История тишины от эпохи Возрождения до наших дней

8 От молчания любви до молчания ненависти

Молчание — непременная составляющая подлинно глубоких любовных отношений. Никто, пожалуй, не выразил этого лучше Мориса Метерлинка. Вот что он пишет: «И если вам дано погрузиться на мгновенье в вашу душу до глубин, где обитают ангелы, вы прежде всего вспомните человека, глубоко вами любимого, и вспомните не слова его и не движения, но молчания, пережитые вами вместе, потому что только качество этих молчаний определяет качество вашей любви и ваших душ»[231]. Метерлинк называет это «деятельным молчанием», подчеркивая, что существует и другое, «пассивное», которое есть «не что иное, как отражение сна, смерти или небытия».

Молчание — это «посланник неведомого, особого для каждой любви». В близких отношениях между людьми молчание имеет множество оттенков, и развитие любовного чувства напрямую зависит от «качества того первого молчания, которое возникает между двумя душами». Если между влюбленными не устанавливается взаимопонимания во время этого первого опыта молчания, «их души никогда не сольются, ибо молчание не перерождается [...], природа его никогда не изменится, и оно сохраняет до смерти любящих то же положение, форму и силу, как и в первый раз, входя в их комнату»[232]. А вот слова не способны в полной мере отразить значение тех особых отношений, какие существуют между любящими. Да и в целом проникновение в суть любви, смерти, человеческой судьбы «возможно лишь в безмолвии», в сокровенном пространстве молчания, существующем внутри каждого из нас. «Если я говорю кому-нибудь, что люблю его, он не поймет, что я, быть может, говорил тысяче других; но молчание, которое наступит затем, [...] — если я действительно люблю, — зародит, в свою очередь, молчаливую уверенность». Интонация Метерлинка становится вопросительной, когда он завершает свои размышления на эту тему: «Разве не молчание вызывает и определяет аромат любви? Лишенная молчания любовь не имела бы ни вкуса, ни своего вечного благоухания? Кому из нас неизвестны эти немые минуты, разъединявшие уста, чтобы соединить души? Надо постоянно стремиться к ним. Нет молчания более послушного, чем молчание любви: одно оно принадлежит только нам»[233].

Встретив наконец свою любовь и пережив всю глубину этого чувства, которого мы ждали годами, мы «начинаем говорить о том, что часы пробили, или о заходящем солнце, чтобы дать время нашим душам восхититься друг другом и постичь друг друга в некотором ином молчании, которое не может нарушить шепот губ и мысли»[234]. Метерлинк приводит слова Жана Поля, который писал: «Когда я хочу нежно любить дорогое мне существо и все ему прощать, мне стоит только несколько времени молча поглядеть на него»[235].

Как и Метерлинку, Жоржу Роденбаху близка символистская идея молчаливого слияния душ. В одном из своих стихотворений он пишет:

У Роденбаха также есть строки о влюбленном, который в темноте лежит на кровати и прислушивается, как рядом спит его любимая:

В 1955 году Макс Пикар в свою очередь отмечает, что в любви больше молчания, нежели слов. Любящие, — пишет он, — пара заговорщиков. Между ними заговор молчания, к которому они прислушиваются больше, чем к речи. «Прошу, помолчи, — будто бы говорит она, — помолчи, чтобы я лучше расслышала тебя». Так что в любви гораздо естественнее обходиться без слов, «ведь в молчании любовь способна простираться до самых дальних далей». Кроме того, молчание всегда сопровождает крепкую, искреннюю дружбу. Макс Пикар, цитируя Шарля Пеги, пишет о друзьях, которые «испытывают радость, когда молчат вместе, друг подле друга, и они шагают рядом долго-долго, молча идут по молчаливым улицам. Двое счастливых друзей, чья связь сильна настолько, что они умеют вместе молчать. В местах, которые умеют молчать»[238].

Необходимость подлинного молчания в любви, по сути, извечная тема для рассуждений — вспомним, например, средневековую куртуазную любовь, — так что давайте отмотаем время назад и обратимся к идеям, казалось бы, банальным. В 1580 году Бальдассаре Кастильоне в трактате «Придворный» утверждает, хотя речь и не идет о молчаливой встрече двух влюбленных сердец, что человек, чья любовь по-настоящему сильна, говорит мало. Кастильоне ссылается на Лоренцо Великолепного, разделявшего мнение, что любящие «столь же неохотно ведут разговоры, сколь пылко чувствуют, и речь их часто прерывается, уступая место молчанию». Бальдассаре Кастильоне дает наставление: если придворный влюблен и хочет проявить свое чувство, он должен быть скорее сдержан на слова, нежели болтлив. Влюбленность гораздо лучше выражать вздохами, учтивыми или робкими жестами, чем «тысячью слов». Причем важно, чтобы взгляд «следовал в двух направлениях, пробегая по дороге, ведущей от глаз к сердцу», — вспомним, что в те времена взгляд был вопросом такта. Влюбленный смотрит «выразительно и ласково», и его глаза пускают безмолвные стрелы. Именно взгляд соединяет влюбленных в тишине. «Глаза устремляют свои лучи в глаза, взгляды влюбленных встречаются, потому что встречаются их души». Когда эти двое смотрят друг на друга, между ними происходит «нежное столкновение». В их глазах читается то, что «наполняет сердца». На языке взглядов они «долго и жадно беседуют о любви», и поблизости не должно оказаться посторонних, следует сохранить все в тайне и быть осмотрительными. Пока любящие молчат, их глаза выражают то, что по-настоящему важно.

Значимость молчания в любовных отношениях подчеркивается и в романе классической эпохи. В «Астрее» Оноре д'Юрфе совместное ложе — это пространство «нежной близости, разделяемой тайно и в молчании»[239]. Знаменателен образ молчания, которое в поэме Джона Мильтона сопровождает любовь Адама и Евы в раю: Мильтон пишет, что «радости полно было молчанье» в момент их ласки. Блез Паскаль полагает, что «в любви молчание ценится выше слов |...| и обладает гораздо большим красноречием, чем речь»[240].

Романтизм в этом смысле служит связующим звеном между нравственными наставлениями классической эпохи и прихотливым ходом мысли символистов. Находясь перед умирающей Элеонорой, разлюбивший ее Адольф из одноименного романа Бенжамена Констана понимает, что та по-прежнему питает к нему чувство. «Она была настолько слаба, — повествует нам Адольф, — что могла лишь изредка говорить со мной; молча она обращала на меня взгляд, и тогда казалось, что глаза ее молили меня о жизни, которой я уже не мог ей дать». В повести Констана «Сесилия, супруга рассказчика любит другого человека. В один из вечеров, проведенных «в весьма глубоком молчании», муж замечает «влюбленные взгляды, которыми они обменивались, и схожесть их хода мысли — все это выдавало обоих, равно как и прочие детали; их выдавало счастье, выражавшееся во всем, когда они находились вместе; они молчали, поскольку любой их разговор был бы неминуемо услышан мною; все это заставило меня погрузиться в раздумья». В данном случае молчание, словно купол, накрывает влюбленных, которые обмениваются взглядами и стремятся сердцами друг к другу. После того как муж-рассказчик прервал этот безмолвный диалог, он в изумлении заметил слезы на глазах своей жены Сесилии, продолжавшей сидеть «молча и неподвижно».

Оберман из романа Сенанкура считает, что «молчание оберегает любовные грезы», но стоит только любви выйти из-под защиты молчания, она катится в небытие, в котором «гаснет наша жизнь». Альфред де Виньи неустанно подчеркивал значимость молчания, скрепляющего любовные узы. В одном из его стихотворений лирический герой предлагает своей возлюбленной поселиться в пастушеской хижине среди зарослей вереска:

Однако в ответ Ева говорит: «Мне б в одиночестве уйти в ту целомудренную тишь».

К великой роли молчания в любви то и дело возвращается в своем творчестве Виктор Гюго. В сборнике «Созерцания» он описывает молчаливую прогулку двух влюбленных:

В стихотворении «Под деревьями» о полноте этого безмолвного блаженства говорится более подробно:

В литературе XX столетия взаимосвязь любви и молчания становится одним из лейтмотивов. Повествователь «Поисков утраченного времени» в тишине смотрит, как спит Альбертина, и молча любуется этим: «Чувствуя, что она спит непробудным сном, [...] я смело и бесшумно прыгал в постель, ложился рядом с Альбертиной, одной рукой брал ее за талию, целовал в щеку и в сердце; куда бы я ни положил вторую руку, она пользовалась полной свободой, и ее тоже колыхало, как и бисеринки, дыхание спящей. [...] Когда дыхание Альбертины становилось более шумным, то создавалось впечатление, что она задыхается от счастья, и, когда мое счастье достигало предела, я мог обнимать Альбертину, не нарушая ее сна»[243]. Подобные чувства можно испытать в тишине комнаты за сочинением любовных писем.

Позволить себе молча помечтать о любви — в сущности, одна из задач этой главы нашей книги. У Сент-Экзюпери есть строки о девушке, побывавшей в краю «мыслей, голоса и молчаний возлюбленного»[244]. В «Постороннем» Альбера Камю именно молчание рождает гармонию, прочувствованную повествователем и Мари на пляже: «Я поцеловал ее. С этого момента мы не произнесли больше ни слова». Позднее Паскаль Киньяр напишет: «Только молчание позволяет нам разглядеть другого человека»[245].

Впрочем, любви свойственны разные виды молчания, на что нам уже намекнул Альфред де Виньи. С одной стороны, есть молчание, сопутствующее удовольствию и чувственным наслаждениям, с другой стороны — то, которое перетекает к нам от объекта страсти; обратимся теперь к этой второй разновидности. Удовольствие, получаемое от любви, и его ожидание, предвкушение, кульминация и состояние, охватывающее человека после вкушения радости, — все эти градации ощущений неразрывно связаны с молчанием. Если верить на слово авторитетам XVIII столетия в области плотских утех, молчание обнаруживает всю свою силу уже в тот момент, когда женщина начинает ласкать мужчину, отчего последний приходит в восторг.

Разумеется, мужское стремление получить удовольствие от этих ласк окружено совершенно особым молчанием. Рубо, врач, рассказывает о случае молодого человека с флегматическим темпераментом, неспособного к эрекции «при совокуплении и у которого извержение семени происходит исключительно в тишине, при мастурбации». Деланд, также врач, приводит прочие примеры любителей молча мастурбировать прямо в гостиной, в присутствии семейства. «Они не совершают ни единого движения, или почти не совершают», однако «в их позе, в лице и молчании [...] присутствует нечто особенное», и врачу тут сложно ошибиться. «О том, что происходит в действительности, ясно свидетельствуют блеск в глазах и признаки бурного волнения»[246].

«Современный эротический словарь» Альфреда Дельво, изданный в 1864 году, не избегая сочности фраз, констатирует удовольствие, какое может испытать женщина во время мастурбации. Молчание в этом случае не осознанное, но объясняется состоянием, которое в те времена называли «маленькой смертью», в тот момент у женщины «белые глаза»[247], то есть она их закатывает.

В «Пунцовом занавесе» Барбе д'Оревильи указывает на тишину как естественное и непременное условие любовной близости. Альберта, героиня повести, молчит. И это молчание настолько глубокое, что пронизывает все ее существо. Альберта получает высшее наслаждение от близости. Ночь за ночью, говорит нам повествователь, «она по-прежнему — даже у меня на груди — оставалась молчалива, редко объяснялась со мной на словах» и «отвечала мне только долгими объятиями. Ее печальный рот был молчалив во всем... кроме поцелуев». В отличие от других женщин, Альберта после момента удовольствия «просто молчала». Повествователю удается услышать от нее «разве что какое-нибудь односложное словцо». Так продолжалось полгода. Потом в одну из ночей Альберта «была еще влюбленней и молчаливей, чем обычно. (...) Я слышал ее через объятия. И вдруг перестал слышать. Руки ее больше не прижимали меня к сердцу, и я решил, что она в беспамятстве, а это нередко случалось с ней (...) Из опыта я знал, как протекают у Альберты пароксизмы сладострастия»[248], однако теперь девушка была мертва. Неподвижная, холодная, она по-прежнему лежала возле своего возлюбленного на синем диване, в пугающей тишине дома.

Позднее Жорж Бернанос в романе «Господин Уин», о котором нам уже довелось вести речь выше, даст яркий образ пропитанного чувственностью молчания. Супругами стали двое небогатых и простых людей: дочь старого Девандома, чья работа не приносила большого дохода, выходит замуж за браконьера Эжена, которого впоследствии обвинят в убийстве слуги с фермы. Жизнь их складывается непросто. Впрочем, жена «узнала именно от Эжена то особое молчание, мужское, суровое, которое вызывало в ней жалость ко всей оставшейся части мира. Отныне круглые сутки не было больше ничего, кроме этого молчания, в нем она и жила, свернувшись калачиком, — податливое, терпеливое существо, окруженное молчанием. Всё за пределами него бесцветно, пресно и мелко»[249]. В итоге, когда Эжен решает покончить с собой, жена поступает так же, и они оба совершают самоубийство в доме, гае жили. После финального выстрела опустилась «завеса тишины и ночи».

Благосклонный свидетель пылкой любви, молчание, однако, иногда сопровождает распад отношений. Об Альбертине повествователь Марселя Пруста рассказывает так: «Помехи появились у нее теперь, и о них она ничего не говорила, так как, без сомнения, считала, что они неустранимы, незабываемы, что их следует держать в тайне и что они выстраивают между нами стену осторожности в ее словоупотреблении и образуют промежутки непреодолимого молчания»[250]. Обратимся снова к семейной паре, выведенной Гюисмансом на страницах его романа «В пути». Долгое пребывание в мрачном доме скупых и молчаливых родственников мало-помалу отдалило супругов друг от друга. Деревенский обиход выхолостил их любовь своим безмолвием. Отныне оба, муж и жена, хотят жить в одиночестве и молча вынашивают мечту о смерти супруга. Ночью они притворяются, что спят, чтобы избежать разговора. Им больше нечего сказать друг другу. В день отъезда этой пары, Жака и Луизы, родственники, у которых они останавливались, в крайнем смущении от повисшего между ними молчания.

Есть и более трагичный вид молчания: в романе Франсуа Мориака «Тереза Дескейру» описано молчание двух супругов, разделившее их, поскольку им не удается найти общего языка; именно оно становится отправной точкой к преступлению. В молчании Бернара — ключевая причина трагической участи Терезы. Как раз оно с самого начала перекрыло для супругов путь в «манящий край восторженной любви», и это обрекло обоих на пустое, безрадостное существование. Постепенно Тереза стала чувствовать, что молчание мужа уничтожает ее, губит и она заперта в нем. Оно погружает ее «во мрак, в глубины глубин ее существа»[251]; безмолвие Бернара привело историю к трагической развязке.

Продолжая тему трагической стороны молчания, укажем на поэму «Долорида» Альфреда де Виньи. Главная героиня, Долорида, поджидает своего любовника, намереваясь убить его. «Какое долгое молчанье!» — восклицает поэт, показывая нам сиену их встречи.

В романе «Трава» Клод Симон с пристальным вниманием к звуковой составляющей ситуации описал изнасилование Луизы в ванной комнате человеком, именуемым в книге «старик». После непродолжительной борьбы оба падают на пол «в каскаде грохота, отлетавшего во все стороны гулким эхом, оглушительным в безмолвии ночи [...] — и затем настала тишина, пришла не мягким приливом, а надвинулась всей своей тяжестью; она казалась настолько властной, давящей (это была словно тонна тишины), вездесущей и неумолимой, что мелкий моросящий дождь, рассыпавшийся брызгами (словно ниточка воды, украдкой сочащаяся из мощной скалы), зашуршал на улице снова».

Литературные произведения, описывающие разрушительное воздействие безмолвия на отношения между мужчиной и женщиной, отражают реально существующую проблему, которую Фредерик Шово рассматривает в своей книге «История ненависти». Посвятив долгое время тщательному изучению юридических архивов XIX века, этот историк считает молчание одним из главных факторов, ведущих к распаду пар, что он и доказывает, анализируя чувство ненависти между двумя индивидами. «Отношения, замешенные на ненависти», обречены ибо подвержены губительному действию взаимной «вызревшей злобы». И если большинство людей не прибегают к открытому выражению агрессии и насилию, они так или иначе проявляют свою «постоянную раздражительность». «Гнетущее молчание, — пишет Фредерик Шово, — длящееся, кажется, целую вечность, оказывается грозным невидимым оружием». Не разговаривать со своим партнером означает «дать ему ощутить себя объектом ненависти, который другой пытается вытеснить из собственной жизни». Зачастую эта ненависть, как замечает Фредерик Шово не без нотки юмора, парадоксальным образом превращается в «крепкий цемент, обеспечивающий долговечность союза и удерживающий мужчину и женщину вместе гораздо успешнее, чем это сделала бы любовь». Тем более что социальные условности и правила приличия иногда вынуждают партнеров нарушить молчание ненависти. Они хотят казаться гармоничной парой, словно все между ними идет гладко. В присутствии посторонних, кем бы те посторонние ни были, партнеры удостаивают друг друга скупыми фразами — для разнообразия. Но стоит им остаться наедине, «без любопытных свидетелей, они снова вязнут в непреодолимом молчании». Фредерик Шово особенно подробно исследует этап зарождения этого безмолвия. Иногда оно бывает следствием простой ссоры или мелкого разногласия, после которого мужчину и женщину внезапно охватывает взаимная злоба и каждый клянется внутри себя самого, что отныне и впредь ни словом не обмолвится с партнером. Так «закаливается ненависть, и оба начинают вести счет смехотворным проступкам другого, укрепляя в законных правах вечное молчание, пропитанное отвращением»[252].

Ценители творчества Эдварда Хоппера знают, насколько часто он обращался к теме тишины и как точно и объемно умел передать на своих картинах молчание, отражающее пропасть между мужчиной и женщиной, — скажем, один из них смотрит в окно, отодвинувшись от другого, или каждый занимает такое место в пространстве картины, которое уже не способно вместить партнера. Любители кинематографа помнят, разумеется, то особое молчание, какое является главной темой фильма Пьера Гранье-Дефера «Кошка». Наблюдая за взаимоотношениями главных героев, чьи роли исполняют Симона Синьоре и Жан Габен, зритель может проследить, каким образом молчание вытекает из окаменевшей взаимной ненависти или, по крайней мере, из отчуждения. Этот фильм демонстрирует то же, что и книга Фредерика Шово: молчание, как ни удивительно, постепенно скрепляет персонажей, и они становятся неразделимы.