Избранные произведения драматургов Азии

Нгуен Хюи Тыонг (1912—1960) — вьетнамский прозаик и драматург. Родился в семье бедного ученого-конфуцианца. В 1932 году окончил среднюю школу в Хайфоне. Три года ездил по стране в поисках работы, в 1935 году получил должность секретаря ханойской таможни.

Первые значительные произведения Нгуен Хюи Тыонга были опубликованы в периодической печати в начале 40-х годов — повесть «Ночь под праздник Лонгчи» (1942—1943) и пьеса «Ву Ни То» (1943—1944). С 1943 года участвует в подпольной патриотической Ассоциации деятелей культуры «За спасение Родины». Приветствовал Августовскую революцию 1945 года.

В 1946 году опубликовал пьесу «Бакшонское восстание» — первое крупное произведение послереволюционной литературы во Вьетнаме. Ему принадлежат также романы «Жизнь крестьянина Люка» (1955—1956) и «Навеки с тобою, столица», который не был закончен автором и опубликован после его смерти в 1961 году.

Перевод с вьетнамского Н. Никулина.

Т х а й, 30 лет, вьетнамец.

К ы у, 24 года, крестьянин, тхо[29] по национальности.

С т а р ы й Ф ы о н г, 60 лет, тхо по национальности.

Е г о ж е н а, с т а р а я Ф ы о н г, 60 лет.

Ш а н г, 18 лет, сын Фыонгов.

Т х о м, 20 лет, дочь Фыонгов, жена Нгаука.

Н г а у к, 27 лет, зять Фыонгов.

Действие пьесы происходит в сентябре и октябре 1940 и в начале 1941 года в Бакшоне.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Дом стариков Фыонгов. Свайная постройка, в комнате почти никакой мебели, но опрятно, чисто.

Открывается занавес. За сценой гремит винтовочная пальба, иногда раздаются громкие крики. В те моменты, когда все затихает, из-под настила свайного дома доносится хрюканье и свинячий визг.

С т а р а я Ф ы о н г (прячется в темном углу, наткнулась на метлу, топчется на ней. Она бледна, в глазах растерянность. Услышав треск автоматной очереди, вздрагивает. В отчаянии бормочет). О небо! Милостивое небо! (Съеживается, горбится и ползет в угол; бамбуковые стволы, из которых сложен пол, стучат друг о друга, старушка пугается еще сильнее.) Смилуйся, о небо! Смилуйся над нами! Погибель наша пришла! Помогите нам, боги! Детей сберегите от напасти!

Воцаряется тишина.

(Дрожа, отбрасывает в сторону метлу. Хлопнув себя по щеке, убивает москита. На лице написана полная растерянность, она прислушивается; опираясь руками об пол, пытается встать.) Как бы старика-то уму-разуму научить? Ну что ему дома не сидится? Ведь седой весь, а непутевый. (С раздражением.) Да еще мальчишку, Шанга, с собой потащил. Эх, как бы уму-разуму научить старого… А вдруг с дочерью и с зятем что случится? Горе мне, горюшко!

Слышно, как над самой крышей со свистом пролетает пуля.

(Мгновенно кидается на пол. Застывает на месте. Потом с усилием поднимается, садится. Вид у нее вконец перепуганный.) Хоть из кожи вон лезь, а с этими французами, с этими тэями[30] ни за что нам не сладить. Вот нагрянут опять, всех моих расстреляют. (При мысли об этой страшной каре старушка вздрагивает.) Великое всемилостивейшее небо! Избавь нас от этой напасти! (Цепляясь за стену, поднимается. Но ноги не держат ее, чтобы не упасть, прислоняется к стене. Начинает вслушиваться.) Затихло, что ли? Эх, эти тэи все равно что псы окаянные. Еще счастье, если просто расстреляют. А вот как станут пытать, допрашивать, в тюрьму посадят, что тогда? Смилуйся над нами, небо! Не дай им возвратиться, этим тэям, этим французам. Вернутся они, зло вымещать начнут, хоть в джунгли беги, не спрячешься. Всех перебьют в селении! (Тяжело вздыхает.) Смилуйся над нами, небо!

Раздается стук в дверь. Старушка вздрагивает.

Т х о м (за дверью). Мама! Открой скорей! Мама!

С т а р а я Ф ы о н г (почти всхлипывая). Кто та-ам?

Т х о м (сердито). Я, Тхом, твоя дочь, кто же еще может быть?

С т а р а я Ф ы о н г (глядит в щелку). А ты не обманываешь? Ты на самом деле Тхом?

Т х о м (сердится). Ну, конечно. Кто же еще? Мама! Открывай же! Что ты там замешкалась?

С т а р а я Ф ы о н г (обрадованно). Я сейчас, я живо… (Тихо.) Ну, за нее, за дочь-то, хоть я теперь спокойна. (Подходит к двери, пытается ее открыть. Руки ее не слушаются, и старушка никак не может отодвинуть щеколду.)

Т х о м (нетерпеливо). Что с тобой стряслось, мама? Дело простое — дверь открыть.

С т а р а я Ф ы о н г. Цепляется что-то, никак щеколду не выну…

Т х о м (с досадой). Беда нам с тобой, мама!

С т а р а я Ф ы о н г (суетится). Ты меня, дочка, подгоняешь, я и совсем растерялась. Подожди-ка минутку, постой спокойно. Открою, открою сейчас. Ведь не нарочно же я тебя в дом не пускаю…

Т х о м (ласково). Дверь открыть — сущий пустяк: раз и готово. А ты все возишься и возишься. Просто узнать тебя не могу.

С т а р а я Ф ы о н г. Ну вот, наконец-то!

Дверь открывается, через дверной проем вдали виднеются горные вершины; облака окутывают их густым туманом. Т х о м и Н г а у к вбегают в дом.

С т а р а я Ф ы о н г, Т х о м и Н г а у к.

С т а р а я Ф ы о н г. Ой! Тут и братец моего Шанга[31], Нгаук!

Н г а у к. Запирайте дверь, быстрей!

Т х о м (помогая матери задвинуть щеколду). Дай-ка я, мама, у меня сноровки больше.

С т а р а я Ф ы о н г (отойдя в сторону, любовно осматривает дочь). Что с вами? Не случилось ли чего?

Т х о м. Люди селения нескольких французов захватили, ведут их по дороге.

С т а р а я Ф ы о н г. Да неужели? Французов захватили? И что-нибудь над ними учинили?

Т х о м. Нет, что ты. Связали — только и всего. Французы рассвирепели, глядят так, что оторопь берет, а народ не боится — идет себе за ними, люди будто мухи слетелись, да еще шуточки отпускают. Подумать страшно! А эти самые тэи такие ужасные, физиономии кровью налились, все руки и ноги в волосах!

С т а р а я Ф ы о н г. Вон оно как! И не испугались наши, схватили тэев. Истинно: ни бога, ни черта не боятся. О небо, смилуйся над нами! Отродясь такого не видывала! Теперь наверняка горюшка хватим, тэи нас в покое не оставят! И говоришь, своими глазами видела?

Т х о м. Скоро их по улице мимо дома поведут.

Доносится шум толпы. Крики: «Эй, гляди, двух бородатых поймали!»

Вот, мама, можешь полюбоваться. А я уж поостерегусь. (Подталкивает мать.)

С т а р а я Ф ы о н г (медлит). Нет, дочка. Еще отец меня учил, чтоб я не высовывалась попусту, не заглядывала на улицу.

Доносятся крики: «Братья, выходите, посмотрите на пленных тэев!»

Тоже нашли на кого любоваться. Ты мне, дочка, лучше скажи, не видала ли ты где нашего Шанга?

Т х о м. Нет, не видала.

С т а р а я Ф ы о н г. Хорошо, что хоть вы пришли, у меня на душе чуть полегче стало, да с вами не так теперь и страшно. А то я думала, что и жива не останусь!

Издалека доносятся крики: «Тэев поймали! Тэев в плен взяли!»

А отца с Шангом вы там нигде не встречали?

Т х о м. Мама, ты еще спрашиваешь. Ну, где же они оба могут быть? В толпе, конечно, идут, на тэев смотрят. Вся душа за них изболелась.

С т а р а я Ф ы о н г. Девочка ты моя, дочка… (Голос ее становится ласковым, оглядывает дочь с головы до ног.) Что это ты такая растрепанная? (Поворачивается к зятю.) И ты, Нгаук, какой-то странный…

Н г а у к (насмешливо). От бунтовщиков бежали!

С т а р а я Ф ы о н г (придвигаясь к Нгауку и переходя на таинственный шепот). Что это значит, сынок?

Н г а у к (с сухим смешком). Как? Будто вы не понимаете, мама. На днях тэи вернутся, головы с плеч полетят, всех бунтовщиков перестреляют. Как говорится, весь огород от сорных трав прополют. Вот так-то.

С т а р а я Ф ы о н г. Неужели! А с моим сыном, с Шангом-то, что будет?

Н г а у к. Аа-а! (Беззвучно смеется.) С ним дело ясное…

С т а р а я Ф ы о н г (с болью). Как же нам быть? (Ворчливо.) Умоляла их, просила. Куда там! Слушать не захотели, что сын, что отец. А теперь как быть? Горюшко мне, горе! И муж, и сын — оба сразу! Нгаук, сынок, может, ты нашей беде поможешь, а? Скажи мне по совести, успокой старуху.

Н г а у к (с напускной важностью). Это дело такое… Но вообще-то откуда мне знать? Ведь того, кто до волоска тех самых тэев дотронется, ждет смерть! А вы подумайте только! Берут их в плен, ведут по улицам на позорище, хотят расстрелять! Это дело такое…

С т а р а я Ф ы о н г. Как же быть?

Н г а у к. Ну, так… Да откуда мне знать? Но тем, кто идет в толпе, за пленными тэями, им наверняка несдобровать.

С т а р а я Ф ы о н г. А говорили люди, что одолеем их… Может, и впрямь одолеем?

Н г а у к. Как сказать! Кое-кто думает, что уже одолели. Вроде бы все верно. Загнали тэев в ущелье. Взяли нескольких в плен. Теперь водят по улицам, показывают. А на самом деле кто кого одолел? На самом деле чем больше мы будем их так одолевать, тем потом кара будет страшнее.

С т а р а я Ф ы о н г. Говорили еще, что придут японцы, а французы укатят восвояси.

Н г а у к. От кого это вы слыхали, мама? Вы поосторожнее: скажете где-нибудь ненароком да тут же и раскаетесь. Вы вот говорите, что французы уберутся отсюда. Беда в том, что никуда они не денутся, а вернутся да и селение с землей сровняют, как в Биньза. Сейчас веселитесь — пожалуйста. Только знайте: возвратятся тэи с войском, начнут мстить — тогда не жалуйтесь!

С т а р а я Ф ы о н г. А у нас все говорили, что японцы по французам ударят, тогда французам одно останется — восвояси улепетывать.

Н г а у к. Нет. Восвояси они не собираются, вместе с японцами на нас насядут.

С т а р а я Ф ы о н г. Почему же говорят, что японцы за нас? Если же и японцы нагрянут, да тэи вернутся, косить всех подряд начнут, тут уж не выжить, не уцелеть. Одна погибель нам остается, от смерти никуда не уйдешь. Ничего здесь, видно, не придумаешь (со слезами в голосе). И я, я тоже помру. Смилуйся, небо! За какие же это грехи?

Н г а у к. Если бы господин начальник округа был жив…

С т а р а я Ф ы о н г. Что с ним случилось, с господином начальником-то?

Н г а у к. Как что? Расстреляли. И господина заместителя — тоже.

С т а р а я Ф ы о н г. Неужели всех расстреляли? И нам смерти не миновать! Когда же это?

Н г а у к. Вы, мама, оказывается, ничегошеньки не знаете. Их судили народным судом — так это называется, ни больше, ни меньше! Все как полагается. И судья был, и присяжные заседатели — словом, как у тэев заведено. Но дело в том, что судьей был некий господин из рабочих, присяжным заседателем — какой-то отставной солдат. В законах они ни уха ни рыла не понимают. Суд заседал — смешно сказать! — прямо посреди рынка. Ударили в колотушку, созвали народ. Привели господина начальника округа и господина заместителя. Потом, видите ли, стали у народа мнение спрашивать. А народ, ясное дело, господ чиновников всегда недолюбливал. Нашлись такие людишки, которые даже требовали чиновных господ облить керосином да поджечь. Говорили, мол, что они тэям сапоги лизали, что предатели они и против революции. Еще, мол, им повезло, что просто расстреляли. Ничего себе, хорош суд!

С т а р а я Ф ы о н г. Господ чиновников убивают, французов связывают. Разве такое дозволено? Ох уж эти мне революционеры. Откуда только храбрости понабрались?

Т х о м. Что там революционеры, теперь все осмелели. Да и по чести сказать, начальник округа много народу на тот свет отправил. Зло творил — злой смертью и умер, он людей стрелял прямо в своей управе.

С т а р а я Ф ы о н г. Ужасы какие! Оказывается, начальник округа тоже…

Н г а у к. Что тоже? Разве он вам что-нибудь плохое сделал? Если послушать этого учителишку Тхая, всех придется послать на гильотину. Известно ведь, что каждый лез прямо в управу и нес без стеснения всякую околесицу. Немудрено, если господин начальник бывало и прикрикнет, осерчает… Со стороны кажется, что он был злой, а на самом деле никто ведь его как следует не знал. Французы с ним считались. Я был там в управе совсем маленькой пешкой, а благодаря тому, что работал под началом самого господина начальника, жил куда лучше заместителя! Сколько всего ко мне в руки плыло… А теперь…

Т х о м (укоризненно). Я в тот день предупреждала тебя, незачем деньги вперед давать. Не послушал ты. Плакали наши денежки: не одна ведь сотня.

Н г а у к. Ты говоришь так, будто бы господин начальник наши деньги присвоил. Нужно ему было… Подумай только, какой это начальник округа, имеющий четвертый чиновничий ранг[32], станет что-нибудь делать для мелкой сошки вроде меня так просто, ни с того, ни с сего? Подумаешь, какие-то три сотни пожалела!

Т х о м. А разве не жаль? Ведь деньги. Я с голода пухнуть не желаю.

Н г а у к. Не бойся. Я тебе голодать не дам. Кто-кто, а я-то уж не боюсь, что без денег останусь. У меня их куча! Ты себе кольцо справить задумала? Скажи, сколько тебе надо денег, — дам, не пожалею, а молчишь — откуда узнаю, чего тебе хочется.

С т а р а я Ф ы о н г. Ты не голодаешь, дочка, что и говорить. Одета не хуже любой чиновницы. А на что тебе кольцо? Женщина должна по дому работать. Доля наша такая.

Т х о м. Не успели к маме в дом войти, а уж переругались. Давно я ничего не покупаю и кольцо заказывать не стану. Мама все видит, все понимает.

Н г а у к. Почему ты кольцо не хочешь? Деньги у меня есть. Не сомневайся.

Т х о м. Хоть деньги есть, все равно заказывать не стану.

Н г а у к. Боишься, люди засмеют?

С т а р а я Ф ы о н г. А ведь в самом деле, люди засмеют, дочка. Не надо, погоди. Во всем нашем селенье, да что там, во всем округе, не найти такой пары, как ты с Нгауком. Подумать только, одна радость у вас в доме должна быть и счастье.

Н г а у к. Небось ты, Тхом, наслушалась речей этого учителя Тхая.

Т х о м. Не будем об этом, ты же знаешь, ни к чему хорошему такой разговор не приведет.

С т а р а я Ф ы о н г. Да Тхай здесь и не бывает. Когда его слушать-то? Уж с каких пор ушел он, и не помню. За его спиной люди говорят, мол, ушел — и хорошо. А смотришь — скучают о нем, вспоминают. Беда! Он не просто так, в учителя выбился! Да привадился к другому делу. Ни жены у него, ни детей, о себе не думает, а весел всегда как в новогодний праздник.

Т х о м. Сколько раз в тюрьме уже сидел.

С т а р а я Ф ы о н г. А ты откуда знаешь?

Т х о м. Люди говорят.

С т а р а я Ф ы о н г. Подумаешь — и жалко его. Куда он ушел, не знаю. А в тот день, когда он уходил, такой дождь, такой ливень был! Замешкайся он тогда хоть немного, сцапал бы его господин Хыонг. Но ловок он, этот Тхай. Ушел, а через полчаса господин Хыонг вместе с тэями нагрянул. Небось, уже два месяца с тех пор минуло. Один у него грех — за такое тяжелое дело взялся. А я против него ничего не имею, пусть бы жил у нас.

Н г а у к. Зовите, приглашайте его… Революций никаких и в помине нет, а он на вашу семью погибель только накличет.

Доносятся радостные возгласы.

С т а р а я Ф ы о н г (дрожа). Двери-то закрыты? (Тянет за собой Тхом.) Иди сюда, ко мне. И ты, Нгаук, сынок.

Пауза.

Нгаук, сынок, неужели тэи все-таки вернутся?

Н г а у к. Как пить дать вернутся, мама.

С т а р а я Ф ы о н г. Что ж будет? Отчего это японцы их всех не перебили! Как было бы хорошо, насколько бы легче стало. Так нет, оставили их в живых зачем-то. Если живы тэи — значит, жди беды, значит, хлебнем еще горя. Напасть какая! И что отец с мальчишкой Шангом надумали? Ишь какие прыткие!

Н г а у к. Это работа учителишки Тхая.

С т а р а я Ф ы о н г. Что же делать, Нгаук, сынок?

Н г а у к. Ничем не могу помочь.

Доносятся громкие крики: «Смерть тэям! Судить предателя Хыонга! Смерть проклятым псам!» Нгаук исподволь посматривает на старушку. Раздаются выстрелы.

С т а р а я Ф ы о н г (хватает дочь за руку). Погибель наша пришла!

Н г а у к. Не бойтесь, мама. Уже целую кучу тэев расстреляли.

С т а р а я Ф ы о н г. Ты же сам говорил, чем больше мы их убьем, тем страшнее они нам будут мстить.

Н г а у к. Это я пошутил, мама. Всех их надо истребить. Оставим — нам хуже будет.

Раздаются крики: «Смерть предателям!» Слышно мычание коровы.

Т х о м. Предателей все ненавидят. Кто только занимается этим подлым ремеслом? Как хоть они выглядят, эти предатели? Никогда в жизни еще ни одного не видала. Небось один страх на них смотреть-то.

С т а р а я Ф ы о н г. Вот уж и неправда. Взять господина Хыонга, разве ты его не знаешь? Из красавцев красавец.

Н г а у к. И коровы мычат.

С т а р а я Ф ы о н г. Да… Вроде бы по лестнице кто-то поднимается.

Г о л о с с т а р о г о Ф ы о н г а. Откройте!

С т а р а я Ф ы о н г (радостно засуетилась). Старик пришел, слышите, дети. А с ним, наверно, и Шанг вернулся.

Опять слышен нетерпеливый голос старого Фыонга.

С т а р а я Ф ы о н г. Сейчас, сейчас, Тхом, отвори-ка дверь. Живо, живо откроем! Счастье, счастье-то какое!

Н г а у к. Я иду, мама. Я сейчас!

В дом врываются крики: «Победа! Победа! Посмотрите на пленных тэев! Победа, братья!»

Т е ж е и с т а р ы й Ф ы о н г.

С т а р ы й Ф ы о н г (с винтовкой за спиной, на поясе кобура с пистолетом, он в военной фуражке и босиком). Вот это да! Все в сборе! Будто сговорились. Ну, наконец дома, не верится даже.

С т а р а я Ф ы о н г (в радостном возбуждении). А я тебя, старик, за француза чуть не приняла, перепугалась. Что это ты так вырядился?

С т а р ы й Ф ы о н г (улыбаясь). Что, похож на тэя? А чего нам бояться этих тэев? Они не боги, они даже и не тигры, и не пантеры. Бояться их нечего. Вот наши ведут их — так этих тэев дрожь бьет. Раньше раздолье им было, все-то их страшились. А теперь и мы выглядим не менее внушительно.

С т а р а я Ф ы о н г. А где Шанг, отец?

С т а р ы й Ф ы о н г. Сейчас придет.

Н г а у к (увивается вокруг старика). Давайте я помогу вам.

С т а р ы й Ф ы о н г. Поможешь?

Н г а у к. Вам, наверно, тяжело, отец?

С т а р ы й Ф ы о н г. Ты про амуницию? Заладил: тяжело, тяжело… Черт побери! У меня ружье за плечом, а ты говоришь тяжело! Эх, еще парень называется.

Н г а у к. М-да, конечно, ведь я не такой крепкий, как вы.

С т а р ы й Ф ы о н г. Мать и вы все, выглянули бы из дому, посмотрели, что на улице творится. Люди на демонстрацию вышли. Буйволов — и тех в хлевах не удержишь. Можно сказать, весь округ на улицу вышел. А вы дома отсиживаетесь. Хороши, нечего сказать! Храбрецы! Герои! Бить проклятых тэев — вот в чем храбрость. Такой храбрости тэи и боятся, а тэев нам пугаться нечего.

С т а р а я Ф ы о н г. Я дряхлая, совсем из ума выжила, кого я устрашить-то могу?

С т а р ы й Ф ы о н г. А ты, мать, подойди-ка сюда, полюбуйся. Вон, видишь, идет почтенная На, да ты ее знаешь. Она и детей, и внуков на демонстрацию вывела. Говорит, мол, если и умереть потом придется, ей все равно нипочем. Иди-ка сюда, я тебе покажу…

Старая Фыонг пятится назад.

А что, Нгаук с женой тоже одряхлели и из ума выжили?

Н г а у к. Я собирался пойти, отец, но за маму испугался — одна она в доме — вот и зашел. Ведь бой был, ей так страшно.

С т а р ы й Ф ы о н г. Мы с тэями воюем, пули над головой свистят — и ничего, не боимся, а он, видите ли, за мать испугался, которая дома сидит. Понятно, что у тебя за сыновняя привязанность…

Н г а у к. Отец, а бой уже кончился?

С т а р ы й Ф ы о н г. Конечно, раз люди на демонстрацию вышли.

Н г а у к. Ну как, отец, наши всех тэев перебили? Откуда они в наши края повалили вдруг?

С т а р ы й Ф ы о н г. Выходит, что ты, Нгаук, совсем ничего не знаешь. Японцы ударили по французам, французские солдаты бежали сюда к нам. Мы же подняли восстание, уничтожили их, захватили оружие — словом, мы делаем революцию. А ты ни о чем и не слыхал?

Н г а у к. Каким же оружием наши с французами дрались?

С т а р ы й Ф ы о н г. Каким оружием? Кто дубиной, кто ножом, а кое у кого охотничьи ружья нашлись. А были такие, кто одними кулаками воевал.

Н г а у к. И что, победили?

С т а р ы й Ф ы о н г. Куда уж нам там против них? Да только вот одиннадцать тэев все же сбросили в ущелье. А краснопоясные солдаты-вьетнамцы с пулеметами перешли на нашу сторону. Куда уж нам…

Н г а у к. Вот здорово! Это же победа! А где теперь наши храбрецы? Славно они дрались, а?

С т а р ы й Ф ы о н г. Еще спрашиваешь где? На демонстрации, конечно, с народом. Поют «Мы, люди Вьетнама», да так, что все кругом трясется, народ тоже с нами поет, кто знает слова, кто нет, но веселье идет вовсю. Не пойму тебя: сам дома отсиживаешься, а все выпытываешь, что да где.

Н г а у к. Эх, жаль…

С т а р ы й Ф ы о н г. Ты не печалься. Еще столько будет демонстраций, что ног не хватит на все ходить. (Увлеченно.) Народу тьма, будто муравьев, все смеются, лица у людей прямо расцветают. Седые старики ковыляют, малые ребятишки бегут, ножонками топают. Матери с грудными младенцами и те не усидели на месте. Женщины, мужчины — все вышли. Глаза у людей горят, что твои лампы. Буйволов гонят, коров. Дубинки несут, серпы, косы, сохи, бороны. А вы ничегошеньки не знаете! Люди всю работу в поле забросили, на демонстрацию пошли. Радость, большая радость! А тэи не успокоились, они жаждут вернуться, всех поубивать хотят, дома сжечь как в Моняе или Биньза. Только мы их не пустим в наши края, мы соберем все силы, объединимся, мы теперь знаем, что даже одними кулаками да охотничьими ружьями и то можно их прогнать. Мы теперь сами себе власть. Это же счастье; кто этого счастья не понимает, тот никчемный человек. Тому уж в жизни ничего больше не остается. Демонстрация скоро мимо пройдет. Вы идете? Ступайте, а то люди вас засмеют.

С т а р а я Ф ы о н г. Да совестно как-то идти.

С т а р ы й Ф ы о н г. На демонстрацию идти совестно, а под чужеземной властью жить не совестно. Ну и странно же ты эту самую совесть понимаешь!

С т а р а я Ф ы о н г. Не брани меня, отец, будет тебе. Я сидела тут, из-за тебя с ума сходила, волновалась, а явился — только ругань да брань. Помолчи-ка. Да они уже далеко ушли, теперь и идти незачем.

С т а р ы й Ф ы о н г. Так догони. За чем дело стало? И прихвати с собой Тхом да Нгаука. Тхом, наряжаешься ты, право, будто гулящая бабенка. Всего-то жена какой-то мелкой сошки из окружной управы, а посмотришь — императрица. Погляди-ка вокруг, разве кто-нибудь одевается, как ты? У людей не жизнь, а мука, тело прикрыть нечем, рубахи нет, рису не хватает, есть нечего, люди пожелтели, иссохли. Ходить в отрепьях сейчас не стыдно.

Н г а у к. Какие у вас старомодные взгляды, отец.

С т а р ы й Ф ы о н г. Нисколько не старомодные. Если родину захватили чужеземцы, тут не до щегольства, на себя надевать золото в такое время — позор. Чем шикарней наряд, тем больше к тебе презренья. У нас дом скромный, надо во всем скромность соблюдать.

С т а р а я Ф ы о н г. Оставь ее, отец. Пусть как хочет, так и одевается. Скажи лучше, где наш мальчишка, где Шанг?

С т а р ы й Ф ы о н г. Сказал же, сейчас придет. Если бы с ним что-нибудь скверное случилось, разве я бы так радовался?

Н г а у к (придвигая топчан). Вы небось устали, отец, присядьте, отдохните немного.

С т а р ы й Ф ы о н г (снимает винтовку, ставит ее рядом, садится на топчан). И в самом деле устал чуть-чуть, а бить проклятых тэев — одно удовольствие. Отнял у врагов этот пистолет, цена ему — десяток тысяч серебром. Почтенный Тхэт себе такой же добыл.

С т а р а я Ф ы о н г. А почтенному Тхэту ведь тоже шестьдесят, никак не меньше.

С т а р ы й Ф ы о н г. Ты уж скажешь, шестьдесят. Это нам с тобой по шестьдесят, ему все семьдесят.

С т а р а я Ф ы о н г. Семьдесят?

С т а р ы й Ф ы о н г. А в бою он держался получше, чем иные восемнадцатилетние. Да, молодежи было там очень много. Ты, мать, думаешь, что наш Шанг совсем мальчишка. А посмотрела бы ты на него в бою: счастье, что у нас такой сын. Были там и парнишки по двенадцать-тринадцать лет, выслеживали врага — в разведку ходили. И еще дядюшка Кыу отличился.

С т а р а я Ф ы о н г. Дядюшка Кыу придурковат малость, он, ясное дело, смерти не боится.

С т а р ы й Ф ы о н г. Много ты знаешь, старая. Дядюшка Кыу так ловко заманивал тэев в ловушки — смотреть было одно удовольствие. А ты какой-то вздор плетешь. Он ведь нигде не учился, только и знал, что крестьянскую работу. Но распространять листовки, например, мастер. Ты думаешь, кто у нас в округе листовки разбрасывал — все он!

С т а р а я Ф ы о н г. Боже! Кто бы мог подумать! Все говорили про него, что он слабоумный, за целый день и словечка не вымолвит. А он, оказывается, вон какой!

С т а р ы й Ф ы о н г. Если не смекалка дядюшки Кыу, неизвестно, как бы у нас дело повернулось. Ну, ладно, все говорим, говорим. Собралась идти — так иди. Чего мешкаешь?

С т а р а я Ф ы о н г. Хорошо, иду, иду. А демонстрация-то далеко уже. Да и ночь скоро. Люди небось по домам уже разошлись.

С т а р ы й Ф ы о н г. Люди? Это товарищи наши, друзья, а ты — «люди». Откуда ты знаешь, что разошлись? Не хочешь идти — не ходи, нечего разные причины выдумывать.

С т а р а я Ф ы о н г. Право, не знаю. Пойду, пожалуй. Шанг вернется, вели ему подождать меня. Слышишь, отец?

С т а р ы й Ф ы о н г. И я с тобой. Что мне дома сидеть. Да-а, темновато. Сегодня вечером демонстрация с факелами пойдет. Выйдем тогда.

В с е. Ладно.

Т х о м (зажигает лампу и ставит посреди дома). Ты ел, отец?

С т а р ы й Ф ы о н г. В общем-то, уже должен был бы проголодаться. В полдень шел бой, и я успел только комок риса сунуть в рот, а есть все равно что-то не хочется. (Воодушевляясь.) Сколько лет мы ждали этого дня! Ненависть так и клокочет, как только вспомнишь, что они с нами делали, за горло хватали, будто рабов гоняли, словно буйволов, словно собак, избивали, поиздевались над нами всласть.

С т а р а я Ф ы о н г. А вдруг тэи опять вернутся?

С т а р ы й Ф ы о н г. Если вернутся, бить их будем нещадно. Ты зря не изводи себя, не печалься. Надо будет, все как один умрем.

С т а р а я Ф ы о н г. Я слыхала, что в Моняе тэи с винтовками ворвались в селенье, дома сожгли, людей вывели на рыночную площадь и постреляли. (Дрожит.) Боюсь я, как бы у нас не случилось такой беды.

С т а р ы й Ф ы о н г. Драться будем, отобьемся от них. Кто сказал, что нам не отбиться? А дрожать станем перед ними — только гибель свою приблизим. Они сильны и мы должны быть сильными. Тут уж — кто кого — не на жизнь, а на смерть. Да ты раньше времени-то не умирай.

С т а р а я Ф ы о н г. А наш Шанг все не возвращается. Что с ним, отец?

Старый Фыонг не отвечает, с укором смотрит на жену, вынимает из кобуры пистолет, собирается нажать на курок.

(Кричит.) Полно тебе, старый! Горе ты мое!

Старый Фыонг качает головой, сжимает губы. Слышно, как в хлеву хрюкают свиньи, дерутся петухи. В черной рамке дверного проема виднеются две горные вершины, блестят звезды; появляется чей-то силуэт, за спиной — винтовка.

В с е (кроме старого Фыонга, громко). Кто это?

Старый Фыонг поднимается, старушка, Тхом и Нгаук прячутся за его спиной.

Т е н ь (смеется). Да это я!

С т а р а я Ф ы о н г. Небо! Это ты, Шанг, сынок?

Т е ж е и Ш а н г.

Ш а н г. Отец, ты давно вернулся? А где мама? Мама, ты что? Испугалась?

С т а р а я Ф ы о н г (боязливо поглядывает на мужа, вдруг вскрикивает). А что у тебя на лице, сынок? (Бросается к Шангу.) Что с тобой?

Ш а н г. Так… ничего. (Заметив Тхом и Нгаука, шагнувших ему навстречу.) А вы здесь отсиживаетесь? Не стыдно?

С т а р а я Ф ы о н г. Почему стыдно, сынок? Тхом с мужем только недавно пришли нас проведать.

Ш а н г. Нашли время по гостям расхаживать. Бездельем мучаетесь.

Т х о м. Но скажи, что, что нам делать?

Н г а у к. Шанг, дай мне какое-нибудь дело, поручи что-нибудь.

Ш а н г. Опять небось хитришь?

Н г а у к. Откуда это ты взял?

Т х о м. Не придирайся к человеку, Шанг.

Ш а н г. Дать тебе какое-нибудь дело? А разве мне кто-нибудь давал дело? Я разве выпрашивал себе чего-то? Тэи свирепствуют сейчас в Моняе. Во всем Бакшонском округе никто не может ни есть, ни спать спокойно, народ бежит целыми деревнями. Высунь свой нос и посмотри, что в соседних деревнях творится. Сколько деревень пылает! И у нас появились беженцы, люди спасаются, бегут, ведут за собой коров, гонят свиней. Ты что, не знаешь об этом? Если бы мы дожидались, пока нагрянут французы, то были бы уже трупами. Но мы все поднялись, укрылись в недоступных местах и отбивались от врага уже со вчерашнего дня. Сначала было нас несколько человек, потом к нам повалил народ. Первое время шли только из нашей округи, а потом потянулись люди и из других мест. Посмотрел бы ты, отец: из джунглей выходят, с гор спускаются, старики и то с радостью идут, женщины, девушки рукава засучили, с палками, ножами, луками двинулись на врага. Иные целыми семьями идут — отец, мать, ребятишки, большие и малые. Один человек из Фэкхао принес рис для всех, кто решил биться с тэями. Вот как. А в нашем доме что? От нечего делать по гостям разгуливаем, да еще бормочем, нет ли, мол, какого для нас дела. И не стыдно? Или, может, дожидаемся, когда господин начальник округа оживет и какое-нибудь дельце поручит? Дела, видите ли, он хочет…

С т а р а я Ф ы о н г. Шанг, сынок, ну что ты. Не успел с зятем свидеться, а уже давай ссориться.

Н г а у к. Пусть, мама, пусть он выложит все начистоту.

Т х о м. Никогда я не слыхала, чтобы учитель Тхай разговаривал вот так, как Шанг. Тхай человек знающий, говорит — приятно послушать. Разве он кому-нибудь хоть раз нагрубил? Со всеми здоровается за руку, всегда приветлив, со стариками почтителен, с молодыми дружелюбен. Вот это человек. Не то что братец Шанг. Если бы Тхай сейчас был здесь…

Н г а у к. Полно тебе, жена, пусть он выговорится.

Ш а н г. Если ты рассуждать умеешь, сестра, должна была бы со стыда умереть. Не позор ли так жить, как вы? Никчемные вы людишки!

Т х о м. Здесь, я смотрю, только один братец Шанг — голова.

Ш а н г. Пусть будет так, но ведь вы даже на демонстрацию и то не вышли. А скоро начнете денежки подсчитывать, мол, не купить ли мне чин девятого или восьмого класса, а там — глядишь: в начальники округа, в министры полезете!

С т а р а я Ф ы о н г. О ком это ты говоришь, Шанг?

Ш а н г. О ком я говорю, тот знает.

С т а р ы й Ф ы о н г (строго). Шанг!

С т а р а я Ф ы о н г. Когда родственники приходят, надо быть с ними пообходительнее, сынок. С чего это ты так распалился?

С т а р ы й Ф ы о н г. Расскажи-ка лучше о себе, Шанг.

Ш а н г. Дядюшка Кыу поручил мне отделением командовать. Я ходил по домам разных начальников и старост, конфисковал, отобрал, значит, у них удостоверения, печати, бумаги. И знаешь, что было смешно, отец, — никто из них не сопротивлялся, все с охотой нам отдавали. А многие, не дожидаясь, когда к ним явятся, сами несли сдавать свои дела дядюшке Кыу. Иные даже говорили, что хотят революции послужить. В каждой деревне я обращался к ответственному, чтобы он собрал народ. Народу приходило — уйма. Все радостные, счастливые. Все хотели высказаться. Завтра снова за дело, отец.

С т а р ы й Ф ы о н г. Хорошо, сынок.

С т а р а я Ф ы о н г. Ты там, смотри, не очень строго. Много ли ты знаешь? А господа начальники и старосты все в летах, почтенные, как твой отец.

Ш а н г. Ну и что же? Цепных псов убивать не жаль, отец. С несколькими пришлось расправиться. Привели их к общинному дому, ударили в колотушку, созвали народ, стали говорить об их злых делах. Потом опросили всех: казнить виновных или помиловать. Если народ приговаривал их к казни, тогда казнили. Этот проклятый Хыонг получил сполна за свои преступления.

С т а р а я Ф ы о н г. Это почтенный Хыонг-то?

Ш а н г. Почтенный? Этот Хыонг водил тэев жечь наши дома, он показывал им, кого арестовывать, кого расстреливать. Ничего себе почтенный! А ты не припомнишь, из-за кого два месяца назад чуть-чуть не схватили учителя Тхая?

С т а р а я Ф ы о н г. Скверный он был человек, этот Хыонг. Нечего сказать, дрянной человечишка, но убивать его зачем? И дети ведь у него остались. Это не игрушки, это лихое дело.

Ш а н г. А потом мы конфисковали его добро. Часть пошла в пользу революции, а остальное раздали народу. Те, у кого тэи сожгли дома, получили больше. Отобрали у Хыонга всю одежду, одеяла, рис. У нас в деревне никто о нем не жалеет. Его сын и то нам сказал: «Я против вас зла не затаил. Вы поступили правильно». Странно, а?

С т а р ы й Ф ы о н г. Так и сказал? В самом деле странно.

С т а р а я Ф ы о н г. Очень я за тебя боюсь, сынок. Придут тэи, что тогда будет?

Ш а н г. А кто тебе сказал, что тэи придут? Голову тому надо снести!

Старушка и Нгаук переглянулись.

Тэи, говоришь? Их и духа здесь не осталось. Есть несколько тэев, правда, но их мы держим взаперти в том конце деревни. Ты сидишь, мама, дома да дрожишь из-за пустяков. А ты бы спустилась в ущелье Фэкхао, взглянула бы — там тэи лежат — да спросила бы: придут они к нам или нет. (Отцу.) А здорово было сверху спускать их в ущелье! Я к этому делу тоже руку приложил.

С т а р ы й Ф ы о н г. Повоюешь с тэями — узнаешь, что не так уж они страшны.

С т а р а я Ф ы о н г. Что с тобой, Шанг? Ты весь в лице изменился. Спрашиваю тебя, а ты не отвечаешь.

Ш а н г. Схватился я там врукопашную с одним тэем, а он — камень в руку и давай меня бить — больно было, думал, что уже все, конец.

С т а р а я Ф ы о н г (закрыла глаза и вздрогнула). Страсти какие! Все у меня внутри так и похолодело. Ты уж там поосторожней, сынок.

С т а р ы й Ф ы о н г. Жаль только, что нет с нами Тхая. Эх, вернулся бы он сюда, сразу стало бы веселее. Тогда бы мы во всем разобрались.

Ш а н г. Да, вот еще интересное дело. В доме Хыонга мы нашли фотографию Тхая. Я захватил ее с собой. Чуть было не забыл.

С т а р ы й Ф ы о н г. Где она? Любопытно. Дай-ка взглянуть.

Ш а н г (вытаскивая из кармана книжку). Я и эту книжку тоже прихватил: называется «Дневник партизана». А вот и фотография.

С т а р ы й Ф ы о н г (берет фотографию в руки).

Все окружают его.

Не застите свет, ничего не видно. Хитер был этот Хыонг, старый жук. От него не убережешься. Даже фотографию нашего Тхая где-то раздобыл. Счастье, что мы от него теперь избавились. Вам хорошо видно?

Н г а у к (внимательно разглядывая). Очень похож, очень.

С т а р ы й Ф ы о н г. Повесьте кто-нибудь фотографию на стену. (Мечтательно.) Может быть, он узнает, какие у нас здесь дела творятся, и вернется?

Ш а н г. Он-то обязательно узнает. Он все знает. Я повешу фотографию. Хорошо бы рамку.

С улицы слышатся возгласы: «Товарищи! Зажигайте факелы, выходите на демонстрацию!»

С т а р ы й Ф ы о н г. Рамка-то очень нужна. Но повесим пока так. Демонстрация начинается. Днем было весело, а вечером еще веселее будет. Нет тэев — для нас радость. Жаль, что в деревне никто не умеет плясать в маске льва. Эх, если бы кто-нибудь сумел! Я видел в городе, как пляшут. Красиво! Лучше и не придумать.

Старик Фыонг со старушкой, Тхом, Нгаук и Шанг стоят у двери и смотрят на улицу. Там мелькают огненные блики.

Ш а н г (громко). Смотрите, впереди — товарищ Кыу.

С т а р ы й Ф ы о н г. Где он?

Слышится голос Кыу: «Приглашаем всех односельчан на демонстрацию в честь нашей победы. Мы избавились от ига колонизаторов!» Громкие крики: «Мы свергли власть чужеземцев, братья!»

Ш а н г. Посмотри, как хорошо, мама. Факелы горят, светло, будто днем. Наши ребята идут, за плечами — винтовки. А какой у них бравый вид! Вот и почтенный Тхэт. Пошли! Вон, вон, посмотрите, идет На с грудным ребенком и другие женщины. Сколько народу! Вся округа вышла. (Прыгает вниз.) Мама, видишь: у самых джунглей движутся светлые точки — это факелы.

Слышатся голоса: «Где старый Фыонг? Иди сюда, Шанг! Скорей, скорее! Демонстрация будет всю ночь. Бросайте дела! Идите с нами!»

Ш а н г. Спускайтесь!

С т а р ы й Ф ы о н г. Пойдемте все! Скорей, и ты, Тхом, и ты, Нгаук.

Занавес быстро опускается. За сценой слышны ликующие крики. Слышатся звуки дудочки.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Дом старого Фыонга. Двери широко распахнуты. Утреннее солнце играет на вершинах гор.

Т х о м и Н г а у к.

Н г а у к (спускается по лестнице, разговаривая с Тхом, которая находится в доме). Ладно, я пойду посмотрю, как там наши оборону готовят.

Т х о м. Ты иди, но только ненадолго. Мне не хочется, чтобы ты влезал в эти дела, а оставаться совсем в стороне — неудобно. Да ты и так поработал: таскал для этих укреплений кирпичи с таким усердием, что поесть забывал; сейчас во всем селении, во всей округе такое воодушевление (показывает вниз), стоять в стороне просто никак нельзя. Но ты, Нгаук, лучше возился бы с бумагами. Тогда, если что и случится, то с нами ничего не будет.

Н г а у к. Я ничего особенного и не делаю. Во всех делах готов помогать. По военной части — пожалуйста, по канцелярской части — извольте! Я во всем смыслю.

Т х о м. Ты уж лучше канцелярией занимайся. А скажи, откуда у тебя так много денег?

Н г а у к. Все-то ты лезешь со своими расспросами. Есть деньги — радуйся. Чего еще нужно? Незачем вынюхивать — почему да откуда. Голову на плечах иметь надо, ясно? Вот что я тебе скажу: ты знаешь, что у нас есть деньги, и знай себе, но другим, смотри, не проболтайся, отцу с матерью даже не говори. И про то, что мы дом купили, тоже помалкивай.

Т х о м. Зачем же такие секреты? Ты что, своровал эти деньги, что ли?

Н г а у к. Нет, не своровал, но языком болтать об этом не следует. Запомнила, слышишь? Помалкивай о деньгах, а то я рассержусь.

Т х о м. Ладно, ладно, все ты меня учишь. Сегодня до смерти своими наставлениями замучил.

Н г а у к. Ну, ты посиди пока дома. Слушайся меня во всем. (Уходит.)

Т х о м, появляется Т х а й.

Т х а й (с сумкой в руках, говорит приветливо). Это вы, Тхом?

Т х о м (обернувшись). Кто это? А-а, господин Тхай. Когда вы успели вернуться?

Т х а й (входит в дом). Только что.

Т х о м. Отец все о вас горюет, каждый день вспоминает. А выглядите вы хорошо, загорели даже.

Т х а й. Неужели? А вы, Тхом, помолодели. Где отец?

Т х о м. Отец дома-то почти не бывает. Братец Шанг — тоже. Целыми днями на укреплениях пропадают.

Т х а й. А мама? Я так и подумал, что отец там, но решил заглянуть сначала сюда, проведать ее. Она здорова?

Т х о м (простодушно). Здорова. А вы к ним, смотрю я, совсем по-родственному относитесь.

Т х а й. Они для меня все равно что отец с матерью.

Т х о м. Пожалуй, больше, чем отец с матерью. Отец вас больше любит, чем меня, свою дочь.

Т х а й. Такого еще никогда не бывало. Я-то знаю, отец и мать очень любят вас, Тхом.

Т х о м. Теперь отец ненавидит меня. (Краснеет от стыда.) Больше всех он любит вас, а еще Шанга. Отец теперь даже мать недолюбливает. (Печально.) А нас с Нгауком просто терпеть не может.

Т х а й. Вы напрасно так думаете, Тхом. А кто такой Нгаук?

Т х о м (смущенно). Нгаук — это мой… (стушевывается совсем, уходит от ответа). Я не знаю, кто он.

Т х а й. А-а, значит вы замуж успели выйти. Что ж, великолепно!

Т х о м (удивленно). Откуда вы знаете? Кто вам сказал?

Т х а й. Как кто? Вы сами мне сказали.

Т х о м. Когда же это я успела проговориться? Я ведь вам ответила, что не знаю, кто он.

Т х а й. Из этого я и понял, что вы вышли замуж.

Т х о м. Вот как! Ловко вы меня поймали. Недаром все вами восхищаются.

Т х а й. Ничего особенного. Вы уже вышли замуж, а я только после узнал. Вот и все. Если бы я предсказал, что вам суждено выйти замуж, это другое дело. Право, жаль, что не предсказал. А вы всегда выглядите славно. Нечего мне вам подарить, разве что… Возьмите вот этот гостинец. Рисовый пирог.

Т х о м. Рисовый пирог? Так сразу и гостинец даете. Господин Тхай, а вы знаете, отец совсем Нгаука не переваривает. Потому что Нгаук не ходил воевать против тэев. А меня с матерью ненавидит за то, что мы на демонстрацию не пошли.

Т х а й. Зря это он.

Т х о м. Вы скажите ему, господин Тхай, а то мне так тяжело, так плохо. (Грустно.) Если вы скажете отцу, он вас сразу послушает.

Т х а й. Хорошо, я скажу. Но это неправда, что отец вас ненавидит. Вы не должны так думать. Наверняка ничего подобного нет. Желаю вам с мужем счастья и доброго согласия.

Т х о м. Вы добрый. Только поздравили меня как-то нерадостно.

Т х а й. Неужели?.. А у вас здесь славные перемены происходят. Почему же вы на демонстрацию-то не ходили?

Т х о м. Я ходила. Если бы не пошла, перед подругами, перед соседями стыдно было бы.

Т х а й. Скажите откровенно, вам нравится бывать на демонстрации?

Т х о м. Нравится, я только тэев боюсь. Если бы не боялась, вот как вы, то все было бы ничего. Мне очень страшно.

Т х а й. Вы думаете, что я не боюсь? Все боятся, всем страшно бывает, когда бьют…

Т х о м. Неужели и вы боитесь? Быть не может!

Т х а й. Нет, правда. Я ведь такой же, как и вы. Да, да. Кому не хочется спокойной, тихой жизни? Но враг не оставляет нас в покое, потому нам и приходится с ним воевать. Посмотрите на отца, ему уже за шестьдесят, а его на несколько месяцев угоняли на разные работы, ни единого су не платили, только — ругань, побои. Вы помните, как его избили до того, что все лицо распухло? Да еще он должен был добывать откуда-то деньги — подати да налоги платить. А налоги с каждым днем все тяжелей.

Т х о м. Да, тяжелее и быть не может.

Т х а й. Сидели у нас на шее французы, а теперь еще и японцы пришли. Труднее раз в десять будет.

Т х о м. Вот как? Беда, хоть помирай.

Т х а й. Вы взгляните только: раньше у людей кое-какая одежонка была, а этой осенью почти все ходили в рванье. Раньше много было таких, как вы, а теперь и они голодные и в отрепьях. На нас постепенно наседают, наседают, сегодня немного завинтят, завтра чуть-чуть подкрутят. Что же в конце концов с нами станет? Пять лет рваную рубаху носили — хорошо, а на следующий год и рваной не будет; рису купить денег нет, а на рубаху — и подавно. Хоть голым ходи. Посмотрите, разве когда-нибудь было такое у вас в семье? Отец и мать работают всю жизнь с зари дотемна: на рисовом поле вода почти закипает — все равно работают, холод такой, что внутренности коченеют — тоже идут работать. И что же? Стали они жить лучше? Вернее сказать, что еще хуже. Так ведь?

Т х о м. Мау[33] земли продать пришлось.

Т х а й. Вот видите. Поэтому нам надо врагов прогнать, чтобы землю свою сохранить, чтоб не гоняли разные повинности отбывать, не заставляли платить тяжелые подати. Вы говорите, что есть такие, кто не боится боли, не боится воевать. Боятся все, очень боятся, но врага надо разбить, чтобы жить и работать спокойно. А так — ни риса, ни одежды нет — все равно смерть. А разгромим врага, завоюем спокойную жизнь, тогда избавимся от голода и от холода. Поэтому, хоть и страшно, а идем. Ради себя самих идем, не ради кого-то.

Т х о м. Как было бы хорошо, господин Тхай, если бы тэи ушли от нас сами, без всякой войны.

Т х а й. Еще бы! Что и говорить. Но во всяком деле свои трудности. А преуспеешь в трудном деле — на душе радость.

Т х о м. Убрались бы они восвояси, как было бы славно.

Т х а й. Это верно. Вот прогоним их, никаких тяжелых податей не надо будет платить, землю всем дадим — пашите, высаживайте рис, живите; а если лишние деньги заведутся, покупайте одежду, лекарства. Ведь теперь больным-то лекарства не дают. Если захирел, высох, так и помирай. А мы потом домов настроим, чтобы везде чисто было. Высоких домов, как в городе. Хорошо будет, а? Школы откроем — пусть все учатся, чтоб никто в невежестве не прозябал. Тэи учить нас не станут, ни к чему им.

Т х о м. А мне тоже можно будет учиться?

Т х а й. Почему бы нет? Вам нужно учиться.

Т х о м. Неужели? Ой, стыдно-то как… Голоса чьи-то слышны, вроде бы отец идет.

Т х а й. Да? (Выглядывает.) Вот это здорово! В самом деле здорово. А вы куда?

Т х о м. Мне идти надо. До свиданья. (Уходит.)

Г о л о с с т а р о г о Ф ы о н г а. Небо! Да это Тхай. Посмотри-ка, Кыу! Иди сюда скорей.

Т х а й. Здравствуйте, отец.

Т х а й, с т а р ы й Ф ы о н г и К ы у.

С т а р ы й Ф ы о н г. Тхай! Я от радости совсем растерялся. А тут и Кыу со мной.

Т х а й (поддерживая старика под руку, входит в дом). Я было собрался вас разыскивать. Здравствуй, Кыу, здравствуй.

С т а р ы й Ф ы о н г и К ы у. Когда же ты вернулся, Тхай?

Т х а й. Только что. Зашел проведать мамашу Фыонг, а потом думал сразу же к вам на укрепления, да вот разговорился с Тхом.

С т а р ы й Ф ы о н г. Зря ты сразу туда к нам не пошел. Мы тебя совсем заждались. А с ней хоть целый день говори, все без толку. Ничего не понимает!

Т х а й. Нет, она понимает. Что же, пойдем? Как идут дела?

С т а р ы й Ф ы о н г. Посидим здесь, дома тоже можно поговорить. По-моему, так даже удобнее. Как ты думаешь, Кыу?

К ы у. Здесь нам, пожалуй, будет неплохо. Знаешь, Тхай, ты вернулся — у меня, можно сказать, с души камень свалился. Хотя забот у нас ой как много.

Т х а й. Ну, что же, давайте поговорим. О делах расскажите. Я только понаслышке кое-что знаю. Вы мне растолкуйте поподробнее.

С т а р ы й Ф ы о н г. Рассказывай ты, Кыу.

К ы у. Хорошо. Когда японцы из Китая ударили на город Лангшон, французы бежали, они хотели через наш Бакшонский округ выйти к городу Тхайнгуену. А по пути стали сгонять людей на разные работы, отбирали рис. Тогда несколько парней собрались и стали за французами охотиться, чтоб отнять у них винтовки и патроны. Народ пошел за этими ребятами, нам удалось захватить много оружия, патронов.

Т х а й. Это мне уже известно. А что было в Моняе и Биньза?

К ы у. Сейчас очередь дойдет. В Моняе вьетнамец-начальник округа заартачился, стал показывать свою преданность французам. Крестьяне соседних сел стянулись к управе, вооружены были только охотничьими ружьями. Начальник округа выстрелил несколько раз, потом перерезал колючую проволоку и удрал. Народ бросился в управу и все, что там было, — разные бумаги, судебные дела — свалили в кучу и подожгли. Печать начальника округа тоже туда, в огонь, бросили. Конфисковали оружие и пишущую машинку, все остальное разнесли в щепы.

Т х а й (качая головой). Зачем же? Зря.

К ы у. А в Биньза вооруженные солдаты сами разбегались целыми отрядами — никто удержать их не мог. Там француз был один, перекупщик, он как увидел такое дело, уселся и рыдал целый день. (Все смеются.) Потом бежал вместе с женой и детьми. Народ захватил укрепление. Вьетнамцы-солдаты, капралы, сержанты, их оставалось уже мало, — перешли на нашу сторону. Захвачено было тридцать отличных винтовок и двенадцать ящиков с патронами. Люди радовались, ликовали, винтовки и патроны носили по деревням, показывали. Женщины с детьми и то выбегали посмотреть.

С т а р ы й Ф ы о н г. И кто бы мог подумать, что…

К ы у. Да-а… Потом французы подписали с японцами договор, солдаты опять пришли в Моняй и Биньза. И начали зверствовать. Обстреляли все деревни — свинцовый душ устроили, затем ворвались в селения, арестовали массу народа, вывели на рыночную площадь и расстреляли. А сколько домов сожгли. Забрали все подчистую: свиней, кур, рис. А еще пригрозили: кто не сдаст винтовки и патроны, тот пулю в лоб получит. Народ слаб оказался — принесли ящики с патронами, сдали. Некоторые наши ребята с досады слезу пустили.

С т а р ы й Ф ы о н г. Можно было умереть с досады, не то что слезу пустить.

К ы у. Народ запаниковал, разбежался, попрятался, рис в пещерах захоронили. Многие семьи укрылись в наших краях. Все плачут они, не наплачутся — дети, старики; посмотришь — жалость берет.

Т х а й. Эти тэи дикарей перещеголяли.

К ы у. Народ в тех округах голову поднять не смеет. Враг собирается добраться и до наших мест. Но у нас тут есть крепкие люди, да и у тебя голова на плечах. Мы весь народ поднимем, возьмем ножи, винтовки, дубинки, разделимся на отряды, перекроем дороги, врагу не пройти. Такая война — для нас милое дело. Кто сюда сунется — получит по заслугам. Подкараулим — и живо сбросим в пропасть. Никаких выстрелов — а бандит уже готов. Случалось нам их с самой вершины сбрасывать — всю башку себе размозжит, пока слетит вниз по скалам. В этом деле, между прочим, уважаемый Фыонг — большой мастер.

Т х а й. Вы меня потом поучите, как устраивать засаду, отец. Рассказывай дальше, Кыу.

К ы у. Полмесяца уже прошло, как тэи с перепугу не показывают сюда носа. Не то что раньше. А народ везде поднимается, борется против зверств, убивает псов-предателей.

С т а р ы й Ф ы о н г. Дело идет на лад.

К ы у. Мы действуем так, как ты нам советовал, — постоянно атакуем врага. Сначала мы вышибли солдат из укрепленного пункта. Во-вторых, ударили по отряду, который стоял в деревне, где старостой был Хыонг. В-третьих, окружили укрепление в Вуланге и захватили его. Когда взяли Вуланг, все просто ликовали. Народ потянулся со всех сторон с оружием, с продовольствием. Это для нас хорошая подмога. Каждый день сейчас будто праздник. Так-то вот, Тхай.

Т х а й. Захват Вуланга — такое большое дело, что оно в историю нашей революции войдет. Мы, когда услышали об этом, очень были рады.

С т а р ы й Ф ы о н г. Теперь Вуланг тэям ни за что не отдадим. Ты пошел, посмотрел бы. Я сам кирпичи носил, землю таскал; все — старики и молодежь, мужчины и женщины — с коромыслами на плечах целыми днями вереницей ходили туда-обратно, шли и пели. Никто об усталости и не думал. А тебе не повезло, я скажу. Ведь ты здесь все революционное дело начинал, но последние дни быть в наших краях тебе не привелось. Кыу у нас с речами выступал, я тоже вздумал несколько слов сказать — засмеяли, совсем меня засмеяли.

Т х а й. Как же это так?

К ы у. Народ любит старого Фыонга. Нет, его не засмеяли. Он вышел вперед речь держать — все ему захлопали. А он взял да и тоже захлопал, тогда-то люди и засмеялись. Но это — хороший смех. Народ Фыонга любит.

Т х а й. Отцу хлопать тоже не запрещается, что здесь дурного?

С т а р ы й Ф ы о н г. Если выходишь говорить и люди тебе хлопают — это одно, а если сам себе хлопаешь — какая-то глупость получается. Ну, я в тот момент засмущался, а ладоши сами собой захлопали. (Хлопает в ладоши.) Понимаю, что смешно, а сам все хлопаю, вроде бы знак подаю, чтоб мне еще сильнее хлопали. Посмеялись надо мной славно.

Т х а й. Тем лучше. Что из того?

К ы у. Почтенный Фыонг там хорошие слова сказал, теперь люди их повторяют: «Мол, раньше, при империалистах, мы между собой были словно курица-наседка с утенком: наседки ведь утят никогда не любили. Теперь же мы как наседка с цыпленком: цыплят-то наседки любят».

Т х а й (захлопав в ладоши). Хорошо сказано, почтенный Фыонг.

К ы у (хлопая в ладоши). Ура, почтенный Фыонг!

С т а р ы й Ф ы о н г (тоже захлопав в ладоши). Эх, опять невпопад…

Все смеются.

Т х а й. А настроение у народа боевое?

С т а р ы й Ф ы о н г. Сразу видно, что ты только-только приехал. У нас тут люди всех народностей: тхо, маны, кини, нунги[34] — объединились, сдружились, как братья в одной семье. Все мы — бойцы, товарищи. Женщины, девушки за всякое дело берутся с радостью, тоже революцию делают, тоже воюют, даже старушки, которые ничем уж помочь не могут, дома сидят, молятся за победу революции. Вчера в Вуланге несколько человек выступали на митинге, хорошо, правильно говорили. Вот только моя жена да дочь на улицу ни ногой, просто срам мне старому.

Т х а й. Не беспокойтесь, все будет хорошо. Раньше-то среди женщин здесь никакой работы не вели, а теперь, сами, отец, говорите, дело пошло на лад.

С т а р ы й Ф ы о н г. На демонстрациях и митингах у нас просто замечательно. Ликует народ. Кругом оживленье, кругом радость. Митинги во всех деревнях прошли. Где собиралось всего человек тридцать — сорок, а где и три — четыре сотни. Товарищи из народности ман, нунг тоже выступали. Сначала было так: скажешь, мол, на митинг ступайте — от страха дрожат. А теперь удивительно хорошо получается. Хлопают так, что все вокруг грохочет; птицы с гор взлетают нам на радость. А на демонстрациях еще веселее. Народ выходит и в солнцепек, и в дождь. Через горы, через джунгли идут. Позавчера демонстрация до самого Вуланга дошла, длинный хвост тянулся. И чем дальше шли, тем многолюдней становилось. Даже бросали рис жать и присоединялись. Несколько раз по вечерам с факелами ходили. Я все про позавчерашнюю демонстрацию хочу рассказать: половину пути к Вулангу шли в темноте; были и старики с посохами, и старушки с младенцами. Все дела люди бросили, а на демонстрацию вышли.

К ы у. Подарков в честь освобождения Вуланга принесли видимо-невидимо.

Т х а й. Какие же подарки? Небось много разной всячины.

С т а р ы й Ф ы о н г. Много, даже трибуну — на митингах выступать — притащили, ее сразу припрятали. Чего там только не было: ножи, ружья, дубинки, ситец, сандалии, одеяла, циновки, патроны, потом еще сотня корзин с рисом, кукурузой, бататами. Что еще-то?

К ы у. «Тигровая» мазь…

С т а р ы й Ф ы о н г. Точно, «тигровая» мазь. Свинцовая примочка тоже была. Все, что требуется. Да, чуть не забыл, не меньше двух десятков поросят принесли. Визг стоял такой, что не разберешь, о чем люди говорят. Даже голова разболелась, но на душе хорошо; когда есть поросята и они визжат — и это радостно. Даже корову пригнали. Один старик ко мне подходит и говорит, что, мол, хочет отдать для бойцов корову. Словом, всего столько было, что не перечислишь.

Т х а й. Послушаешь вас, радостно становится. В самом деле, жаль, что меня здесь не было. Еще что-нибудь хочешь сказать, отец? А ты, Кыу?

Кыу и С т а р ы й Ф ы о н г (подумав немного). Вроде бы все сказано.

Т х а й. Послушайте теперь мои выводы.

К ы у. Хорошо, говори.

Т х а й. Я коротко. Судя по тому, что вы мне сейчас рассказали, и по тому, что я слышал от товарищей по дороге, у нас здесь с вами настоящее вооруженное восстание. Мы действовали своевременно. Люди разных народностей объединены для борьбы с общим врагом. В дни нелегких испытаний выдвинулось много славных бойцов революции, таких, как ты, Кыу, и таких, как вы, отец; это приятная неожиданность. Вы и с людьми поговорить умеете, и в военном деле понимаете толк.

С т а р ы й Ф ы о н г. Перехваливаешь ты нас.

Т х а й. Я говорю правду. Слушайте дальше: я вижу, народ у вас активный, все ходят на демонстрацию, на митинги. Женщины тоже горячо берутся за дело, а раньше просто боялись революционной работы. Словом, все это очень и очень радует.

С т а р ы й Ф ы о н г. Эх, такое зло берет на эту Тхом!

Т х а й. Но, скажу откровенно: далеко не все делается так, как следует. Ты, Кыу, взял бы записную книжку, отметил бы. Во-первых, разбить вражеские отряды мы сумели, ликвидировать власть колонизаторов тоже сумели, а вот немедленно создать временную революционную власть для поддержания порядка не смогли. Революционной власти-то еще нет, а прошло целых полмесяца. По-моему, это самое большое упущение. Согласны?

К ы у. Верно, проглядели мы.

С т а р ы й Ф ы о н г. Это дело мы действительно проморгали.

Т х а й. По части политических вопросов пока все. Дальше, военные дела. Жалуются многие, что дисциплина слаба: поставят бойца на пост, а он возьмет да и уйдет — просто так, без спросу, домой, а иной заснет прямо на посту. Было и такое: один старик, подслеповатый совсем, увидел корову, а вообразил, что это тэи нагрянули, поднял шум, представьте — целый отряд наших разбежался. Словом, воевать мы еще не умеем.

К ы у. Это и меня очень беспокоит.

Т х а й. Здесь нам надо срочно навести порядок. И третье. Многие мне о том говорили, но я не знаю, насколько это верно. Если они не ошибаются, значит, мы допустили очень опасный просчет.

К ы у. В чем дело, Тхай?

Т х а й. Мы чересчур засорили наши ряды реакционными элементами. Создается впечатление, что это действительно так. Мне рассказывали такой случай: были пойманы с поличным вражеские лазутчики; затем их отпустили, потому что, мол, они родственники и знакомые наших товарищей, да еще поверили россказням этих предателей и приняли их в отряд. Это действительно было?

К ы у. Да, было. Но они поклялись…

Т х а й. Какие там могут быть клятвы? Ты немедленно сведешь меня с ними. Нельзя же всю работу строить на родственных отношениях. Мы не можем так легко прощать. Если наш товарищ совершит проступок, мы и его должны, не дрогнув, наказать. Тем более когда речь идет о его родственниках. Приходится быть строгим, крутым. В нашем революционном деле нельзя полагаться на личные симпатии, от этого революции один вред. От людей скверных, людей подозрительных надо избавляться. Другого пути нет.

С т а р ы й Ф ы о н г. Ты, Тхай, верно сказал. По-моему, Кыу в этом отношении мягковат бывает.

К ы у. За это несу ответственность. Можете быть уверены, что больше решать дела в зависимости от личных отношений не буду. Обещаю вам.

Т х а й. У меня других замечаний нет. Что вы думаете о том, что я сказал?

С т а р ы й Ф ы о н г и К ы у. Ясное дело: все правильно.

Т х а й. Пойдем к укреплению, кстати, народ соберем, еще раз поговорим. Плохо, когда мы сами не знаем, где у нас уязвимое место, важно его выявить, чтобы вовремя принять меры.

С лица Тхая исчезает озабоченность и строгое выражение. Он опять становится веселым и жизнерадостным.

Идемте, идемте.

В небе над горами сияет солнце.

С т а р ы й Ф ы о н г. Не понимаю, почему это, когда ты говоришь, все сразу становится ясно, словно бамбуковую дранку рубишь. А мне все одно, что так, что эдак, не разберу, где хорошо у нас дело идет, где надо подправить. Иногда такая злость на себя берет.

Т х а й. Привыкните, ничего здесь мудреного нет.

С т а р ы й Ф ы о н г. Легко сказать, привыкну. А пока могу до такой беды довести, что погибнем все, привыкать не доведется.

Т х а й. Ну, пошли. (Показывает на горы.) Какая тут красота! Чудесные у нас в Бакшоне леса и горы. Утро-то какое светлое, радостное.

С т а р ы й Ф ы о н г. Тебя приветствует.

Т х а й. Вы так думаете, почтенный Фыонг? Небо добрый знак подает? Спасибо вам.

С т а р ы й Ф ы о н г. Не за что. По правде сказать, красоты я здесь никакой не вижу. Привык, должно быть.

Т х а й. Нет, здесь красиво. Но тем более, тем решительнее мы должны бороться за прекрасный Бакшон, за то, чтобы соотечественники наши были свободны, были счастливы, понимали красоту своего края.

С т а р ы й Ф ы о н г (хлопает в ладоши). А ведь верно! Правильно.

Т х а й. Вы опять хлопаете в ладоши?

С т а р ы й Ф ы о н г. Ну и что ж такого? Можешь смеяться, я все равно буду хлопать. Кто там? Вроде бы Шанг явился.

Г о л о с Ш а н г а. Отец! Говорят, Тхай вернулся, он здесь?

С т а р ы й Ф ы о н г. Здесь. А ты чего какой-то встревоженный?

Т х а й. Это ты, Шанг?

Г о л о с Ш а н г а (радостно). Здравствуй, товарищ.

Т е ж е и Ш а н г.

Т х а й (пожимая руку Шангу). А я по тебе соскучился. Откуда это ты? Вид у тебя перепуганный.

Ш а н г. Ой, небо! Тхай! (От радости прыгает вокруг Тхая.) Когда ты приехал? Во всей округе тебя ждут не дождутся. Надо что-то предпринять, Тхай, а не то…

Т х а й. А не то, что?

Ш а н г. Скверное дело, Тхай. С утра в народе поползли слухи, что скоро тэи ударят, а японцы их поддержат, вместе, значит, они явятся. Расшумелся народ — беда!

В с е (кроме Тхая). Что же делать?

Т х а й. Выдумка это. Японцы возвратили французам власть внутри нашей страны, чтобы не заниматься внутренней политикой и развязать себе руки для войны в Китае. Мне это известно. А ложные слухи распространяют сами французы, чтобы посеять страх. Мы как следует должны все обдумывать, а не кидаться в панику, как темные люди.

Ш а н г. И еще одно. Кто-то подделал письменный приказ военного комитета, в приказе говорится, что бойцы отряда самообороны нашей деревни должны отойти на другие позиции!

В с е. Черт побери! Где приказ? (Сгрудившись, читают бумагу, которую Шанг вынул из сумки.)

К ы у (читая и перечитывая бумагу). На самом деле, фальшивая. И печать тоже фальшивая. Откуда ты это взял, Шанг?

Ш а н г (смотрит на отца, что-то несвязно бормочет, вдруг начинает плакать). Я нашел эту бумагу при обыске у Тона. Допросил, он говорит, что Нгаук его научил.

С т а р ы й Ф ы о н г. Кто научил?

Ш а н г (всхлипывая). Нгаук…

С т а р ы й Ф ы о н г. Негодяй Нгаук?! Неужели он это сделал? Где он? Небо! Где он? (Выбегает.) Тхом!

Шанг бежит за ним следом.

К ы у (тоже выбегает). Почтенный Фыонг!

Слышны выстрелы и отчаянные крики.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Действие происходит возле свайной горской постройки. Но это — не жилище старых Фыонгов. В дом ведет лестница. Сумрачный дождливый вечер в горном ущелье. Восходит луна.

Т х а й и К ы у.

К ы у (сердито). Невероятно! Старый Фыонг сказал, чтобы мы шли сюда, он встретит нас здесь. А мы ждем, ждем, недолго и пулю в лоб получить. Или старик уже снюхался со своим зятьком? Что-то он изменился в последнее время.

Т х а й. Не возводи напраслину на человека. Если подозревать и старого Фыонга, то чему же верить, какому небу и какой земле?

К ы у. Но оставаться здесь нельзя, кругом рыщут тэи. Пойдем, товарищ, ничего не поделаешь. Только куда идти без старого Фыонга?

Т х а й. Тогда подождем еще чуть-чуть. Потом подыщем себе какое-нибудь прибежище. Здесь труднодоступных мест немало. Партизанить можно. Одна беда — путей отхода нет, вокруг непроходимые джунгли да горы. В случае чего остается только обороняться до конца.

К ы у. Оружие пока есть. А сколько у нас его тэи отобрали! Маузер мой — эх, так жаль. Плохо наши дрались: только услыхали, что Вуланг захвачен — сразу разбежались врассыпную, как цыплята. Да что в том толку — бежать-то, не спасешься, а поймают — убьют.

Т х а й. Шанг со своими ребятами дрался отлично. Один он десятерых уложил. Стойко ребята держались. Отважно…

К ы у. Не знаю, где бы укрыться. Вроде бы мы от них уже ушли. А Шанг, действительно, стоял насмерть, не ожидал от него. И Кхао тоже…

Т х а й. Да, Кхао… Сказать откровенно, я не думал, что этот парень, медлительный такой, под пытками будет вести себя как герой: ничего им не выдал. С виду недалекий, а мужества ему не занимать. Не ожидал от него, прямо говорю. Уговаривали они его, посулами соблазняли — он все на своем стоял. Удивительный человек. Видишь, Кыу, какими делает людей революция?

К ы у (прислушивается). Это что, стреляют?

Т х а й (на мгновение настораживаясь). Нет. Шум какой-то, но это не выстрелы.

К ы у. Нам, пожалуй, все же лучше уйти в джунгли. Здесь слишком открытое место.

Т х а й. Идем. (Уходят.)

К ы у. Ты голоден? Со вчерашнего вечера не ел…

Т х а й. Голоден. Но ничего, привык уже.

К ы у (остановившись). Поздно ты возвратился в наши края. Если бы хоть на десять дней раньше, не было бы такого разгрома. А ты только три дня назад появился, не успел осмотреться, как пошло вдруг, пошло… Вот что, товарищ, я за тебя очень волнуюсь. Погибнешь ты — большой ущерб от этого будет нашему делу. И подумать только, из-за этого поганого пса Нгаука! (Гневно и решительно, делая несколько шагов обратно.) Нет, нет, не простим ему! В этом браунинге еще есть шесть патронов, разыщу его, башку ему продырявлю. Этих собак-предателей в живых нельзя оставлять. Он и живет-то для того, чтобы вредить. Нет, не спущу ему, чего бы это мне ни стоило. Пусть меня самого убьют, но, если мне и его убить удастся, за счастье почту. (Устремляется вперед.)

Т х а й (удерживает Кыу). Кыу, товарищ, ну и смешон же ты.

К ы у. Из-за него мы потеряли Бакшон, сколько из-за него наших товарищей погибло, сколько ни в чем не повинных людей пострадало, сколько наших трудов, усилий на нет сошло! (Плачет навзрыд.)

Т х а й (тянет за собой Кыу). Полно, Кыу. Полно, Кыу, пойдем, товарищ, пойдем. (Уводит Кыу.)

С минуту сцена остается пустой. Слышатся рыдания Кыу, затем воцаряется тишина. Раздается собачий лай и затихает.

Т х о м, за ней появляется с т а р а я Ф ы о н г. Тхом спотыкается и чуть не падает, у нее из кармана вываливаются ассигнации, рассыпаются золотые бусинки ожерелья.

Т х о м. О, небо!

С т а р а я Ф ы о н г (испуганно подбегает к дочери). Что с тобой? Что случилось?

Т х о м. Споткнулась, думала, что разобьюсь насмерть. (Наклоняется и подбирает деньги и золото.)

С т а р а я Ф ы о н г. Куда это ты засмотрелась? Будь осторожней, если в темноте идешь.

Т х о м. Ничего. (Торопливо подбирает деньги.)

С т а р а я Ф ы о н г (присаживается рядом и помогает дочери). Милостивое небо! Откуда у тебя такие деньги взялись, Тхом?

Т х о м. Муж мне только что дал.

С т а р а я Ф ы о н г. А у него они откуда? И зачем ты таскаешь с собой так много денег? Да еще золотое ожерелье. Все бусинки подобрала?

Т х о м. Все.

С т а р а я Ф ы о н г. Вот еще одну нашла. Так от твоего ожерелья ничего не останется. Сосчитай-ка, все на месте?

Т х о м (прячет деньги в карман). Все.

С т а р а я Ф ы о н г. И так совсем расстроилась, а тут еще… Где же этот мальчишка Шанг, где отец?

Т х о м. Где же им быть-то, как не там?

С т а р а я Ф ы о н г. Если скрыться не успели, горе мне тогда, милостивое небо! А ты как думаешь, успели они, а? Что они делают? Небось там, вместе с учителем Тхаем. Случится что-нибудь с отцом или Шангом — не переживу я. Горе мне. Отец так уж этими делами усердно занимался, вчера даже утром и не поел, а тэи вдруг как нагрянули, пошла драка… За это время просто с голоду и то помереть можно… И все из-за этого учителя Тхая.

Т х о м. Не говори так, мама. Услышит отец — рассердится. Беда!

С т а р а я Ф ы о н г. Что это за беда? Беда будет, если нас всех тэи перебьют. Зачем только старик с бунтовщиками связался? Как узнала я тогда, что этот Тхай вернулся, места себе не находила.

Т х о м. Отец и без него уже с тэями воевать ходил. Во всем этот Кыу виноват.

С т а р а я Ф ы о н г. И Кыу из той же шайки. Но главный у них — учитель Тхай. Хоть он позже приехал, но подговорил он их всех еще бог знает когда. Отец-то рассказывал, что еще ходил разбрасывать эти, как их…

Т х о м. Листовки.

С т а р а я Ф ы о н г. Вот-вот, листовки; с прошлого года он этим занимался, а я так и не знаю, что это такое. Все Тхай его подбивал.

Т х о м. Ты ведь сама говорила, что этот Тхай славный.

С т а р а я Ф ы о н г. Да, говорила, но тогда еще он таких дел не успел натворить. Теперь-то уж никто не сознается, что Тхай ему люб. Но, пожалуй, все-таки сам по себе он неплохой человек.

Т х о м. Как можно отца упрекать? Отец ведь видел, какой этот Тхай старательный, день и ночь работает без устали. Я и то послушала три дня назад, как он говорит о родине, о чужеземных властях, про то, какие мерзости тэи устраивают, мне тоже не по себе стало.

С т а р а я Ф ы о н г. И ты туда же.

Т х о м. Нет, мама.

С т а р а я Ф ы о н г. Шанг, сынок, где ты? Откликнулся бы. Где искать тебя, сынок?

Т х о м. Как же нам быть теперь?

С т а р а я Ф ы о н г. Я у тебя об этом узнать хотела, а ты меня спрашиваешь.

Т х о м. Что я могу? Вот Шанг, он такой у нас отчаянный…

С т а р а я Ф ы о н г. Да, да. Где-то он теперь? Может быть, его уже…

Т х о м. Убили?! Нет, не убили.

С т а р а я Ф ы о н г. А если в плен взяли? Поиздеваются всласть, а потом на всю жизнь калекой оставят. Дом-то проклятые тэи уже сожгли, конечно. А где Нгаук, муж твой?

Т х о м. Ему-то бояться нечего.

С т а р а я Ф ы о н г. Ты думаешь, кто ничего такого не сделал, тому и бояться не надо? Тэи всех подряд убивают, скажи своему, чтоб тоже поостерегся. Но слыхала я, Тхом, что он помог им.

Т х о м. Как это помог им?

С т а р а я Ф ы о н г. Говорят, что он господам обо всем докладывал.

Т х о м. Каким господам? Что докладывал?

С т а р а я Ф ы о н г. Откуда мне знать? Только сказывают, что он заступиться перед тэями может. Старая Бе пришла ко мне и говорит: «Скажи своему зятю Нгауку, чтоб помог вашим, замолвил за них словечко. У вас в семье заступник есть, хорошо вам». Говорят, он и вправду может помочь.

Т х о м. Мама, послушать тебя, так получается, что мой муж поважнее всех французов.

С т а р а я Ф ы о н г. А ты спроси его, попробуй. Если можно своего человека попросить, чтоб словечко замолвил, что же тут плохого?

Т х о м. Все-то люди на моего Нгаука наговаривают. Когда он в управе служил, сплетничали, мол, взятки помогает подсовывать и сам подношениями не брезгует. А позавчера вдруг стали говорить, что он нарочно слухи распускает… Загубили бы его, если бы не ты, мама…

С т а р а я Ф ы о н г. Да. Если тогда не упросила бы этого Кама, ведь я как-никак тетка ему родная, то убили бы Нгаука, ни за что убили бы.

Т х о м. А теперь старая Бе говорит, что Нгаук заступиться перед тэями может.

С т а р а я Ф ы о н г. Да, говорит.

Т х о м. И это еще не все. Некоторые поговаривают даже, что он держал связь с тэями, приказ подделал, фальшивый подложил, чтобы повстанцы ушли из Вуланга, а тэи в это время и ударили.

С т а р а я Ф ы о н г. Неужели?

Т х о м. И ты тоже разное болтаешь. Люди сто грехов ему приписывают.

С т а р а я Ф ы о н г. Какие сто грехов? Об этом я ничего не слыхала.

Т х о м. С того дня, когда ты уговорила Кама отпустить Нгаука, он к своему дому и подходить боится. Вот ведь как человеку жизнь испоганили, горе просто!

С т а р а я Ф ы о н г. А деньги? Деньги-то?

Т х о м. Деньги муж передал мне через Тху, чтоб долг возвратить.

С т а р а я Ф ы о н г. Так Нгаука, оказывается, дома нет. Что же нам делать, что делать?

Т х о м. Ой, мама!

Вдруг мать и дочь бросаются друг к другу. Входит с т а р ы й Фы о н г с пистолетом у пояса, в глазах сверкает затаенный гнев, на лице написано горе, ступает тяжело.

Т е ж е и с т а р ы й Ф ы о н г.

С т а р ы й Ф ы о н г (хватается за пистолет). Кто здесь?

Т х о м (вскрикивает). Отец!

С т а р а я Ф ы о н г. Это ты, отец! (Выбегает навстречу.)

С т а р ы й Ф ы о н г (прямо направляется к ним, голос звучит холодно и жестко). Что вы здесь делаете?

Т х о м. Отец…

С т а р ы й Ф ы о н г (отталкивает Тхом, она падает, испуганно вскрикивает; старик хватает старую Фыонг, он сжимает зубы, его пробирает дрожь, говорит замогильным голосом). Ты знаешь, что ты натворила?

С т а р а я Ф ы о н г. Странно как-то ты говоришь, отец.

С т а р ы й Ф ы о н г. Все кончено. Теперь всему конец! Мы с тобой больше не муж и жена! Говорю тебе ясно, чтоб ты слышала: ты больше мне не жена! (Резким движением вынимает пистолет и целится в грудь старушке.)

С т а р а я Ф ы о н г (растерянно). Отец, что ты?!

Т х о м. Отец! (Бросается к отцу, проползает у него между ног; толкает так, что он чуть не падает. Раздается выстрел, но пуля проходит мимо. Пистолет падает на землю. С улицы со всех сторон слышится громкий лай.)

С т а р ы й Ф ы о н г (тяжело дышит, пристально смотрит на Тхом). И ты тоже здесь, жена предателя…

У старой Фыонг ноги становятся мягкими, она медленно оседает вниз, становится на колени, в глазах ее появляется безумный блеск.

Т х о м (хватает пистолет, плачет). Зачем ты так, отец? (Смотрит на отца и обнимает его колени.)

С т а р ы й Ф ы о н г (по лицу у него текут слезы. Он глотает слюну. Машинально смахивает слезу). Эх, жена, дочь! (Собирается уйти, но ему мешают руки Тхом, он резким движением отстраняет их.) Подыхайте вы! Меня не увидите больше! (Громко и с отчаянием.) Зачем мне нужна теперь жизнь? Такой позор!

С т а р а я Ф ы о н г (приходя в себя). Отец! Что это ты вздумал застрелить меня? Я ведь за тебя…

С т а р ы й Ф ы о н г (тихо, с горечью). Знаю я. Помолчи, старая.

С т а р а я Ф ы о н г (плачет). Какие у меня такие проступки? Скажи! Сорок лет жили вместе, никогда такого не было… И вот…

Т х о м (плачет). Отец!

С т а р а я Ф ы о н г. Ну что ж ты…

Т х о м. В чем мать виновата, какое я преступление сделала, скажи, отец. Умоляю.

С т а р а я Ф ы о н г. Скажи, скажи хоть что-нибудь…

С т а р ы й Ф ы о н г. Наш Шанг…

С т а р а я Ф ы о н г (с тревогой в голосе). Что с Шангом, отец?

Т х о м. Что случилось с Шангом?

С т а р ы й Ф ы о н г (устало). Убили его…

С т а р а я Ф ы о н г и Т х о м. Убили…

С т а р а я Ф ы о н г. Где, отец?.. (Не может говорить, плачет.)

С т а р ы й Ф ы о н г (с болью, громко, голос звучит ворчливо и сердито). Будет тебе плакать, мать. (Сдержанно.) Что толку в слезах? Не плачь. Сама ты его убила. Тэи взяли в плен нашего Шанга, пытали, допрашивали, а потом расстреляли возле крепости в Вуланге. (Слезы текут у старика по щекам, но он не замечает их.) Тэи его расстреляли, но это ты их руками убила нашего Шанга. Это ты убила наших товарищей-революционеров, из-за тебя полегло столько народу в нашем Бакшоне. Это ты, все ты со своим Нгауком.

Старая Фыонг и Тхом вздрагивают, когда старик с ненавистью произносит имя Нгаука.

Тхом!

Т х о м. Да, отец.

С т а р ы й Ф ы о н г. Ты знала об этом? Ты счастлива с этой мразью Нгауком, ты потакаешь ему? (Жене.) Это вы с Нгауком убивали сына, это ты с ним стреляла в родных, в односельчан, потому что ты освободила его, этого шпиона, чтобы это отребье привело к нам тэев, мол, пусть убьют они нашего Шанга, расстреляют друзей его отца, пусть охотятся, выслеживают старого Фыонга. Ты знала об этом? Ты поняла, что ты натворила?

Старая Фыонг и Тхом сидят, опустив головы, в тяжелом молчании. Издалека доносятся выстрелы. Они вздрагивают, встают.

С т а р ы й Ф ы о н г (вырывает пистолет из рук Тхом, бормочет). Черт побери! Я ведь обещал Тхаю, что приду! Опоздал… (Уходит.)

С т а р а я Ф ы о н г и Т х о м. Они долго молча смотрят вслед старому Фыонгу.

С т а р а я Ф ы о н г. Куда деваться?

Т х о м (плачет). Теперь, мама, видно, наша очередь пришла погибать. (Нечаянным жестом вынимает из кармана деньги.)

С т а р а я Ф ы о н г. Шанг, мой сынок!

Т х о м (собираясь завязать деньги в платок). Что это? Опять отец идет?

Т е ж е и Н г а у к.

Н г а у к. А, вот кто здесь…

Старая Фыонг и Тхом жмутся друг к другу, встревоженно смотря на Нгаука.

С т а р а я Ф ы о н г. Ой! (Опять молчание. Мать и дочь стоят голова к голове.)

Н г а у к. Здорово! Хорошо, что я вас встретил, мама. (Жене.) Приглашай мать в новый дом. А где отец?

Обе вздыхают. Тхом утирает слезы.

Что такое? (Подходит.) Почему ты деньги держишь в руке? Что с тобой?

Т х о м. Ничего. (Обнимает мать и плачет.)

Н г а у к. Странно.

Раздаются один за другим выстрелы, потом все смолкает. Мать и дочь обнимают друг друга. Слышен собачий лай.

С т а р а я Ф ы о н г. Милостивое небо! За что же нам такое наказание?

Т х о м. Что это, мама?

Н г а у к. Не бойтесь. Это тэи патрулируют.

С т а р а я Ф ы о н г. А ты откуда знаешь, Нгаук?

Т х о м (рыдает). Полно вам, мама, умоляю…

Н г а у к (кладет руку жене на плечо). Я с тобой, ничего не бойся.

Т х о м (отстраняет руку Нгаука, громко). Пусти!

С т а р а я Ф ы о н г. Мне так страшно! Отец только что отсюда ушел.

Н г а у к. Отец?!

Выстрелы приближаются. Лают собаки. Нгаук собирается бежать.

Т х о м (встает, тянет за собой мать, деньги падают под ноги). Вставай, мама. (Смотрит и вдруг вскрикивает.) Проклятый тэй в отца стреляет! (Тяжело дышит.) Отец! (Пошатываясь, убегает.)

Старая Фыонг хватается за голову.

О небо!

Выстрелы следуют один за другим. Лают собаки. Старая Фыонг падает. Нгаук рванулся было, чтобы помочь старушке, но потом убегает вслед за Тхом. За сценой слышен ее плачущий голос.

Г о л о с Н г а у к а. Отец, отец! Ты ранен?

Собаки заливаются лаем. Старая Фыонг с трудом поднимается на ноги, пытается идти, но, покачнувшись, хватается за лестницу, тяжело дышит.

С т а р а я Ф ы о н г. Что же это такое делается! (Пытается стоять без опоры, но падает на лестницу, точно ворох рваного тряпья.)

С т а р а я Ф ы о н г, Т х о м, Н г а у к, с т а р ы й Ф ы о н г.

С т а р ы й Ф ы о н г (у него бледное лицо умирающего, он пытается пошевелиться, но силы уже покинули его). Нгаук, подлец, я не спущу тебе, иди…

Н г а у к. Оставьте меня, отец…

С т а р ы й Ф ы о н г (с горечью, но убежденно). Ни за что!

Т х о м (умоляюще). Отойди.

Н г а у к (бледнея от злости). Почему вы со мной так? (Но все же отходит от старого Фыонга.)

С т а р ы й Ф ы о н г. А где этот проклятый тэй?

Т х о м (жалобным голосом). Он уже умер, отец.

С т а р ы й Ф ы о н г. Ты не врешь? Где он?

Т х о м (всхлипывая). Ты выстрелил, он и упал там, у ручья.

С т а р ы й Ф ы о н г (улыбается). И то неплохо.

С т а р а я Ф ы о н г (на коленях подползает к мужу). Отец! Ты ранен, да?

С т а р ы й Ф ы о н г (все еще сердится). Будет тебе с расспросами приставать. Смерть моя пришла, не видишь что ли?

С т а р а я Ф ы о н г (плачет, уронив голову). Отец, не сердись на меня, прошу тебя.

С т а р ы й Ф ы о н г. Ступайте все отсюда! Убирайся, Нгаук, подлец! (Пытается подняться, под его ненавидящим взглядом Нгаук пятится.)

Т х о м (мужу). Полно тебе, отойди немного, уважь отца.

Н г а у к уходит.

С т а р ы й Ф ы о н г (в бреду). А кто же проводит туда товарища Тхая? (Плачет.) Тхай…

Н г а у к (радостно встрепенувшись). Этот учителишка Тхай все еще здесь! (Стремительно убегает.)

Слышится лай собак.

Т х о м (недоумевающе смотрит вслед мужу). Отец! Может быть, я…

С т а р ы й Ф ы о н г (отрицательно качает головой). Эх, Тхай… Товарищи мои… Шанг… Шанг… Кыу…

С т а р а я Ф ы о н г. Отец! Прости меня. Я ведь без умысла совсем, отец!

С т а р ы й Ф ы о н г. Все кончено… С Бакшоном… (С усилием.) Где мой пистолет?

Т х о м (плачет). Он у тебя в кобуре, отец… Мама! Умирает отец… (Ей под руки попадаются несколько ассигнаций, она машинально рвет их на мелкие клочки.)

С т а р а я Ф ы о н г. Отец, скажи что-нибудь нам…

С т а р ы й Ф ы о н г. Наш Бакшон…

Старая Фыонг и Тхом рыдают.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Богатый дом зажиточных людей из народности тхо. Видна дверь, ведущая в соседнюю комнату. Позднее время. В доме горит лампа.

Т х о м и Н г а у к.

Т х о м (выбегает из соседней комнаты, волосы у нее растрепаны). Поздно так, а ты собрался куда-то.

Н г а у к (торопится и старается что-то спрятать). Иди спать, слышишь? Чего встала? Я выйду ненадолго и вернусь. Что ты на меня так уставилась, чего перепуталась?

Тхом смотрит прямо в лицо мужу. Он отворачивается, не выдержав ее взгляда.

Т х о м. Куда это ты так торопишься? (Пристально вглядывается ему в лицо; у Нгаука в руках дубинка и электрический фонарик.) Или собрался…

Н г а у к. Почему твоя мать ушла, не осталась с нами? Зачем это ей понадобилось? Неразумно она поступила. Подумаешь, благородная какая, от зятя денег взять не может.

Т х о м. Она славная. Сама всегда добрая была, но у других денег никогда не просила. Умрет — не попросит. (Тяжело вздыхает.) Где она бродит? (Разговаривает сама с собой.) Холода какие настали, а на ней всего-то одна рваная рубаха надета, и крыши нет над головой… бродит одна… Что ест, где ночует? (Внимательно смотрит на мужа.) Ну, ладно!

Н г а у к (отступая). Не гляди на меня так. Глаза как у отца твоего…

Т х о м. Ну и что же?

Н г а у к. Да так, ничего. Я пошел.

Т х о м. Куда все-таки ты ходишь? Вчера всю ночь напролет где-то шатался, и опять ночь настала, а ты — из дома. Какие-нибудь новости небось узнал.

Н г а у к. Дело есть, вот и иду.

Т х о м. Или выведал что-нибудь об учителе Тхае?

Н г а у к (смутившись). Смешная ты, право. Делать мне нечего, чтобы только за этим Тхаем гоняться! Даже жена и та меня подозревает, а что уж о посторонних говорить? Отец, умирая, все бранил меня, вот ты небось и поверила.

Т х о м. Нет, я тебя не подозреваю. Но люди-то говорят, и ничего не сделаешь. Говорят, что это ты, Нгаук, привел тэев в Вуланг.

Н г а у к. Кто это сказал? Назови-ка мне того, кто это сказал! Что за странные слухи! Просто зло берет. Кто это тебе сказал?

Т х о м. Люди…

Н г а у к. Кто же все-таки эти люди? Мне знать надо кто? Ты хочешь, чтобы меня убили? Ну, скажи кто, кто именно распускает такие сплетни?

Т х о м. Откуда я знаю.

Н г а у к. Смотри, убьют меня ни за что. Этот Тхай, он здесь повсюду листовки разбрасывает. (Испуганно.) Пойду я, ладно. (Торопливо идет к двери.)

Т х о м. Тебя самого страх берет, а говоришь, что я перепугалась. Слушай, Нгаук. Я не могу сказать, кто именно, но вся округа считает, что это ты их привел. Правда это или нет? Нгаук, скажи, не мучай меня.

Н г а у к. Посмотри мне в лицо, разве я на такое способен? Посмотри же! (Тхом смотрит ему в лицо, он машинально отворачивается.)

Т х о м. Если уж натворил пакостей, так хоть сейчас брось, что в этих делах хорошего? Худой весь стал, день и ночь куда-то мыкаешься, а что пользы? Как вернулся ты, все о чем-то думаешь, что-то тебя гнетет, гложет. Спросишь о чем-нибудь — отвечаешь, будто вокруг да около кружишь. Ну, счастлив ты? Зачем тебе деньги? Ведь если ты помогаешь тэям, так это себе на горе делаешь. Чего хорошего соглядатаем у них служить?

Н г а у к. Послушать тебя, получается, что я на самом деле этими делами занимаюсь. А деньги, которые я приношу, позволь у тебя спросить, кто тратит? Я один? Нет! Кто кольцо себе заказал, платье сшил?

Т х о м. Чем ради денег этими делами заниматься, лучше с голоду умереть, от холода подохнуть в рванье. Не давай мне больше денег, Нгаук, не нужны они мне.

Н г а у к (вспыхивает). Ты говоришь, что я занимаюсь этими самыми делишками?! Так, да? Кто тебе сказал, выкладывай!

Т х о м. Тебя я ни в чем не подозреваю, и мне никто ничего не говорил. Так, болтают люди. Но куда же ты все-таки ночью отправляешься, Нгаук? Дядюшку Кыу вместе с Тхаем уже поймали, не знаешь?

Н г а у к. Откуда мне знать? И не вспоминай о них. Тэи запретили.

Т х о м. Хватать этих людей — преступление, а не забава. Они все бросили — дом, семью, в революцию ушли. За что их ненавидеть? Не хочешь помогать им — не помогай, пусть они сами с тэями воюют, а зачем выслеживать их, хватать? Тэи пытать их начнут, допрашивать, чего доброго — расстреляют. А тебе какой прок от этого? Счастье? Преступление это. Разве есть во всей округе хоть один человек, который бы не любил Тхая? Не надо, не выслеживай их, беду накличешь!

Н г а у к. Как же, по-твоему, надо поступить, женушка? (Деланно смеется.)

Т х о м. По-моему? Пусть их разбираются сами, как знают. Это лучше всего.

Н г а у к. Я смотрю, ты без ума от Тхая. А знаешь ли ты одну вещь про него? Я тебе скажу, только ты никому не передавай. Учитель Тхай служит у французов в тайной полиции, это он спровоцировал всех на восстание, а потом донес своим хозяевам, это он привел их в Вуланг. Восхищайся им, женушка! Кто же, как не он, это сделал?

Т х о м. Вот оно как?.. Нет. Быть того не может.

Н г а у к. Уж не знаю, как это у тебя получается. Муж твой ничего дурного не делает, а ты его за предателя считаешь. Рассказывают тебе про учителишку Тхая, о котором никто не знает, что он и кто он, так ты не веришь. Хороша, нечего сказать: чужого выгораживаешь, а на мужа рада все грехи свалить.

Т х о м. Зачем ты говоришь мне это, Нгаук? Разные толки о тебе ходят, вот я и решила спросить. Если нельзя об этом говорить, то оставим, бог с ними, со слухами. Только очень уж они будоражат меня, сердят.

Н г а у к. Полно тебе. Но больше не приставай ко мне с глупыми расспросами. Меня они из себя выводят. И вот еще что, не болтай об этом Тхае. Тэи запретили. А они уже в Вуланге хозяйничают.

Т х о м (с отсутствующим видом). Сколько дней уже! (Отворачивается, бормочет.) И Шанга они там…

Н г а у к. Ладно, я скоро вернусь.

Т х о м (всхлипывает). Как подумаешь о…

С улицы раздается голос: «Нгаук, ты что там замешкался? Жена, что ли, не пускает?»

Н г а у к. Вот видишь, дождался… (Кричит.) Погодите минутку, сейчас спускаюсь! (Жене.) Будет тебе, ложись спать. (Смотрит на часы.) Двенадцать часов уже. Две ночи подряд не сплю, так ноги скоро таскать не буду. Иди спать. А мне — туда. Пришли за мной.

Т х о м. Кто пришел?

Н г а у к. Слышала? Староста только что кричал мне. Этот господин уже девятый чиновничий ранг получил. Повезло ему, еще до этих беспорядков удостоили. Я один неудачник: ни чина нет, ни почета от односельчан! (Вспоминает вдруг.) Да, приготовь поесть, мы вернемся, выпьем чарочку-другую. Не забудешь?

Т х о м. Когда вернешься-то?

Н г а у к. Я пошел, а ты — в кровать, живо! Только приготовь нам угощение. Ладно? (Выходит.)

Т х о м (выкручивает фитиль в лампе, чтобы было светлее, тяжело вздыхает, прислушивается).

Внизу раздается стук дубинок о землю, доносится голос Нгаука: «Потише бы надо!»

(Зевает, усаживается на помост.) Где же теперь мама? Правду ли говорят, что ходит она, хворост в лесу собирает? (Прислоняется к косяку двери, смотрит в темноту.) Туман-то густой, как же ночевать под открытым небом в такую погоду? (Встает, вынимает из плетеной корзины пистолет старого Фыонга, смотрит на него, потом закрывает лицо руками и плачет.) Отец! Мама! И все это из-за меня получилось! Но я ведь не знала. (Опять задумывается.) Да и можно ли верить этим слухам? Но откуда же у него взялось вдруг столько денег? Бедная мама, бедная! Лучше бы я не выходила замуж!

Вдалеке грохочут выстрелы, Тхом вздрагивает, прячет пистолет в корзинку с рукодельем. Выстрелы все еще слышны, но они становятся реже, потом смолкают совсем.

А вдруг они и Тхая поймают? Что он все в наших краях крутится, почему не укрылся где-нибудь? (Прислушивается, дрожа всем телом.)

Проходит некоторое время. В дом входят Т х а й и К ы у. Тхом оборачивается, вскрикивает.

Т х о м, Т х а й и К ы у.

К ы у (мрачно). Ошибка вышла! Просчитались! (Собирается выстрелить.)

Т х а й (останавливает его). Не стреляй, Кыу, подожди!

Кыу опускает пистолет, в растерянности направляется к выходу.

Постой, не торопись Кыу. (Подходит к Тхом.) Здравствуйте, Тхом!

Т х о м (замахав руками). Будет вам, что вы…

Т х а й (обращается к Кыу). Успокойся, Тхом ничего плохого нам не сделает. (Тхом.) Не говорите о нас никому. Хорошо?

Т х о м (тихо кивает головой). Да, хорошо… А вам что здесь?..

Совсем близко раздается несколько выстрелов.

Страшно!

Т х а й. Не бойтесь, Тхом. (Приветливо улыбается.) Вы нас не собираетесь арестовывать?

Т х о м. Нет, что вы, ни за что в жизни! Но зачем вы пришли сюда? Уж не задумали ли вы схватить Нгаука?

Т х а й. Нет.

Т х о м. Знаете, а я беспокоилась о вас. Думала, что вы уже где-нибудь далеко отсюда.

С улицы слышны голоса, громкий собачий лай.

К ы у (с отчаянием и взволнованно, в голосе звучит раскаяние). Товарищ Тхай…

Т х а й. Не унывай, Кыу. (Улыбается.) А если умереть придется… ну, что ж…

Т х о м (сочувственно). Небо! За вами, значит, гонятся? Что же делать? Нгаук только что ушел, он, наверно… Я не выдам вас, нет. (Поймав подозрительный взгляд Кыу.) Лучше умру, но не выдам! Но как же вам отсюда теперь уйти?

Голоса на улице становятся все ближе, лают собаки. Постукивают дубинки.

К ы у. Я погубил тебя, Тхай!

Т х а й. Ненужные причитания, Кыу. Возьми себя в руки! Дай-ка я выгляну. (Направляется к двери.)

Т х о м (удерживает его). Не выходите, это опасно! Помолчите, вас могут услышать. Побудьте здесь, я сама выйду. (Выходит на цыпочках.)

К ы у (с сомнением). Нет, не надо. (Шагает вслед за Тхом.)

Т х а й. Я знаю Тхом. Ты не должен подозревать родную дочь старого Фыонга. Я верю ей. Я по голосу узнаю, кто говорит правду, а кто лжет.

К ы у. А я не верю ей. Жена предателя своего народа — тоже предательница.

Т х о м (испуганно вбегает). Они обыскивают дома старой Люк и дядюшки Тюя. Что делать? (От растерянности чуть не плачет.) С ними французы. Нгаук тоже там. Боюсь я очень… (Задыхается от волнения.)

Т х а й (Кыу). Что ж, пожмем друг другу руки в последний раз, товарищ. Здесь нам оставаться нельзя, а то мы Тхом подведем.

К ы у. Выходит, я тебя убиваю, Тхай? Как глупо получилось.

Слышны шаги, стук дубинок; они приближаются.

Т х о м. Хватит, больше ни слова. Нгаук возвращается. (Тхай и Кыу собираются покинуть дом.) Куда вы? Оставайтесь здесь. Может быть… (Она указывает на дверь, ведущую в спальню.)

Слышны шаги человека, поднимающегося в дом. Тхай и Кыу в растерянности. Тхом ловко и проворно, без стеснения, будто сестра, увлекает их в спальню.

Здесь есть дверь прямо на улицу. (Закрывает их.)

Т х о м и Н г а у к. Тхом сидит на лавке, низко опустив голову.

Н г а у к (входит, тормошит жену). Что такое? Почему ты спишь здесь?

Т х о м (лениво и печально). А-а, это ты вернулся?

Н г а у к. Лицо у тебя какое-то усталое. Почему ты не в спальне?

Т х о м. С тех пор как ты ушел, не спится мне что-то. Тоска берет. Подумаешь об отце, о матери — весь сон сразу проходит. Да и с тобой я тогда дурно обошлась. Наговорила тебе глупостей. Самой противно. Ты ушел, а на душе у меня так неспокойно. Ты на меня не сердишься, Нгаук?

Н г а у к. От твоих слов легче стало. Ничего, я больше не сержусь.

Т х о м. А тебе опять надо идти?

С улицы доносятся голоса.

Что там такое?

Н г а у к. Ждут меня там, за домом, эти господа.

Т х о м (громко). За домом? Это там, где выход из спальни?

Н г а у к. Да, а что ж тут такого?

Т х о м (растерянно). Почему они ждут на улице? Пригласил бы их в дом, все веселее было бы.

Н г а у к. Нет, не надо, им там больше нравится. Нам снова идти придется.

Т х о м. Опять идти? И ты с ними, Нгаук?

Н г а у к (с похотливым смешком). А что, мне лучше бы дома остаться?

Т х о м. Уж не знаю, как с твоей службой-то… Ступай, а то люди ждут.

Н г а у к (берет трубку, набивает ее). Что люди? Хочешь, я расскажу им — вот смеху-то будет. (Зажигает спичку, с удовольствием затягивается, глядит на жену, сладко зевает.)

Т х о м. Пусть смеются, мне-то какое дело. (Становится веселее.)

Н г а у к. Мне нравится, когда ты веселая. Смотришь на траурную физиономию — и иной раз не по себе становится. Надо быть веселой. Что поделаешь? С твоим отцом и Шангом случилось несчастье. Жалеть их надо, но жалеть в душе, а жизнь есть жизнь, о ней думать тоже нужно, а не только об отце и брате, так ведь вконец извести себя можно. Погрустила день, два, но нельзя же теперь всю жизнь траур носить.

Т х о м (с отсутствующим видом). Ты прав, пожалуй.

Н г а у к. О чем задумалась?

Т х о м. Ни о чем. Тебя мне жаль, вечно ты занят, разные заботы тебя одолевают, днем дела и ночью покоя нет, отощаешь еще да заболеешь. Ну, шел бы, если надо, а то дома…

Н г а у к. А что тебе хочется, чтобы я остался дома или ушел?

Т х о м. А ты как думаешь?

Н г а у к. Останусь, пожалуй, дома.

Т х о м. Шутишь ты все.

Г о л о с с у л и ц ы. Ты идешь, Нгаук, или нет? Сказал, что на минуту заглянешь, а сидишь там уже столько времени. С женой, что ли, возишься?

Н г а у к (улыбаясь, смотрит на жену). Я и в самом деле пошутил: идти мне надо. Идти, чтобы враг больше не тревожил нас. Пока эти два подлеца гуляют на свободе, я ни есть, ни спать не могу спокойно.

Т х о м. Какие два подлеца?

Н г а у к (замявшись). Ну, эти два главаря бандитской шайки… Поймаем их, несколько тысяч пиастров получим. Половину себе возьму, а половину другим отдам. Дом этот мы уже купили. Ничего, хороший дом. Купим еще несколько мау земли. Как бы вот выхлопотать теперь чин девятого ранга, это ведь куда лучше, чем в управе мелкой сошкой торчать. Ради этого ничего не жаль. И в деревне меня тогда презирать не будут. Вот увидишь, я еще этого Тона обставлю. Он вздумал вырвать у меня из-под носа землицу. Но ничего. Землю-то он купил, но придется мне ее отдать да еще умолять, чтобы я принял, не отказался. Он глупее шелудивого пса, коль в такое время посмел надо мной подшутить. Сейчас своими деньгами хвастает, а потом сам из-за денег наплачется. Посмотришь еще.

Т х о м. За что же ты его так ненавидишь?

Н г а у к. Какая там ненависть, просто я хочу, чтобы он знал мою руку, знал, с кем дело имеет. Хоть я и не удостоен чиновничьего ранга, но со мной обращаться надо поделикатнее, я уважительное отношение люблю. К тому же неплохо, если с него куш сорвать удастся. Пусть знает!

Т х о м. Да при этом еще на жену свалишь, мол, так она транжирит, так транжирит. Куш-то получишь, а кто тратить будет?

Н г а у к. На тебя никто ничего не сваливает. Полно, иди-ка спать. Какая-то ты осунувшаяся. А мне, ничего не поделаешь, надо идти. (Дает выход накопившейся злости.) Все равно их поймают, не мы, так другие. И чем раньше, тем лучше — меньше людей от них пострадает, народ спокойней жить будет. Так-то. (Весело.) Не забудь угощенье приготовить, потом придем попировать вместе с господами. Эти облезлые обезьяны завтра вместо того, чтобы выспаться после бессонной ночи, заставят играть в саукдиа[35].

Т х о м. Умоляю тебя, Нгаук. Завтра ты должен быть дома и выспаться, чтобы набраться сил. Вон какой страшный стал.

Н г а у к (смотрит на жену). Что это ты вдруг латаную рубаху надела? Деньги тебе нужны?

Т х о м. Если есть, так дай, а нет — обойдусь. Мне ведь ничего не надо. Уже старуха я.

Н г а у к (улыбаясь, любуется женой). Ничего себе, старуха! (Вдруг замечает в корзине с рукодельем пистолет, наклоняется и берет его в руки.) Откуда у тебя эта штука?

Т х о м. Это пистолет отца. Я взяла его в день, когда он умер. Отец ведь нам ничего не оставил, я взяла хоть этот пистолет на память.

Н г а у к. Ты с ума сошла! Если бы я не увидел, случись кому-нибудь из тэев сюда заглянуть — тебя арестовали бы и меня заодно. Отчаянная ты, беда! (Осматривает пистолет.) Полюбопытствовал бы кто-нибудь — и все пропало. А как же иначе? Ведь держать запрещено. Повезло мне! Еще бы немного — погубила бы ты меня.

Т х о м. А почему же ты сам ходишь с оружием?

Н г а у к. Я — совсем другое дело. В этой округе только у меня есть разрешение. Ну ладно, завтра я отнесу пистолет начальству.

Т х о м. Этот пистолет — память об отце, сохрани его ради меня.

Н г а у к. Нет, нельзя. Всем хотелось бы оружие иметь, да нельзя. Зачем же неприятности наживать? Завтра мне напомнишь, отдашь. Поняла? Я пошел, надо кончать с этим делом. Но… (Задумчиво курит трубку.)

Т х о м (украдкой посматривает на мужа, волнуется). Ну, ты идешь или нет?

Н г а у к (морщит лоб). Сейчас пойду. Дай только подумать, куда же они делись вдруг, куда они исчезли? (Опять курит, задумавшись.) Просто понять не могу. Здесь мы все уже обыскали, а их нигде нет. Нам тогда показалось, что они куда-то сюда побежали. Верно, пожалуй. Они где-то здесь, наверняка здесь. Надо продержать оцепление до утра, а потом ворвемся опять. Двое их, а не десять тысяч, значит справимся. Если, не дай бог, их этот Ши арестует, доверия мне больше не будет. Они где-то здесь должны быть, никуда они не могли уйти. Люди они ведь, а не святые духи. (Кивает головой.) Совсем ведь их уже выследил. Выпустить их теперь — это самоубийство.

Т х о м. Чего это ты так старательно высчитываешь?

Н г а у к. Чего высчитываю? Ясное дело — деньги. Ладно, я пошел. (Берет карманный фонарик, дубинку, собирается выйти, но, передумав, возвращается.) На, возьми-ка, три сотни, припрячь.

Т х о м. Держи их лучше при себе, Нгаук.

Н г а у к. Нет. Староста все взаймы у меня просит. Прихватить деньги с собой, да не одолжить ему — как-то неудобно. А дашь, он в жизни не возвратит. Раздавать деньги в долг без отдачи я не люблю. Вот получу чин девятого ранга, тогда уже никаких денег от меня он не дождется. Тогда я буду, как говорится, нож за рукоять держать — так удобнее. (Отдает деньги жене.) А у тебя деньги, кажется, кончились.

Т х о м (берет деньги). Ты, Нгаук, за счет других на жизнь зарабатываешь.

Г о л о с с у л и ц ы. Писарь Нгаук, ты идешь или нет? Господин чиновник спрашивает.

Н г а у к (подбрасывает монету). Ладно. Ложись, спи. Да закрой дверь, ту, что выходит в переулок. А то как бы вор не забрался. Смотри, начисто ограбят. Время сейчас такое. Я пошел. (Убегает.)

Т х о м.

Т х о м (облегченно вздыхает и весело посматривает вслед Нгауку, улыбается). Повезло!

Слышны шаги, стук дубинок, все эти звуки постепенно удаляются и замолкают совсем. Тхом прислушивается. Поворачивается к двери, ведущей в спальню.

Вы все еще тут? Он ушел.

Т х о м, Т х а й и К ы у. Тхай и Кыу входят на цыпочках, весело улыбаются.

Т х а й. Тхом!

Т х о м. Да.

К ы у. Спасибо тебе, Тхом. Право, я не думал…

Т х а й. Спасибо вам. Большое спасибо.

Т х о м. Я так волновалась, обманывать-то совсем еще не привыкла.

Т х а й. Вы ловко его провели. Мы только благодаря вам спаслись.

К ы у. Но зачем тебе надо было спасать нас?

Т х о м (печально). Теперь я все понимаю. (Запинаясь.) Только один Нгаук во всей округе мечтает поймать вас, а остальные нет. Многие беспокоятся о вас, молят небо, чтобы несчастье миновало вас. Вы-то здесь, а отца с Шангом нет больше.

Т х а й. Где мама?

Т х о м. Мама не захотела жить с нами. Но почему вы зашли в наш дом? Это же отчаянное дело, риск какой!

К ы у. За нами тэи гоняются с того самого дня, когда пал Вуланг, мы все время скрывались. Иной раз думали, что никаких шансов уйти от них уже нет. Сегодня они на нас так насели, что мы рискнули прийти сюда. Я-то думал, что здесь все еще живет Диек, он мой старый приятель. Откуда я мог знать, что так выйдет? А почему ты здесь, Тхом?

Т х о м. Дом этот Нгаук купил несколько дней назад. Удачно все получилось. А вы похудели оба. Наверно, голодны? Целый день сегодня дождь льет. Где же вы укроетесь? Небось насквозь промокли. Вы сыты?

К ы у. Два дня уже ничего не ели. Но нам ничего не надо. Пойдем, Тхай. Надо пользоваться моментом, не то они вернутся, тогда никуда уж не денешься. Сидишь здесь, а по телу мурашки бегают.

Т х о м (улыбается). Пусть они еще подальше уйдут: так-то надежнее будет.

Т х а й. И теперь уже можно идти. Теперь это просто.

К ы у. Каких-то семь-восемь дней скрывались в лесу, а Бакшона за это время совсем не узнать. Сколько домов они сожгли!

Т х о м. Да. И мамин дом тоже сожгли. Где-то теперь мама бродит? Или, может быть, ушла вместе с беженцами в Тхайнгуен? Больше половины деревни ушло, вот как, дядюшка Кыу.

К ы у. Смотрю я на все это и вспоминаю, какие в прошлом месяце здесь были радостные дни. Да что дни! Ночи тоже…

Т х а й. Да, было.

Т х о м (печально). Когда отец умирал, он все сетовал, что теперь нет у вас проводника. Я на Нгаука очень сердита за его службу. Скажите, а сейчас вам проводник не нужен?

Т х а й (поразмыслив). Нужен, но сейчас уже не очень. Помогите нам, Тхом.

Т х о м. Вы шутите. Неужели правда?

Т х а й. Правда.

Кыу подает ему неодобрительный знак.

К ы у. Пора уже идти.

Т х о м (поняв намек Кыу, с горечью). Ладно, уходите. Если бы был жив Шанг…

Она смутилась.

Вы слишком торопитесь. А вы знаете про того большеголового, с тэями он очень здорово дрался? В тот день, когда нагрянули тэи, он заболел, свалился, его ребята отнесли в джунгли и спрятали. Вы не знаете, как теперь этот большеголовый?

Т х а й. Нет. А вы знаете о нем, Тхом?

Т х о м. Нгаук его очень рьяно выслеживает. Пожалуй, больше чем вас.

К ы у (недоверчиво). А чем этот большеголовый прославился-то?

Т х о м. Воюет он очень умело. Зачем вы от меня даже такое скрываете? Всей округе ведь о нем известно. Когда его в джунгли уносили, я тоже знала. (Смотрит на Тхая.) Но никому не сказала. Потом он лежал в лесу, совсем больной. Жаль мне его было, очень жаль.

К ы у. Откуда ты все это узнала, Тхом?

Т х о м. В первые дни каждое утро и каждый вечер ему парни носили рисовую похлебку. Потом тайная полиция следить за ними стала, или еще что-то случилось, но в общем, они носить ему похлебку больше не могли.

К ы у. Это все точно, Тхом?

Т х о м (обидевшись на недоверчивый вопрос). Тогда я ему два дня похлебку носила. Позавчера встретила там этих парней, так они меня чуть не убили. Хорошо, большеголовый заступился. Они тоже ненавидят меня, как дядюшка Кыу. А большеголовый, он по-другому. Не так ли, господин учитель? (Печально.) С тех пор как я вышла замуж за Нгаука…

Т х а й. Я знаю, что вы славная. Я всегда к вам хорошо относился. (Стремясь разрешить ее сомнения.) И когда вы замуж за Нгаука вышли, я тоже, как и прежде, вас ценил, даже больше, чем прежде.

Т х о м (расцветая от радости). Ну вот, у меня легче на душе стало.

Т х а й. Расскажите нам, что было дальше с большеголовым.

Т х о м. Потом он пришел в себя, сказал парням, что я навещаю его.

Т х а й. Большое вам спасибо за это.

Т х о м. На следующее утро я пошла в лес с похлебкой, а большеголового так и не нашла. Наверно, укрылся где-то в другом месте.

К ы у (подпрыгивая). Жив большеголовый! Здорово! Берегитесь, империалисты! Небо! Большеголовый жив! Я так за него боялся. Ты, Тхом, можно сказать, теперь перед революцией заслуги имеешь!

Т х о м (смущенно). Вы бы потише говорили, дядюшка Кыу.

Т х а й. Да, надо потише, Тхом. Я еще не встречал таких славных женщин, как вы. Спасибо вам, спасибо. Жаль, что посидеть с вами больше не можем, идти надо. Но мне еще доведется здесь побывать, вы ведь нам поможете тогда?

Т х о м (радостно). Конечно. Но что я могу для вас сделать?

К ы у. А я-то чуть тебя не убил. Если бы не сообразительность Тхая, и себя бы обнаружили, и тебя ни за что погубили бы. Не думал, не ожидал от тебя такого. Ладно, идем, Тхай. А ты не сердись на меня, Тхом. Большеголовый жив! Замечательно!

Т х о м. Может, вам деньги нужны?

К ы у (простодушно). Когда мы бежали, конечно, не захватили ничего с собой.

Т х о м. Ну, так возьмите. (Протягивает деньги, которые недавно передал ей Нгаук.) На что же вы жить-то будете?

Т х а й. Вы уже помогли нам, Тхом. А денег мы не возьмем. Спасибо. Нам пора, Кыу. До свидания, Тхом, мы еще увидимся.

Т х о м. До свидания. Будьте осторожны. Они пошли верхом, идите смелее.

Т х а й. Я знаю. Вы умница, Тхом, добрая.

Кыу и Тхай собираются идти.

Т х о м. Постойте, я хочу вам передать вот это. (Она роется в корзине для рукоделья и вынимает оттуда пистолет.)

К ы у. Что такое? (хватается за свой пистолет.)

Т х о м (открыто и спокойно). Дарю вам это. (Протягивает Тхаю.) Возьмите. (Запинаясь.) Это пистолет отца. (Плачет.)

Т х а й (берет пистолет и пристально глядит на Тхом). Милая Тхом! (Тхай смотрит на пистолет, лицо его мрачнеет.)

Тхом рыдает, Кыу подходит к ней и стоит за ее спиной, склонив голову.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Труднодоступный горно-лесной район в округах Бакшон (провинция Лангшон) и Динька (провинция Тхайнгуен), партизанская база. Темно, понемногу начинает светать.

Т х а й и К ы у.

Т х а й (смотрит наверх). Ты зачем спускаешься, Кыу? Новая хижина, непривычное место?

К ы у. Я к тебе. Ты когда поднялся? (Встряхивает рубашку и штаны.) Муравьев полно. Сглупили мы, что хижину здесь поставили.

Т х а й. Сам же хвалил, что место очень укромное.

К ы у (подходит к Тхаю и садится рядом, смотрит туда, откуда только что спустился). Укромное — это точно, ничего не скажешь. Посмотри, ну кто еще может сделать такое гнездо, как я? Ведь искусно, а? Врагам нас ни за что не найти. Заберемся наверх, а они пусть себе рыщут внизу.

Т х а й. Ловко, искусно — ничего не скажешь. Только одно плохо: как бы мы сами птицами не стали. Лежишь себе, слушаешь, как птахи кругом порхают, щебечут. Иногда кажется, что птичий язык начинаешь понимать. Великолепно… Да, совсем забыл. Вот самое интересное.

К ы у. Что такое?

Т х а й (подходит к ветке, на которой висит плетеная бамбуковая корзина, берет ее, возвращается на прежнее место, садится). Вот что.

К ы у. А, это действительно здорово. Посмотри-ка, нет ли там соли? Только что принесли корзину?

Т х а й. Я за ней ходил, в полночь.

К ы у. Почему же ты меня не разбудил? Я бы сам сходил. Нога у тебя болит, а ты все ходишь, отдыха ей не даешь.

Т х а й. Решил, что тебе отоспаться не мешает, ведь ты всю прошлую ночь был в карауле.

К ы у. В следующий раз все-таки буди меня. Так есть там соль или нет, не знаешь?

Т х а й. Два раза уже спросил. Только и разговоров, что о соли.

К ы у. Десять дней уже без крупинки соли живем. Кусок в рот не лезет. Соли хочется. Посмотри, Тхай, есть там соль? Ну поскорее. Или дай мне, я посмотрю.

Т х а й. На вот, взгляни. Я еще не успел, но, по-моему, соли там нет, Тхом и без того нам много всего носит. А в здешних краях соль — самое ценное.

К ы у (осматривает содержимое корзины). Ура! Да здравствует Тхом! Что это? Наверное, мясо. (Протягивает Тхаю большой сверток, обернутый в листья; Тхай берет, кивает головой и возвращает Кыу.) Вяленое мясо, должно быть. (Подносит к носу, нюхает.) Роскошная вещь. Но нам это не очень-то нужно, обошлись бы. (Кричит.) Есть соль! (Пробует.) Точно, соль! (Вскакивает.) Пойду расскажу ребятам, обрадую их.

Т х а й. Не торопись. Рано еще. Пусть ребята поспят. Посиди-ка со мной.

Кыу садится.

Народ всем сердцем с революцией. В Бакшоне целые деревни нам сочувствуют. Даже такая боязливая женщина, как старая Фыонг, и то осмеливается являться на читку листовок. Люди верят в революцию, очень верят. А они ведь бедствуют. Каждый день какая-нибудь семья покидает насиженное место, несут ребятишек, стариков ведут, уходят.

К ы у. Тяжело!.. И почему это небо так милостиво к этим тэям?

Т х а й. Какое там еще небо? Небо — это они, небо — это мы. Прогоним их — конец всем нашим мучениям. А кто их должен прогнать? Мы, наш народ. А ты говоришь — небо. Бороться надо. Не будем бороться — погибнем.

К ы у. Небеса не всемогущи, но, если дело так пойдет дальше, разбежится весь народ, кто нас снабжать будет?

Т х а й. Это меня заботит, конечно, но разве весь народ может разбежаться? И где бы ни был народ, он всегда с открытой душой готов помочь нам. Люди, которые остались в деревне, живут сейчас в страхе, но тем не менее нас поддерживают. Тхом мне так сказала. Народ, ведь он умен. Эти цепные псы пронюхали, что население помогает партизанам продовольствием, и началось… Сколько деревень в наших округах уничтожили! Народ в одно место согнали и окружили колючей проволокой, чтобы им было удобней контролировать.

К ы у. Да, да.

Т х а й. Каждая семья теперь должна зарегистрировать число едоков. Идешь на рынок — можешь купить продуктов только на свою семью. Идешь в поле жать — еще сложнее: на поле вместе с тобой выходит солдат. Колонизаторы воображают, что все это очень умно. А народ умнее их. Всякий раз, садясь за стол, в каждой семье все от мала до велика подтягивают животы и оставляют от своей порции нам. Когда же крестьяне идут жать, то нарочно затягивают работу дотемна и ловко припрятывают рис, бататы, кукурузу в кустах. Ночью же наши ребята приходят и берут. Мы-то знаем, что крестьяне дают нам это не потому, что у них лишнее есть.

К ы у (тяжело вздыхает). Когда же революция победит? Дадут ли результаты все эти жертвы, которые народ приносит?

Т х а й. Результаты, конечно, будут. Зачем бороться, если не уверен в победе? Если бы нас было всего-навсего несколько десятков парней в Бакшоне и Динька, вооруженных несколькими винтовками да десятком охотничьих ружей, то нечего было бы и мечтать о том, что нам удастся сокрушить колонизаторов. Но мы не унываем, потому что верим: по всему Вьетнаму и Индокитаю, в Таиланде и Китае, в России[36] и Югославии и даже во Франции миллионы патриотов, живущих под пятой чужеземцев, ведут подпольную борьбу против агрессоров, эксплуататоров, за свободу и независимость. Разве мы можем не победить? (Страстно.) Да, Кыу, победа будет за нами! Но почему, Кыу, ты говоришь только о моих жертвах, а о своих словечком не обмолвился? Так не годится.

К ы у (сочувственно). Да что мои жертвы по сравнению с твоими? Слушай, Тхай, только скажи правду, не скрывай от меня. Это верно, что твоя мать умерла от голода? А ты делаешь вид, будто все тебе нипочем.

Т х а й (улыбается). К чему это ты спрашиваешь, Кыу?

К ы у. Теперь я вижу, что так оно и есть. Мать умерла, ни дома нет у тебя, ни родни, чужие люди завернули ее в циновку и закопали. Зачем ты это скрываешь от нас?

Т х а й. Я и сам еще не знаю точно, как все произошло.

К ы у. Тебе ведь бывает тоскливо?

Т х а й. Нет. Пожалуй, если признаться кому-нибудь вот так, честно, скажут, что я бесчувственный. Но, подумай только, тысячи, десятки тысяч людей гибнут от голода; тысячи и десятки тысяч людей чужие заворачивают в циновки и хоронят, а у других десятков тысяч нет даже и циновки. Не одна моя мать так… Пока наш мир будет оставаться адом, мы будем его самыми несчастными детьми, самыми злополучными сыновьями.

Оба застывают в задумчивости. Слышится пение.

К ы у (кивает головой). Ребята проснулись. Пойду обрадую их, скажу, что соли принесли.

Т х а й (встает). Должно быть, поднялись.

Тхай и Кыу уходят, через мгновенье они возвращаются вместе с Т х о м.

Т х а й, К ы у и Т х о м.

Т х о м (в руке несет корзину, за спиной — свернутое одеяло, улыбается). До вас так трудно добираться, несколько раз меня ваши чуть не застрелили. Если бы я не знала дорогу, то наверняка бы погибла; тут даже святой дух не проберется. Но дело есть дело, приходится рисковать. Как хорошо, что я вас встретила!

Т х а й. Что это вы нам опять принесли?

Т х о м. Немного соли.

К ы у. Опять соль! (Берет у нее корзину.) Спасибо тебе, Тхом. Чем больше у нас соли, тем больше тэев мы уничтожим.

Т х о м (снимает с плеч одеяло). А вот одеяло — люди из долины вам прислали: ночи сейчас такие холодные, без одеял и циновок не обойтись.

Т х а й. Вы заботливая, Тхом. А вид у вас утомленный, присядьте на камушек, отдохните.

Т х о м (садится). Я целую ночь шла, очень устала.

Т х а й. А что случилось?

Т х о м. Тэи пронюхали, что ваш партизанский отряд находится здесь.

К ы у. Как они узнали? Это точно, что узнали?

Т х о м. Нгаук проговорился.

Т х а й. Опять он усердствует, выслуживается. Но Нгаук знает, что вы здесь?

Т х о м. Нет… С тех пор как он получил девятый чиновничий ранг, еще больше стал свирепствовать, во всей красе себя показывает, не маскируется.

Т х а й. Как же они пронюхали? Расскажите все, что знаете.

Т х о м. Сейчас. Нгаук сегодня приведет сюда тэев громить ваш отряд. Я, как только об этом узнала, поспешила к вам, чтобы предупредить. Что же вы теперь будете делать?

Т х а й. Прежде всего, мы очень вам благодарны, Тхом, вы верный друг наших партизан. Вы спрашиваете, что нам делать… На этот раз мы будем сражаться. Мы готовы к бою.

Т х о м (встревоженно). Выдержите ли вы? Их ведь много.

Т х а й. Выстоим. Сколько бы ни было врагов — всех уничтожим. Будьте спокойны, Тхом, на этот раз наши ребята не допустят того, что случилось в Вуланге. Пойдемте с нами.

К ы у (поспешно). Да, иди с нами, Тхом.

Т х о м. Вы занимайтесь своими делами, а я уж сама как-нибудь. Вы не беспокойтесь обо мне. Я должна сейчас же возвратиться, не то встречусь с Нгауком, тогда все пропало.

Т х а й. Неудобно как-то получается. Лучше идите с нами.

Т х о м. Ладно, вы ступайте.

Т х а й. Тогда вы возвращайтесь немедленно обратно. Спасибо вам.

Т х о м. Идите, вас ждут дела.

Т х а й и К ы у уходят. Тхом провожает их взглядом, опять садится, смотрит туда, куда ушли партизаны, зевает.

Усталость какая, дойду ли обратно? (Разминает ноги, собирается встать.) Хорошо, что встретила их. Отдохну-ка немного.

Глаза у нее слипаются. Слышен сторожевой стук деревянной колотушки.

Т х о м и Н г а у к.

Н г а у к. Стой, стрелять буду! (Вскидывает пистолет.) Черт возьми, а это не…

Тхом, внезапно очнувшись, в растерянности вскакивает на ноги.

Почему ты здесь? Хорошенькое дельце! Теперь все ясно! Как ты сюда попала? Когда же ты улизнула из дома? Ведь вчера после обеда ты была на месте. Дом, значит, бросила? А может быть… (Замечает одеяло.) Почему ты молчишь? (Берет одеяло, рассматривает.) Наше одеяло, из дому. Кто его принес сюда? Зачем?

Тхом тяжело вздыхает.

Пауза.

Ты что, с ума сошла?

Т х о м. Нет, я не сошла с ума.

Н г а у к. Если ты не сумасшедшая, то чего ты здесь делаешь? И почему ты так странно одета? Говори же! Кому принесла одеяло?

Т х о м (холодно). Тому, кто в нем нуждается.

Н г а у к (с недоброй усмешкой). А ты большая искусница! (С угрожающим видом бросает ей одеяло в лицо.) Кто тебя научил? Кто тебя заманил сюда? Ну, живо домой! Наделала глупостей — хватит, а теперь возвращайся! Я прощаю тебя.

Т х о м. Ты меня прощаешь… А что я такого сделала? Будто бы ты до сих пор не знаешь, кто из нас двоих преступник. Так вот, незачем больше скрывать. Я тебя отлично понимаю. Я поняла с тех пор, как погибли брат и отец, с того дня, когда мать моя стала получеловеком. Ты можешь скрыть свое нутро от кого угодно, только не от меня. Три этих месяца я страдала от того, что жила, ела и пила рядом с тобой. Ты убил моего отца, моего брата, ты превратил в пепел мой дом, ты принес горе людям! Ты думаешь, что у меня нет стыда? Кто я? Жена цепного пса тэев! (Плачет.) Почему я все-таки осталась с тобой? Почему я не ушла из Бакшона? (Рыдает.) В тебе сохранилось хоть что-нибудь человеческое? Да, я помогала партизанам. Я отдавала им твои деньги. Когда я узнала, что ты приведешь сюда тэев, я предупредила партизан. Попробуй теперь справиться с партизанами, пусть твои тэи теперь с ними сразятся. Раскрой свои глаза! Тебя науськивают как собачонку, а ты не замечаешь. Я знала, что сегодняшний день придет! Что я здесь делаю? Для кого принесла одеяло? Посмотри — и ты поймешь без слов. Что ты хочешь со мной сделать? Отец! (Грозно.) Помоги мне, отец! Где вы, товарищи! Хватайте его! Он здесь! Отомстите за Бакшон! Здесь он, нечего его жалеть!

Раздаются выстрелы.

Н г а у к (побледнев). Ты… ты хочешь моей смерти?

Т х о м (с криком бросается к Нгауку). Товарищи! Здесь он! Отец, Тхай!

Н г а у к. Все этот Тхай везде путается. (Стреляет.)

Т х о м. Небо! Он убил меня.

Н г а у к (с ненавистью). Теперь очередь за этим, Тхаем. Клянусь, что убью тебя сегодня, негодяй! (Вдруг отступает назад, кричит с отчаянием.) Не стреляйте в меня! Это я! Я же ведь ваш! (Пытается бежать, машет руками. Пуля попадает ему в грудь, он падает.) Они убили меня… (Корчится.) Все… кончено… (Уползает.)

На сцене остается одна Тхом. Выстрелы приближаются. Несколько минут на сцене царит молчанье.

Т х о м (стонет). Небо! Какая боль! (Встает, складывает руки, кланяется, всхлипывает.) Отец, я умоляю, прошу тебя. Не гони меня. Я не могу больше бежать. Отец, молю, не надо меня ненавидеть. Твой пистолет я отдала Тхаю. Я продала ожерелье и кольцо. Не сердись на меня, отец… (Постепенно подвигается к рампе.) Братец Шанг, ты вернулся? Почему ты все такой сердитый? Твоя рубашка разорвалась, подойди сюда, я зашью. Подойди ко мне, а потом можешь сердиться на меня сколько хочешь. Мне так больно, а ты, братец, все злишься на меня! (Всхлипывает.) Скажи, тебе было больно, когда они тебя истязали? Учитель Тхай! Они убили моего брата. (Испуганно.) И у меня руки в крови. (Падает без чувств.)

Вдалеке раздается громкий напев.

Т х о м, Т х а й и К ы у.

К ы у (оборачивается). Да, так и есть — он. Вот лежат те самые тэи, которых мы уложили, а они, оказывается, стреляли в Нгаука. Или он хотел свой позор смыть? Жаль, что нам не пришлось его судить.

Т х а й. Неважно, он уже наказан. (Поворачивается к Тхом.) Что такое? Тхом тоже ранена?

К ы у. Где она? (Подходят к ней оба.)

Т х а й (осматривает рану).

Тхай и Кыу переглядываются.

Тхом! (Тормошит ее.)

Т х о м. Кто здесь? (Открывает глаза и закрывает их опять.) Это вы, Тхай?

Т х а й. Что с вами, Тхом? Кто в вас стрелял?

Т х о м. Он. (Указывает в сторону, где лежит Нгаук.) Нгаук стрелял в меня. (Плачет.)

Тхай и К ы у. Подлец Нгаук? Когда? (Кыу сердится.)

Т х о м. Я умираю… Что с нашим отрядом?

Т х а й. Тэи разбиты, Тхом. Ни один не ушел живым. Самое замечательное, что солдаты-вьетнамцы не захотели стрелять в нас. Это очень здорово! Вы увидите, Тхом, мы победим. Мы захватили много винтовок. Это ваша заслуга, Тхом!

Т х о м (приходя в себя). Такая радость, а я уже ничего не увижу… интересно посмотреть, ведь правда? Вы меня просто утешаете, я ничего не увижу. Я жена…

Т х а й. Нет. Мы знаем вас. Благодаря вам мы выиграли этот бой, наш отряд стал сильнее, люди теперь поверят в нашу силу. Вы останетесь с нами?

Т х о м. Нет… Кто же тогда будет приносить вам рис и соль? (Растерянно оглядывается.) Где корзина? Там много соли, очень много… Кто, кроме меня, знает дорогу сюда? Кто вам теперь будет помогать? Зачем он убил меня? А мы победим, Тхай?

Т х а й. Непременно. Если у нас есть такие люди, как вы, Тхом, мы обязательно победим.

Т х о м (в бреду). Помоги мне встать, мама. (С болью.) Может быть, ты теперь будешь помогать им вместо меня? Ты же знаешь дорогу к ним. Помоги, мама, чтобы я могла спокойно…

Т х а й. Перевяжем ее. Возможно, она еще выживет.

К ы у. Можно ли спасти ее? Она предана нашему делу так, как не каждый из наших ребят.

Т х а й. Давай. Еще не поздно.

Тхай и Кыу берут и поднимают Тхом.

Т х о м. Вы хотите мне все показать? (Показывает вдаль.) Вон отец с Шангом идут в бой. Мы опять захватим укрепление в Вуланге. Быстрее! Поторопитесь! Скорее же. Это наше знамя? Да, наше. (Падает обессиленная.)

Раздается громкий напев.

Занавес.

За сценой все еще слышно пение.