосредственно за их стенами. В пространстве церкви молчание — знак уважения, осознанности, способности контролировать свои действия. Как мы уже убедились, молчание способствует внутренней собранности и сосредоточенности, помогает не отвлекаться и избегать рассеивания мыслей. Обрядовая составляющая религиозной жизни также учит соблюдать тишину и не допускать суеты и торопливости. Детям строго наказывают не разговаривать и не шуметь в церкви и вблизи нее; особенно примерно ведут себя дети, которые прислуживают во время церемонии и потому привыкли быть сдержанными и внимательными к тому, что происходит во время религиозного действа.

Ограничения, налагаемые на все то, что касается тела, тесно связаны с необходимостью молчания. На это указывают позы молящихся, а также жесты и движения людей в церкви. Со второй половины XIX века акцент на постоянном почитании Бога придает безмолвию еще больший вес. Верующий — а зачастую это подросток, совсем еще ребенок, ученик коллежа или воспитанник приходской шкалы — должен молиться в тишине и одиночестве перед Святыми Дарами, в церкви или часовне. Его могут обязать молиться в течение целого часа, храня полное молчание, неподвижно.

Во время утренней мессы, вечерни, повечерия и причастия ход религиозной церемонии требует от прихожан определенного кодекса поведения, им следует молчать в нужные моменты и совершать правильные жесты. Участвуя в обрядах, проводимых вне пространства церкви, люди также должны соблюдать религиозный этикет. Так, во время праздника Тела Господня, пишет Шатобриан в «Гении христианства», верующий воспринимает множество оттенков безмолвия. Они отличаются от тишины, которой пронизана церковь. «То и дело голоса и звуки музыкальных инструментов замирают, и среди толпы настает царственная тишина, подобная тишине моря в безветрие. Теперь слышны лишь ее шаги, гулко отдающиеся от мостовой»[152].

В католичестве есть еще одно могущественное безмолвие — это безмолвие церковных колоколов со Страстной пятницы до пасхального воскресенья. Во многих текстах описаны его глубина и создаваемое им эмоциональное напряжение, равно как и сила воздействия колокольного звона в день Пасхи. В аббатстве Ла-Трапп во время молчания колоколов ритм монастырской жизни задает особая трещотка.

В учебных заведениях — религиозных, а затем светских — правило тишины существует с конца Средневековья. С одной стороны, тишина служит знаком уважения к учителю, с другой — проявлением дисциплины, что препятствует рассеянности и несобранности и помогает детям сосредоточиться на предмете. Ясно, что молчание — важное условие внимательного слушания. Философ Эмиль-Огюст Шартье, известный под псевдонимом Ален, писал в 1927 году, что молчание так же заразительно, как смех. Поэтому нужно стремиться к тому, чтобы оно одерживало верх над своим соперником[153]. Жан-Ноэль Люк в свою очередь показывает, что в XIX веке детей приучали к молчанию уже в начальной школе[154].

В наполеоновскую эпоху звон колокола, большого или малого, а также барабанный бой обозначают для учеников время молчания и разговоров. В период между XVIII и XX столетиями детям приходилось молчать большую часть времени, проводимого в школе. Болтать запрещалось в столовой за едой, а также в дортуаре в часы, отведенные для сна. В религиозных учебных заведениях общая молитва предшествовала занятиям, каждому приему пищи и сну, настраивая детей на молчание. С точки зрения Мишеля Фуко, такой порядок вкупе со строгими наказаниями за нарушение дисциплины являются необъемлемой частью «тенденции к закручиванию гаек», получившей распространение в этих институтах.

Схожая ситуация наблюдается в армии, где по сей день делается упор на «молчание в строю». В военной среде принято молча переносить тяготы, и не случайно армию часто называют «великой молчуньей».

В рамках различных социальных институтов разговор в неподходящий момент или шум, равно как любое посягательство на тишину, рассматриваются как серьезное нарушение установленных правил. Вдобавок в каждой среде разработана система норм и запретов, которые очерчивают границы дозволенного — того, что можно произнести вслух и о чем надлежит молчать. К примеру, с соблюдением тишины связана традиция так называемой «минуты молчания», и, насколько мне известно, не вполне ясно, когда и где она возникла. Речь идет о переносе религиозной практики из области сакрального в светский мир. Но даже будучи изъятой из религиозного контекста, тишина сопровождается теми же предписаниями и запретами.

Авторы соответствующих словарных статей перечисляют ситуации и условия, когда на протяжении различных исторических периодов требовалось молчание. Однако то, что они называют «законом тишины», обозначает, как правило, непрерывность бытования обычая. В качестве примера приводятся тайные общества, члены которых обязывались держать в секрете все то, что касалось деятельности этих групп людей, — так было, в частности, у масонов, среди преступников и проч. Но такое молчание выходит за рамки нашей книги.

Иная картина складывается, когда мы имеем дело с этикой или, если рассматривать вопрос чуть в другом ракурсе, с правилами хорошего тона, которые стали особенно актуальными в XIX столетии в связи с появлением книг, содержавших руководства надлежащего поведения в обществе; так, во Франции наибольшей популярностью пользовалось сочинение баронессы Стафф[155]. В нем сказано, что в присутствии взрослых дети должны молчать, особенно если взрослые разговаривают. На протяжении веков слугам запрещалось произнести слово, пока хозяин не даст им на это позволение. В деревне то же самое касалось отношений между работниками и господином. Всякое нарушение этих законов вызывало замешательство, причем ситуация порой складывалась комическая, о чем свидетельствуют многие комедии Мольера.

К тому же, учитывая направление развития нравственных норм, эти регламенты молчания в повседневной жизни — по меньшей мере начиная с эпохи Возрождения, о чем рассказано в книгах Норбера Элиаса, — означают не только неуклонный рост значимости молчания, но и переход этики в целом с внешней орбиты на внутреннюю, ее укоренение в сознании людей. Современный исследователь Тьери Ганье в своей работе «Молчание тела» прослеживает распространение таких социально табуированных действий, как отрыжка, пускание газов и вообще любое проявление физиологических процессов, в том числе полового возбуждения. В этом отношении рамки сужались до такой степени, что в XIX веке наблюдался даже так называемый «зеленый недуг» — женщинам иногда становилось дурно от одного лишь страха пустить газы на публике[156]. Выходит, язык тела накладывает печать молчания на людей в том, что касается жестов, поз, движений, а также собственно речи. Говорить о физиологических процессах становится непристойным. «Проявления тела замалчиваются, — пишет Мари-Люси Желар, — общество тяготеет к безмолвию в этом отношении, и того, что происходит в организме, якобы не существует вовсе»[157]. Подобный этикет мог обернуться полным подавлением определенных жестов и игнорированием целой группы объектов материального мира. Георг Зиммель, со своей стороны, отмечает, что с XIX века уже сам разговор на тему пищеварения мог расцениваться как грубость.

В начале XIX века умение молчать и вовремя замолкнуть посреди всеобщего гвалта — признак благородных манер, равно как и умение говорить не слишком громко. Молчание также означает готовность человека слушать; неслучайно в эту эпоху, когда люди любили посекретничать и доверить друг другу личные тайны, умение хранить молчание ценится особенно высоко. С середины XVII века оно становится неотъемлемой частью представлений о воспитанности и хорошем тоне и позволяет отличить парижанина от провинциала.

В XIX столетии разворачивается жаркий спор о режиме тюремного заключения. Одна сторона отстаивала так называемую пенсильванскую пенитенциарную систему с одиночными камерами — этот тип заключения сразу обрекал человека на постоянное молчание. Сторонники оборнской системы выступали за совместные пребывание и труд осужденных, которым, однако, надлежало молчать и запрещалось разговаривать друг с другом. Из этого можно сделать вывод, что молчание обладает целительными свойствами, помогает человеку обрести верные ориентиры в жизни и исправиться. Таким образом, оно выступает и наказанием в виде ограничения свободы общаться, и в то же время залогом полноценной интеграции в социум в будущем.

С конца XVIII века умение молчать и не разглашать лишние подробности приобретает особо важное значение в сфере семейных и межличностных отношений, для которых в ту эпоху тайна — или, по крайней мере, отсутствие огласки — была условием само собой разумеющимся. Ареал распространения молчания соответствовал численности данной социальной подгруппы или данного сообщества.

Внутри многих сообществ запрет на лишние разговоры служит эффективным средством влияния. «Отказ слышать и видеть другого человека, не позволять ему войти в вашу жизнь и оставить в ней след — означает обречь его на небытие»[158]. Особенно наглядно эта тенденция проявлялась в придворной среде, описанной, в частности, Сен-Симоном. В связи с этим возникает вопрос о замалчиваниях со стороны авторов подобных исторических источников и о границах их искренности. Изучая такие тексты, мы неизбежно наталкиваемся на лакуны, недостаток сведений, отказ от описания ряда подробностей. Это заставляет задуматься о том, что означает в каждом конкретном случае намеренное молчание автора.

В современную эпоху — хотя сложно с точностью сказать, когда именно начался этот процесс, — произошло изменение запретов и требований, связанных с соблюдением тишины, а также их смягчение и расшатывание. Другой характер обрела и потребность людей в тишине, изменились места, где она является обязательным условием, равно как и те места, в которых можно ею насладиться. Кроме того, множество благотворных свойств, приписываемых молчанию прежде, перестали за ним признаваться; даже слышать тишину люди постепенно стали совсем иначе.

Вдобавок с начала XIX века в западных странах повысился порог терпимости людей к шуму, что в значительной мере повлияло на их отношение к тишине. При сплетении всех этих факторов крайне сложно проследить историю изменений запретов и предписаний, касающихся молчания. В первые десятилетия XIX века наполненность европейских городов, в особенности Парижа, звуками — в противоположность деревне — была велика, на улицах стоял постоянный гомон, который мало-помалу стал восприниматься как нечто в порядке вещей, и порог терпимости людей к шуму сильно возрос. В эту эпоху крики торговцев, ремесленников, разносчиков создавали звуковой фон городской жизни, превратившись в несмолкаемый гвалт. Кроме того, было много уличных музыкантов, в том числе шарманщиков, чьи выступления никто не ограничивал. Повсюду работали шумные механизмы и разного рода агрегаты — в мастерских, в лавках. Жак Леонар, изучавший этот мир звуков, пишет даже о кузницах, расположенных в парижских жилых домах.

К этой какофонии добавлялся звон колоколов, который раздавался из церквей, монастырей, образовательных учреждений. Грохот повозок, телег и прочего транспорта был оглушительным.

С середины XIX столетия порог терпимости к шуму снижается. Люди снова начинают стремиться к тишине, и как следствие формируются новые требования, касающиеся молчания. Крики торговцев и ремесленников постепенно становятся тише — они исчезнут с улиц лишь к середине XX века. На открытках 1890-х годов с явной ностальгией воспроизведены фотографии «исчезающих профессий», представители которых в прежние времена оказывали ощутимое влияние на звуковой облик города. На музыку улицы, как показывает в своем исследовании Оливье Балаи на примере Лиона, накладывается все больше ограничений, равно как и на уровень шума в жилых помещениях[159]. В среде общественной элиты шум ассоциируется с вульгарностью и простонародным поведением, считается дикостью и невежеством и, соответственно, к нему проявляется все меньше терпимости.

Общественное мнение формируется таким образом, что ценность тишины становится несомненной. Рождаются новые предписания и запреты. В театрах и особенно в концертных залах отныне не разрешено шуметь, однако эта норма претворяется в жизнь постепенно, медленно. В 1883 году французский фотограф Надар выступил против колокольного звона, прежде всего — раздававшегося рано утром[160]. Он сравнивал это явление с «бунтом в котельной». В Швейцарии протестовали против собачьего лая. Вплоть до сегодняшнего дня люди то и дело жалуются на крики петухов, нарушающие утреннюю тишину.

Анализ юридических источников указывает на то, что люди стали более восприимчивы к тишине и шуму. Для ясности приведу два примера. В период Июльской монархии пекари города Монтабан имели обыкновение громко петь в предрассветные часы, чтобы работа спорилась, и это вызвало жалобы со стороны жителей соседних домов. Однако вскоре жители оставили пекарей в покое, поскольку поняли, что пение является неотъемлемой составляющей их ремесла. А вот почтальона, который трубил в рожок, проезжая ночью на своем дилижансе по улицам города, отстранили от должности: этот его обычай не сочли необходимым условием хорошего выполнения работы.

С конца XIX века шорох автомобильных шин мало-помалу вытесняет грохот телег и стук лошадиных подков. Иными словами, мир городских звуков претерпевает изменения, уличный шум становится качественно иным — теперь его определяют заводы, гудящие автомобили. И многим это по душе. На заре XX столетия Луиджи Руссоло и итальянские футуристы воспевают автомобили и разного рода механику, а затем поэтизируют звон оружия. Руссоло уверяет, что гул мчащегося на полной скорости авто и стрекот пулемета сладкозвучнее Пятой симфонии Бетховена[161]. Впрочем, этот новый звуковой облик города заставляет тех, кто наделен нежным и утонченным слухом, искать тишины в соборах и церквях.

В целом же эти глубокие изменения в звуковой наполненности города — важная веха в истории тишины; они тянут за собой следствие, заключающееся в том, что тишина постепенно становится редкостью. Георг Зиммель отмечает, что с началом XX века пассажиры в поездах и трамваях перестали затевать разговор и вместо этого лишь молча смотрели друг на друга, между тем как раньше дело обстояло не так. С середины XIX столетия фланеры и некоторые спешившие прохожие стали выказывать недовольство, когда кто-то окликал их, а толпы посетителей на Всемирных выставках — скорее, молчаливые — существенно отличались от шумных сборищ прежних времен. В Париже в 1890-е годы на фасадах домов стали пестреть огромные афиши, появилось множество газетных киосков, а также людей, работавших «ходячей рекламой»[162]. В результате бульвары превратились в пространство для чтения, где были бы неуместны крики ремесленников, пытавшихся привлечь внимание к своему товару. Остались разве что разносчики газет и мелкие торговцы.

Первая мировая война принесла с собой глубокие изменения в том, что касается тишины — ее смысловой наполненности, значения и оттенков. Со своим грохотом оружия она породила звуковой ад, оглушительный шум, преследовавший человека повсюду и не смолкавший: пальба, лязг, боевой клич трубы, крики гнева, стоны, предсмертные хрипы — все смешивалось, а иногда опускалась тишина, наступало полное безмолвие, как это было 11 ноября 1918 года, когда мир понял, что войне пришел конец и теперь начнется новая жизнь.

Раньше всякая тишина означала передышку, паузу, и в ней были сладость и облегчение; она воспринималась как «залог долгожданного покоя». В окопах любой звук обостряет бдительность, безмолвие же усыпляет ее и вводит солдата в оцепенение. Порой его охватывает «парадоксальный страх затишья», поскольку оно — аномалия. Такими словами Марко де Гастин, французский художник, кинорежиссер и сценарист, комментирует свою картину «Тревога». «Научиться вычитывать смысл звуков и тишины — один из необходимых навыков» для всякого, кто стремится выжить. Во время атаки, пишет Анри Барбюс в своем романе «Огонь», «среди грохота пулеметов» можно отчетливо расслышать «небывалое молчание пролетающих мимо пуль». На поле боя человеческие голоса звучат странно и причудливо. В период войны тишина неразрывно связана со смертью — переживаемой здесь и сейчас, неподдельной, — скорбью и трауром, о чем свидетельствует, в частности, долгое молчание в память о погибших. В течение десятилетий всеобщее молчание сопровождало празднование Дня перемирия, 11 ноября[163].

Именно тогда в городе стали появляться таблички с требованием соблюдать тишину. Чаще всего встречались такие: «В здании больницы просьба соблюдать тишину». И раз уж речь зашла о больницах, следует отметить важное изменение, которое можно было наблюдать с середины XX века. До тех пор крик или стон пациента считался в большей или меньшей степени нормальным явлением и не встречал нареканий, негласно подкрепляясь христианским взглядом, согласно которому крик помогал легче переносить страдание. Однако впоследствии стон больного стал видеться как нечто возмутительное и восприниматься как явное свидетельство, с одной стороны, врачебного промаха, а с другой — недостатка самообладания пациента.

И напротив: если еще в XIX столетии публичные возгласы радости или одобрения наталкивались на осуждение, то в нынешнюю эпоху они неизменно сопровождают просмотр фильмов на кино- и телеэкранах. Среди документальных свидетельств XIX века сохранились обращенные в полицию жалобы на такие возгласы, прежде всего касающиеся случаев, когда крики издавали проститутки[164].

Обратимся к сегодняшнему дню. Громкий разговор в поезде расценивается как бесцеремонность и выступает фактором раздражения и недовольства окружающих, поскольку они предпочитают тишину. А между тем на протяжении большей части прошлого столетия дело обстояло не так — оживленная беседа между пассажирами считалась в порядке вещей, даже более того, проявлением взаимной любезности и знаком хорошего тона. В салоне самолета сегодня наблюдается та же тенденция — пассажиры настроены путешествовать в тишине, и нарушить ее означает поступить невежливо. То же самое происходит в кинозале.

Говорит ли это желание пребывать в тишине о понижении порога терпимости к шуму? Разумеется, нет. Ведь те же самые люди, которые в течение дня настаивают на тишине в общественном транспорте, запросто могут, например, ночь напролет слушать оглушительную музыку в ночном клубе или присутствовать на концерте, где из динамиков хлещет поток звуков поразительной громкости, какой вообразить не могли прежние эпохи. Из всего сказанного выше можно сделать вывод, что само восприятие тишины и те эмоции, которые она доставляет человеку, — преходящи и зависят от времени и места.