К-19. Рождающая мифы.

ПРИЛОЖЕНИЯ

10 июня 2005 г.

Здравствуйте, уважаемый Михаил Викторович!

Позвольте представиться: Боднарчук Владимир Ильич, капитан 2 ранга в отставке, выпускник СВВМИУ1967 года. Основная служба прошла на ТОФе. Плавал на атомоходах 627 проекта, был начальником комплекса перезарядки реакторов на ТОФ.

Сейчас работаю в Севастопольском институте ядерной энергии и промышленности.

Меня всегда привлекала история военно-морского флота, а в последние 20 лет вплотную занимаюсь историей подводного флота, при этом самой трагичной ее составляющей — авариями и катастрофами.

Первый результат моих занятий — восстановил имена погибших в авариях и катастрофах выпускников нашего училища.

В институте сохранился музей бывшего училища. В Севастополе это единственный уголок атомного подводного флота. Оформил экспозицию с фотографиями погибших подводников. Нужно отметить, что с каждым годом все больше наших выпускников посещает институт и, в первую очередь, музей. Стенд о погибших выпускниках пользуется пристальным вниманием.

Хочу отметить, что мертвыми подводниками никто не занимался. Только после гибели «Комсомольца», а тем более «Курска», тема катастроф на подводном флоте привлекла внимание журналистов и литераторов. Но получилось так, что кроме «Комсомольца» и «Курска», других аварий и катастроф будто и не было.

Восстанавливая имена погибших подводников, невольно задумался о той несправедливости, которую ощущают родственники других погибших подводников, наблюдая за почтением памяти подводников «Комсомольца» и «Курска». Как же можно делить погибших подводников по сортам — те героически погибли, а эти нет. Какой еще героизм требуется от подводников, уходящих вместе с лодкой в глубину моря, на дно? И чем смерть подводника на «Комсомольце» отличается от смерти на К-8? Тем, что там замерзли в воде, а здесь сгорели в отсеке? А в результате, и те и другие находятся на дне океана. И обязанностью нас, живых, является сохранение памяти обо всех погибших подводниках, независимо, когда и на какой лодке погибли.

Но, как говорил Суворов, не каждая пуля в лоб. Не каждая авария заканчивается катастрофой. И в том, что авария не переходит в катастрофу, заслуга уже не погибших, а живых. А у нас сложилось такое положение, что всех погибших подводников возвели в ранг героев, а живых, которые проявили выдержку, самообладание, профессионализм и спасли лодку и экипаж от гибели, как-то не принято отмечать. Видимо, считается, что достаточно того, что они остались живыми. Поэтому, мне интересны подводники, прошедшие через аварии.

Теперь раскажу как Вы попали в поле моего зрения.

Я не писатель, как Николай Андреевич Черкашин или Владимир Шигин, специализирующиеся по катастрофам в подводном флоте. Это им простительны любые абсурды, которые они выдают в своих очерках. Что с них возьмешь — замполиты! А я инженер-механик, и мне мои товарищи по ремеслу не простят ошибок. Да мне самому будет стыдно. А в вашей аварии очень много непонятного.

Кстати, совершенно случайно так получилось, что пишу Вам письмо в предве-рии этой даты. Конечно, это не праздник. При всем трагизме произошедшего думаю, что Вы с полной уверенностью этот день можете считать днем своего второго рождения. Испытывая чувство горечи от потери своих товарищей, Вы смогли достойно прожить отмереный судьбой отрезок времени. Понятно, что годы берут свое. От всей души желаю Вам крепкого здоровья и дождаться еще одного подарка судьбы — подарка, который может сделать любимая внучка — подарить правнука.

Но продолжу о К-19.

Из тех отрывочных сведений, писанных и не писанных, сохранившихся до настоящего времени, не во всем видна логика в совершаемых действиях, многие технические подробности вызывают вопросы и даже недоумение. Хоть я сам плавал на лодках первого поколения, а потом 12 лет занимался перезарядкой реакторов, но по аварийному реактору К-19 у меня возникало много вопросов. Основными консультантами у меня были Пилипчук и Сухов. От Сухова я и узнал, что в училище был преподаватель Миша Красичков — командир реакторного отсека. От такого сообщения я потерял дар речи. Как это — командир реакторного отсека и жив! Да еще оказалось, что он был рядом, этот таинственный Михаил Красичков. Допытывался у Сухова, как же его отчество. Не помнит, знает только, что зовут Миша. Но сказал, что Вы дружны с Вороновым. Вышел я на Ралъда Ефимовича, а он оказался в состоянии, уже не очень способствующем задушевной беседе. Ничего у него о Вас не выяснил, кроме того, что Вы стали почетным гражданином Саратовской области. А как-то разговорился с Мишей Рассылъновым, моим хорошим приятелем. Оказалось, что Вы земляки, оба проходили службу на К-19, а потом были на одной кафедре. Узнав, что я ищу выход на Вас, взялся помочь. И в течение получаса решил этот вопрос — Ваш адрес был у меня на руках.

Я уже упоминал, что занимаюсь историей подводного флота. Накопилось много материала. Сразу я даже не знал, что мне с ним делать. В конце концов, утвердился в мысли попробовать систематизировать его в виде книги. Правда, иногда сам пугаюсь этого замысла.

О многих авариях и катастрофах уже писано-расписано. Только Мормуль и И. Черкашин сколько книг выпустили! Но именно их книги и сподвигнули меня на такую работу. Одна только фраза из книги Мормуля «внезапно реактор вышел на мощность» не дает мне покоя. Разве эта фраза достойна для бывшего начальника ТУ СФ? На кого же она рассчитана? Вот мне хочется написать и объяснить, что скрывается за этим «внезапно», и написать так, чтобы написанное не вызвало у инженеров-механиков кривых ухмылок.

Авария — сложное, многогранное событие и для техники, и для личного состава. Каждая авария имеет свою особенность, свой профиль, свою неповторимость. В любом случае ее, как событие, оценивают люди, при этом преследуют разные интересы. Восстановить объективную картину произошедших аварий, а, тем более, катастроф довольно трудно.

Большую ценность в освоении аварии представляют свидетельство участников. Но… до определенной степени. Они тоже люди, им тоже хочется выглядеть лучше. Конечно, довольно легко определить, где человек лукавит. Но ведь каждому хочется высказать свое заветное, что лежит на душе.

«Ваша» авария на К-19 в 1961 году самая известная, но и самая запутанная. Мне кажется, что это «запутывание» создают сами участники аварии своими воспоминаниями. Мне показалось, что за всем этим многословъем хотят скрыть что-то важное, может быть не совсем лицеприятное для экипажа и, в первую очередь, для командования. Поэтому, когда я узнал, что есть в наличии командир реакторного отсека, о котором другие члены экипажа почему-то не вспоминают, стал догадываться, что что-то в освещении аварии очень даже не так. Жаль, что я упустил Вас тогда, когда бывали в Севастополе. Разговор всегда идет легче, более откровенно, как говорится — глаза в глаза. Не у каждого есть желание, охота, способности, да и здоровье, чтобы заниматься эпистолярным жанром. К тому же, если человек пишет, то он жестче контролирует свои мысли, а значит, более осторожничает.

Но я прошу Вас, Михаил Викторович, собраться с духом и силами и высказать свое заветное, если хотите, потаенное, что носили на душе все это время.

Прочитав у Черкашина то, что ему рассказал об аварии Затеев, я ничего не принял на веру. Может показаться странным, но я не доверяю словам Николая Владимировича. У меня создалось такое впечатление, что он что-то старательно пытается скрыть, изменить мнение об аварии по своему сценарию.

Мне близки и понятны лодочные отношения между командованием и подчиненными. Очень неправдоподобно, как-то даже напыщено, выглядит напутствие командиром молодого лейтенанта на выполнение задания. Так себя мужчины, а тем более командиры, на подводной лодке не ведут. Не знаю, может быть, я и не прав, но мне кажется подозрительным то, что молодой, недавно прибывший из училища лейтенант вдруг стал главным лицом в обуздании аварии. А ведь упоминается и фамилия Красичкова, старшего лейтенанта, который тоже, оказывается, был в реакторном отсеке, что-то делал в нем, а значит, располагает какими-то сведениями. Поэтому, мне так хочется услышать Михаила Красичкова.

О К-19 сейчас трудно говорить, так как, благодаря американскому кинофильму, сложился определенный стереотип. По-разному оценивают то, что создали американцы. Было бы наивно предполагать, что американцы сумеют передать и показать суть ядерной аварии на советской подводной лодке. В самой фабуле этого фильма меня коробит то, что лодка К-19, теперь можно сказать, уже всемирно известная тем, что при ликвидации ядерной аварии погибли люди. Но это не просто члены экипажа, а специалисты по эксплуатации реактора, а в фильме главным героем является командир, прославленный своим бессердечием. Ну и что с того, что его отлично сыграл Харрисон Форд? Понятно, что все решения по ликвидации аварии утверждал командир. Но все эти предложения и их исполнение выполнены механиками. В фильме я этого не заметил.

В историческо-информационном альманахе Союза подводников России № 4 за 2004 год помещена статья бывшего Начальника РАУ ВМФ адмирала Ф.И. Новоселова о роли стратегических подводных лодок. Больше всего меня поразили его рассуждения о месте и роли Затеева в ликвидации аварии. Оказывается, что это командиру удалось найти обходной путь ремонта реактора. Благодаря грамотным, умелым и решительным действиям командира все обошлось по минимуму. А за это все командир Затеев достоин присвоения звания Героя России. И Новоселов готов поддержать, если будет ходатайство Совета ветеранов подводников. Я не собираюсь давать правовую оценку такому заявлению — давать или не давать Затееву звание Героя.

Меня больше всего огорчает то пренебрежение, которое не скрывают лица высшего командования к жизням подводников. Уже головы на ядерную плаху положили и то по-человечески не могут оценить это.

Ну ладно, не в адмиралах дело. Меня другие мнения больше волнуют и расстраивают. По известным мне воспоминаниям членов экипажа — и матросов, и самого Затеева, все они считают, что монтаж нештатной системы проливки было единственным спасением для всего экипажа и не связывают смертельные дозы с ее пуском в действие. Каждому механику-атомщику ясно, что холодная вода для разогретого реактора — все равно, что бензин для костра.

Прошу простить меня за такое откровенное признание, но я уже, так сказать, невооруженным глазом вижу, что все воспоминания об аварии строятся на чудовищной лжи. Ведь давно известно, что чем чудовищней ложь, тем она правдоподобней. А ложь эта возводится для того, чтобы оправдать гибель людей. Поэтому выдумывают и натовскую базу Ян-Майен, и возможность взрыва реактора наподобие атомной бомбы, и дошли уже даже до третьей мировой.

Прошу извинить меня, Михаил Викторович, за высказанную резкость. Возможно, Вы тоже не разделяете некоторые положения ядерной физики и устройства реактора. Но как говорится — факты священны, а мнения свободны. Я это говорю к тому, что я, не будучи еще знакомым с Вами, испытываю к Вам симпатию, и мне не хотелось бы услышать от Вас утверждение, что нештатная система проливки принесла экипажу спасение. Меня интересуют детали, насколько возможно. Я не верю в добровольцев, которые кинулись на реактор. Для этого есть люди с определенными обязанностями. Как так получилось, что числятся два командира реакторного отсека: лейтенант Корнилов и старший лейтенант Красичков? Кто же все-таки старший и почему погиб именно Корнилов? Почему никто не упоминает о других офицерах дивизиона движения? Где они были и что делали? У меня на первом курсе командиром роты был Николай Николаевич Михайловский. Но он был безмолвен по вопросу аварии.

Не буду больше на первый раз утруждать вопросами. Главная цель этого письма — выяснить Ваше желание вести разговор об аварии. Все-таки это довольно деликатная тема. Выражаю надежду на взаимопонимание.

Желаю крепкого здоровья и благополучия.

До свидания, Михаил Викторович! Ваш В. Боднарчук.

23 июля 2005 г.

Здравствуй, Владимир Ильич!

Беру сразу быка за рога. Давай договоримся сразу. Без лишних церемоний, предлагаю обращаться на «ты». Ведь мы оба отставники, оба капитаны 2 ранга, оба пенсионеры. Володя, извини за плохой почерк. Это не от небрежности, а остаточные явления перенесенного мною инсульта. Письмо твое я получил и решил написать про аварию так, как я ее видел сам, как потом анализировал много раз, как казнил себя за самую малую оплошность. А для этого я воспользовался записями, сделанными еще 2 сентября 1990 г. Это был мой первый опыт. Если будут вопросы по этим записям, обращайся, не стесняйся. Отвечу честно и правдиво, но только о тех фактах, которые я наблюдал лично или принимал непосредственное участие.

Несколько слов о твоем письме. Чувствуется, что пишешь о наболевшем на душе, порой даже эмоции перехлестывают через край. А саму идею написать книг, у именно в таком ключе, одобряю. Высылаю тебе записи об аварии. А потом, если будем живы, вышлю кое-какие документы. Прости, они еще не готовы. Для начала, твердо знай и помни, что аварию устраняли л/с реакторного отсека (спецютрюмные). В одноразовом варианте были привлечены Леня Березов из БЧ-2 и Иван Кулаков — старшина трюмных общесудовых систем. Никаких аварийных партий не было, и быть не могло. Зачем нужны в реакторном отсеке, скажем, кто-то из боцманов или из БЧ-1.

Позже о деталях поговорим, когда они появятся в процессе работы над книгой. На этом позволь закончить своего рода препроводиловку к записям.

Крепко жму лапу, желаю успехов в твоем нелегком деле. Михаил.

P.S. Наверное, уже опоздал. Но все же поздравляю тебя с Днем ВМФ СССР. Еще раз успехов и здоровья.

2 сентября 1990 г.

г. Севастополь

В последний поход я пошел, будучи назначенным уже командиром дивизиона живучести. Назначение получил перед самым выходом в море, поэтому обязанности командира дивизиона живучести исполнял Калинцев В.С., я же исполнял обязанности КГДУ — командира группы дистанционного управления, а заодно и обязанности командира реакторного отсека — штатный командир отсека Плющ был в отпуске.

Режим работы энергоустановки перед аварией был довольно спокойный. Работали оба реактора на мощности 40 — 50 %.

В 4 часа 4 июля 1961 года я сдал вахту на правом борту Юре Ерастову и отправился отдыхать в свою каюту в 8-м отсеке. Только расположился на койке, как прозвучал сигнал «Радиационная опасность». Механик Козырев Анатолий Стапанович объявил по трансляции аварийный отсек и зону строго режима. Подумал — наверное, течь парогенератора. В то время это было самое слабое место. Перед выходом с управленцами была проведена тренировка по борьбе с течью парогенераторов. По дороге в свой реакторный отсек заскочил на пульт ГЭУ и понял, что это не течь в ПГ. А где же? Притом, большая — разрыв трубопровода. Приборы на пульте ГЭУ показали мгновенное падение давления, уровня и расхода 1-го контура до О.

Аварийная защита реактора сработала сразу. Пустили подпиточные насосы № 1 и 2. В работе оставались насосы 1-го контура. Остановили их, когда заклинили. Приняли меры по охлаждению реактора — предотвращение перегрева и расплавления активной зоны реактора.

В то время в эксплуатационных документах было жесткое требование любыми путями не допустить перегрева активной зоны реактора. В противном случае не исключается тепловой взрыв. Правда, потом после нашей аварии ученые пришли к выводу, что в случае расплавления активной зоны теплового, а тем более, ядерного, взрыва не будет. К большому сожалению, эти выводы были сделаны после, а не до того.

Несмотря на принятые меры, приборы показывали уверенный рост температуры в рабочих каналах. Сделали вывод, что перед нами самая тяжелая авария 1-го контура — разрыв трубопровода на неотключаемом участке. Вода, подаваемая под-питочными насосами, до реактора просто не доходит. Стали думать, как подать охлаждающую воду непосредственно в реактор. Собрались на совет: Повстъев Ю., Ковалев А., Герсов В., Красичков М., Филин Ю., Прокофьев В., Ерастов Ю., Михайловский Н. (Корнилов Б. находился в 1-м отсеке — как командир отсека). А я вскоре тоже, покинув совет, отправился в свой реакторый отсек. В отсеке была спокойная обстановка, никакой паники. Не было паники в отсеке и в последующие моменты пребывания там личного состава.

Надо сказать, что опытными специалистами были только главный старшина Рыжиков Борис да старшина 1 статьи Ордочкин Юрий. Савкин, Пеньков, Старков, Харитонов прибыли из учебного отряда перед выходом в море. Рыжиков и Ордочкин готовили себе замену — после похода они должны были домобилизоватъся. Мечтали уйти на гражданку со значком «За дальний поход».

В отсеке мы проверили состояние систем, обеспечивающих работу 1-го контура, проверили отключение рессиверных баллонов от компенсаторов объема с местного поста. Манометры показывали 60 — 70 кгс/см² в ресиверных баллонах.

Объяснил ребятам обстановку, характер аварии и наши следующие действия. Радиационная обстановка в отсеке была нормальная. Пошел на пульт РЭУ. К тому времени родилась идея — подать воду в реактор для охлаждения, используя, его воздушник. Идею предложил лейтенант Юра Филин, стажер КЕДУ.

Идея состояла в следующем: если напорный трубопровод подпиточного насоса каким-то образом подсоединить к трубопроводу воздухоудаления из реактора, отрезав этот трубопровод, то можно будет подать воду в активную зону подпиточным насосом.

Ухватив суть идеи, я вернулся в отсек. Собрал свой личный состав в отсеке, и стали думать, как решить эту задачу. Выяснилось, что матрос Савкин имеет небольшой опыт сварщика, на уровне ПТУ. Это оказалось очень кстати. Володя Погорелое и Володя Макаров (Макаров Владимир Николаевич в этом походе не участвовал, находился в отпуске. — В.Б.) — как электрики, начали готовить дизель-генератор на сварку. В реакторный отсек пришли командир ПЛ Николай Владимирович Затеев и замполит Шипов Александр Иванович. Объяснив обстановку, я попросил их покинуть отсек — радиационная обстановка стала ухудшаться. Определив объем работы, решили работать в две смены. Одну смену возглавил я, а другую Борис Рыжиков.

Температура в рабочих каналах продолжала расти — осуществлять теплоотвод нечем. Показания прибора АСИТ- 5 на пульте ГЭУ зашкалили, то есть, температура в рабочих каналах превысила 400 градусов. В отсеке начали работать уже в ИП-46, которые нам готовил, включал и раздавал начхим Коля Вахромеев. Предполагая, что 1-й этаж насосной выгородки залит водой 1-го контура, то для улучшения радиационной обстановки в отсеке решили откачать ее за борт помпой 2П-2. Однако помпа «не забрала». Решили, что засорился приемный клапан.

В отсек зашли командир ПЛ и механик. Я их быстро выпроводил из отсека — уже было опасно находиться без средств защиты. Тем временем моряки подготовили материал. Трубопровод слива протечек от подпиточного насоса был такого же диаметра и с такой же накидной гайкой, как и напорный трубопровод. Его и решили использовать. Отрезали трубопровод от воздушника реактора. Пока готовили дизель-генератор на сварку, решили соединить трубопроводы при помощи резинового шланга. Надели резиновый шланг на оба конца трубок, затянули хомутами из проволоки. Но, как только запускали подпиточный насос, шланг сразу же срывало. А время идет, температура в рабочих каналах растет. В одну из смен Ордочкин спросил меня, что будет с реактором, будет ли взрыв?

Спросил, смущаясь, как бы стыдясь своего беспокойства. Как мог я успокоил его. В душе тревога, а в отсек идет не колеблясь. Надо, так надо. Также спокойно вели себя остальные.

Как только приготовили дизель-генератор на сварку, смена Рыжикова начала варить стык. На концы трубок надели короткую трубку большего диаметра — как соединительную муфту, концы которой обварили. Сварку произвел матрос Савкин. Время пребывания в отсеке ограничивалось 10–12 минутами.

Решили 1-й этаж насосной выгородки осушить главным осушительным насосом. К концу сварочных работ в отсек заскочил трюмный Ваня Кулаков, открыл клапан на системе осушения и сразу же вышел. Смена Рыжикова закончила сварку и пошла отдыхать. Заступила моя смена в составе: Ордочкин, Харитонов, Пеньков. Осмотрев сварочные швы, я дал команду готовить к пуску подпиточный насос. По готовности запросил пульт ГЭУ. Однако с пуском подпиточного насоса вышла заминка, вызванная переключением цистерн.

Во время моего разговора по «Нерпе» с пультом ГЭУ в отсеке появился Борис Корнилов. Он сказал мне, что командир разрешил подменить меня. Он планировался на командира реакторного отсека и добровольно напросился в отсек. Я объяснил ему, что сварка закончена, насос к пуску готов, а вот пульт что-то замешкался. Сейчас побегу к ним разбираться. И побежал на пульт ГЭУ.

В истории аварии на К-19 этот момент для меня самый драматичный. Пустили бы насос сразу по моей команде, не появись Борис в отсеке я не побежал бы на пульт и получил бы то, что получил Борис. Получилось, что он заслонил меня, спас мою жизнь ценою своей.

Сердитым появился я на пульте, а меня управленцы успокаивают — насос работает. Бросаю взгляд на прибор АСПТ-5 и вижу, как на глазах начинает падать температура. И в этот момент доклад из отсека: наблюдается голубое пламя в районе ионизационных камер. Это, конечно, было не пламя, а ионизация воздуха под воздействием очень сильного радиоактивного излучения. Все, кто был в это время в отсеке, получили очень большие дозы.

Меня до сих пор мучает вопрос: выходит, пуск насоса усугубил радиационную обстановку? Произошло это около 12 часов 4 июля, реактор простоял без охлаждения около 8 часов, активная зона к этому времени уже разрушилась. Подача холодной воды в раскаленную активную зону реактора ускорила разрушение оболочек ТВЭЛов, что привело к скачкообразному повышению активности. Ну, а что нам нужно было делать? Действовали, как требовали документы, и подсказывала логика. Грустно и обидно сознавать, что идея по сооружению системы проливки реактора оказалась смертоносной. Это хорошо рассуждать сейчас, в спокойной обстановке, да и литература нужная под рукой.

Вскоре пламя исчезло, хоть его и пытались тушить. Доложили в ЦП. Личный состав вывели из отсека. Отсек загерметизировали, связь корма-нос по верхней палубе. Я зедержался на пульте. Вскоре появилась тошнота, слабость. Прихватил приступ рвоты. Подумал — с утра ничего ни ел, только курил, видимо от этого. Но Коля Михайловский сказал, увидев, как меня выворачивает, что это от облучения. Стало как-то тревожно. Рвота не проходила. Ребята с пульта помогли добраться до 1-го отсека. Там уже все мои товарищи по несчастью лежали в койках и каждый «травил» в свое персональное ведро. Уложили меня в койку, дали ведро. В реакторный отсек я больше не заходил.

Ухудшилась радиационная обстановка практически по всей лодке. И виной тому стала откачка воды через главную осушительную магистраль, в результате чего радиоактивные материалы разнесли по всей лодке.

К нам подошла дизельная лодка. Примерно в 16 часов 4 июля начали эвакуацию первой партии, в которую вошли все участники ликвидации аварии. Перебежал и наш управленец № 1, которого я ни на пульте, ни в отсеке не видел. Моряки встретили нас хорошо. Отдали нам последнее — одежду, воду, продукты. Ведь мы к ним переходили совсем голые. К 24 часам 4.07 командир, на свой страх и риск, принял решение снять весь личный состав с ПЛ. Одна дизельная лодка осталась для охраны нашей, две другие пошли в базу. А идти предстояло около тысячи миль. Шли в надводном положении. Но заштормило, закачало. На следующий день нас встретил эсминец. Здесь, конечно, было лучше. Нас переодели, помыли, накормили, На эсминце встретился с Борисом Корниловым. Вид у него был ужасный. Сильно увеличена щитовидная железа, лицо отекло так, что почти незаметно было ни глаз, ни рта. Глядя на него, мне было стыдно, что я выгляжу лучше, чем он. Не подмени он меня — это я выглядел бы так, как он сейчас. Но ведь никто не предполагал, что такое может случиться. А вот чувство вины перед Борисом так и осталось на всю жизнь.

На эсминце нас доставили в Полярный. Там нам устроили «торжественную» встречу — в гарнизоне объявили боевую тревогу, набережная была оцеплена автоматчиками с противогазами, вереница медицинских машин и куча разного начальства. Нас быстро погрузили на машины и в госпиталь, где нас уже ждали.

Группу самых тяжелых — Б. Корнилов, Ю. Ордочкин, Е. Кашенков, С. Пеньков, Н. Савкин, В. Харитонов решили сразу же отправить в Москву. На поле стадиона, что рядом с госпиталем, приземлились два вертолета. Мы все стояли у окон и наблюдали. Загрузили ребят в вертолеты. Первый взлетел нормально. Второй при взлете задел винтом электрические провода. Брызнули искры, и вертолет шлепнулся на землю у самой кромки воды. К счастью пожара не произошло. Прилетел новый вертолет, забрал вторую группу и улетел в Сафоново. И больше мы о них ничего не знали, пока не выздоровели, хотя догадывались, что их в живых никого нет.

После первоначального обследования нас собрали в клубе госпиталя. За столом на сцене сидел главный врач госпиталя и контр-адмирал Бабушкин, который нас провожал в поход и чуть ли не лобызал каждого, желая успешного похода. Сейчас обстановка была другой. Главврач сказал, что мы отделались легким испугом, состояние нашего здоровья не вызывает никаких тревог. О группе, которую отправили в Москву, сказал, что ребята в тяжелом состоянии, но далеко не в безнадежном. А дальше Бабушкин расставил точки над «и». Сказал, что мы героически боролись за живучесть корабля. Но покидать ПЛ мы не должны были. Это не важно, что была большая активность. Нужно было соорудить плотик, на нем разместить несколько человек, которые в случае появления супостата должны сделать предупредительный возглас: «Стой! Здесь советская территория».

Началось расследование. Стали вызывать офицеров из других боевых частей. Офицеров БЧ-5, которые толково могли бы объяснить суть аварии, не трогали. Командир даже как-то спросил меня: «Ну, что Красичков, не придется ли нам сменить больничную робу на тюремную?

В самый разгар допросов прибыл к нам академик Александров А.П. Командир обратился к нему за защитой. Анатолий Петрович уже побывал в районе, где находилась лодка. Он высказал твердое убеждение, что личный состав лодки действовал правилъ-

но. Александров доложил об аварии Хрущеву Н.С. и сказал о том, что личный состав был снят с аварийной лодки. Никита Сергеевич одобрил действия нашего командира.

С появлением Александрова исчез Бабушкин. В коридорах нашего отделения появились другие начальники, с наградными листами. Мы вновь стали героями. Командир сказал, что меня представили к ордену Красной Звезды.

Покончив с наградными листами, нас стали готовить к отправке в Ленинград. Из Лицы привезли наши вещи. Переоделись в форму, и нас повезли в аэропорт Сафоново. Отправку организовывал и сопровождал начальник медслужбы флота — очень крупный генерал. Шумный и жизнерадостный матерщинник. Но организовал он все хорошо. Ночью в Сафоново ухудшилось состояние Повстъева. У него резко снизилось число лейкоцитов в крови. Рано утром нас погрузили в большой санитарный самолет и полетели в Ленинград.

Кроме Юрия Николаевича Повстъева, остальные чувствовали себя неплохо. Еще продолжался период мнимого благополучия. Однако все ощущали слабость, одышку, пот, сердцебиение. Но моральный дух был высокий.

В Ленинграде нас встретила колонна санитарных машин и два автобуса. Видимо думали, что в группе в основном лежачие больные. Разместившись в двух автобусах, поехали в город. По пути у одного пивного ларька всем автобусом попили пива.

В Ленинграде нас разделили на две группы. Более тяжелая группа осталась в медицинской академии, остальных направили в военно-морской госпиталь.

В академии остались: Повстъев, Козырев, Енин, Красичков, Кулаков, Березов, Рыжиков. Отношение медперсонала к нам было великолепное. Назову, прежде всего, Алексеева Еригория Ильича. Он сам делал нам персадку костного мозга, сам же готовил инструментарий. Закржевский Е.Б., полковник, предложил, не колеблясь, свой костный мозг для Повстъева, так как пересадка нужна была в день приезда, а доноров не было. Для Козырева дала костный мозг медсестра Мария Васильевна. Мой лечащий врач Беата Витольдовна Новодворская в дни кризиса постоянно была рядом. И все же, к нашему большому сожалению, двух товарищей спасти не удалось. Повстъев умирал на руках у Енина и Козырева. Очень ему хотелось увидеть своего сына, который недавно родился. Однако не успела его Валентина буквально самую малость.

Смерть Юрия Николаевича как-то подкосила и нас. Резко ухудшилось состояние у Козырева, Рыжикова, у меня, у Енина, Кулакова, Березова. Температура подскочила к 40 градусам. Нам стали делать повторную пересадку костного мозга, каждый день прямое переливание крови.

Через три дня после смерти Повстъева потеряли мы и Бориса Рыжикова. Умирал Борис тяжело, был все время в сознании. Не хотелось ему умирать в 22 года. Он же в волейбол играл уже здесь в академии. Может быть, не следовало этого делать.

Хочется сказать о наших женах. Все они приехали в Ленинград, приходили к нам каждый день. А моя Надежда Сергеевна, узнав, что нам дали квартиру, не дожидаясь моего возвращения из похода, с двумя малыми детьми приехала в Лицу. Сюрприз мне хотела преподнести. Там ее встретил В.А. Ваганов и ошарашил встречным «сюрпризом». Оправившись от «сюрприза», приехала в Ленинград и находилась там до моего выздоровления.

После лечения началась для меня береговая служба. В 1962 году меня перевели в Обнинск преподавателем офицерских классов. А потом перевели в Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище преподавателем на кафедре ЯЭУ. В 1979 году уволился в запас. Работаю в СВВМИУ, инженер лаборатории.

Ну, вот и все. М. Красичков.

24 октября 2005 г.

Володя, здравствуй!

Почта у нас работает не очень четко. Я уже думал, что мое письмо где-то затерялось.

Ты мне не сообщил, кем ты плавал на ПЛ. По моим догадкам, ты был электриком? Мне это нужно для того, чтобы знать, каким языком излагать ту или иную аварийную ситуацию. Очень внимательно прочитал письмо. Хочется поделиться кое-какими мыслями о прочитанном, и ответить на вопросы.

Цитата «Наша официальная пропаганда использовала один и тот же неотразимый прием: мертвый подводник — это герой». Если подводник погиб, исполняя служебные обязанности, то нет сомнений — он герой, он совершил подвиг. И совершенно не имеет значения, что творилось у него в душе в этот момент. Шел он на смерть осознанно, или ничего не зная об опасности. В любом случае, он сделал необходимую и нужную для остального коллектива работу и, таким образом, заслужил быть отмеченным во всех СМИ. А когда живые герои в тени болтунов и ловкачей, так это вина не мертвого героя, а живого писаки.

Ялова А.В. хорошо помню. В памяти моей остался скромным, порядочным человеком. Помню и Гришко М. Ф. как веселого и жизнерадостного человека.

А теперь рассуждения относительно Затеева Н.В. Здесь я с тобой, мягко говоря, не совсем согласен. Рассмотрим все подробнее и без горячки. Впервые об аварии написал в газете «Правда» В. Изгаршев 1 июля 1990 г. В этой статье Н.В. Затеев рассказывает об аварии, которая произошла 29 лет назад, полагаясь только на свою память. А память, как известно, инструмент не надежный. Вот она его и подвела. Возникает вопрос, а почему полагался только на память? Конечно, по старой русской традиции, из-за элементарного разгильдяйства. Ну, некогда ему было копаться в документах, искать участников аварии и очевидцев. Он торопился отметить аварию в самом общем виде, пока у него появилась возможность. Ведь был 1990 год. Могли и не напечатать. Отмечу и такой момент. У нас в поход вышли и молодые лейтенанты-стажеры. Среди них был КИПовец Зеленцов Игорь, который всю аварию находился на пульте ГЭУ. Казалось бы, как специалист и очевидец, должен знать несколько больше, чем командир ПЛ. Но, прочитав статью в «Правде», он решил, что все так и было. Он страшно удивился, когда я ему при личной встрече все подробно изложил. Ну и что теперь делать мне, обижаться на него? Конечно, нет. Тем более, он потом оказался очень хорошим парнем. Много мне помогал в деле выбивания льгот, как чернобыльцам.

А командирскую доблесть Н.В. Затеев все-таки проявил, и не однажды. Во-первых, на свой страх и риск дал «СОС» почти открытым текстом, который приняли дизельные лодки. Во-вторых, перевел на дизельную ПЛ переоблученных, а потом и весь л/с АПЛ. И все это сделал без разрешения начальства. Чем он рисковал — не тебе это объяснять. Что касается спора флотских с наукой, то у меня к ней (науке) есть несколько вопросов. Например: почему система аварийного расхолаживания на лодках появилась после нашей аварии? Почему пакетник подачи питания 380 В 50 Гц на двигатель КР был запрятан чуть ли не под столом оператора и только после аварии на К-19, его (пакетник) поставили на видное место, запрятали за решетку. Почему первоначалъные параметры первого контура были: Р = 200 кгс/см² и Т = 300 °C, которые дали некоторое увеличение на 1 — 2 % КПД установки, зато снизили надежность установки в разы (течи ПГ, 1 к.). А ведь к этому моменту уже успешно работали АЭУ на ПЛ США при Р = 140 кгс/см² и температуре равной 280 ⁰ С. Промучившись порядка 5–6 лет, мы все-таки вышли на пониженные параметры 1 к. Ну и еще много раз почему. И, наконец, последний «почему?». Почему всегда «после» и ни разу «до»?

Что же касается молчания управленцев и командира 2-го дивизиона В. Погоре-лова (но не Поспелова), то здесь я точно объяснить не могу. Предполагаю — душевное равнодушие и безразличие, а также боязнь идти против командирского изложения аварии в «Правде». Я написал письмо командиру сразу после прочтения его статьи, где изложил суть аварии и какие были приняты меры по ее ликвидации. Отметил так же его ошибки и неточности. Ответа я не получил, но в дальнейшем он придерживался моей версии. Что же касается «разоблачений», то я тоже за то, чтобы не делать этого. Достаточно их просто не упоминать в своих описаниях. Время расставит все точки над «и».

Володя, я ничего не знаю о книге-фотоальбоме «Русские подводники». Может быть можно ее купить? Сообщи об этом подробнее.

Иван Кулаков был старшиной команды трюмных общесудовых систем. Был специалистом 1 класса. Знал свое «хозяйство» хорошо. Первый раз он вошел в отсек для того, чтобы открыть разобщительный клапан на системе осушения при работе ГОН 3-го отсека. Обстановка в отсеке была в это время еще совершенно нормальная. Время посещения отсека измерялось несколькими минутами. В это время и я находился в отсеке — пытался с матросами подсоединить армированный резиновый шланг к трубопроводу воздушника реактора. Второй раз он вошел в отсек уже без меня для того, чтобы закрыть клапан. И все, больше он ничего в отсеке не делал. Обстановка в отсеке была при этом уже другая. Высокий уровень радиации, но никакого пара, высокой температуры не было. Небольшое уточнение: готовили на сварку ДГ в 5 отсеке — командир 2-го дивизиона Володя Погорелое и командир группы ЭТД, а вот фамилию его (командира группы) я не помню. Я считал, что это был Володя Макаров, но когда я с ним увиделся лично, то выяснил, что это был не он. Вот она, память-то, и подвела. Как ни странно, я не помню ни одного командира группы второго дивизиона.

Ну, а сварку производил молодой моряк Савкин. И делал это он при мне. Я еще трубку держал, т. к. на мне были кожаные перчатки, болгарские, я их носил постоянно, находясь на ПЛА.

Посадка КР на нижние упоры, на левом борту, произошла по вине управленца Литвинова Анатолия. А было это так. Во время проворачивания систем и механизмов на пульте ГЭУ должна была производиться функциональная проверка СУЗ. Руководил проверкой оператор № 1 Кузьмин Анатолий (маленький), т. к. у нас был еще оператор Кузьмин Анатолий (большой). Я делал проверку СУЗ на правом борту, а Литвинова Кузьмин посадил на левый борт. Литвинов еще не имел допуска на самостоятельное управление, поэтому проверку он делал под руководством Кузьмина. Толя буквально за спиной у него стоял. Как тебе известно, проверку СУЗ начинают с подачи питания на системы АЗ, КР, АР и СБЗ. Подача питания на двигатель КР осуществляется пакетным переключателем на три положения: «отключено», «на станцию КР», «аварийное опускание вниз». Сам пакетник расположен под бортовым щитом в темном месте. Причем, положение пакетника «аварийное опускание вниз» на каждом борту разное: если на левом борту клювик пакетника смотрит вниз, то на правом борту клювик смотрит вверх. Поэтому, когда я подавал питание на КР, то, не надеясь на память, я опускался на колени (говоря по-флотски, становился «раком»), уточнял положение и только потом подавал питание. Почему я придавал столь большое внимание этой процедуре? Потому что при положении пакетника «аварийное опускание вниз» КР перемещается вниз непрерывно и концевики при этом не работают. А на выведенной из действия установке КР «сидит» на нижних концевиках и до нижних упоров — рукой подать. При подаче питания на КР через станцию концевики работают, КР перемещается вверх шагами, вниз — пока держишь включенным ключ управления КР. Кроме ключей управления, у КР имеются еще приборы, контролирующие положение КР и перемещение КР, а так же силу тока на двигателях КР. Кажется, я тебя совсем запутал, но без этих пояснений не будет видно масштаба аварии, и ее виновников. По команде начать проверку СУЗ, я, на правом борту, встав «раком», подал питание на КР. Посмотрел на приборы, а потом на все остальные системы и занялся проверкой системы АР. А Толя Литвинов, полагаясь на свою память, протянул руку и, не глядя, повернул пакетник в положение подачи питания через станцию (как он считал), посмотрел на прибор «перемещения КР». Его стрелки стояли на месте. Хотя его предупредили, что заводские КИПовцы после работы этот прибор отключили. Ток двигателя КР вниманием не удостоил и приступил к проверке системы АР. В этом эпизоде допустили ошибки и Литвинов и Кузьмин. Кузьмин не проконтролировал действия Литвинова по приборам. Два прибора показывали о движении КР вниз. Это амперметр и прибор «положение КР». Ошибка Литвинова в его излишней самоуверенности, а также поверхностный контроль по приборам. Я бы на месте Толи Кузьмина обязательно заставил его стать «раком» и правильно подать питание на КР.

Когда я закончил проверку АР, настала очередь проверять систему КР. Перед проверкой посмотрел на амперметр двигателя КР и вижу, что двигатель КР левого борта работает. Я немедленно дал команду снять питание с КР. И наступила мертвая тишина. И в это время входит на пульт ГЭУ командир БЧ-5 В.В. Панов. «Кузьмин, как дела? — спрашивает Панов. «Все в порядке», — отвечает Кузьмин. После ухода механика делаем попытку поднять КР с нижних упоров и с сожалением убеждаемся, что КР основательно заклинило. Потом выяснили при перегрузке активной зоны реактор, что листы КР деформировались и «закусили» все рабочие каналы. Поэтому пришлось «тащить» всю сборку целиком и загружать новую. Ущерб составил 10 млн рублей. Литвинова исключили из партии и списали и с лодки, и из нашей системы. Кузьмина разжаловали на одну звездочку. А всем нам остальным приказали сдать вновь экзамены на самостоятельное управление. Командира БЧ-5 Панова В.В. перевели на лодку к Рыкову, а к нам механиком был назначен Козырев А. С. Вот к каким последствиям иногда приводит один поворот пакетника.

А теперь о переопрессовке 1-го контура при первоначальном вводе. Про эту аварию ходило много слухов и домыслов. И нигде я не нашел правильного описания событий. Вот, например, как описывает эту аварию Н.Г. Мормулъ в книге «Катастрофы под водой» (стр. 220): «во время швартовных испытаний ПЛ осуществлялся первый пуск реактора. Как правило, он производится под контролем командира БЧ-5, КГДУ и специалистов завода. К сожалению, организация работ была низкой и приборы, измеряющие давление в 1-м контуре, оказались отключенными. Пока разбирались, почему они не показывают, дали давление, в два раза превышающее норму, и допустили переопрессовку 1-го контура. Необходимо было произвести ревизию 1-го контура. Аварию скрыли. Но ввести в строй К-19 тогда все равно не удалось. Дело в том, что при швартовных испытаниях был выведен из строя один реактор. Опуская КР, деформировали внутреннюю сборку. Ущерб составил 10 млн рублей».

Такого детского лепета я от Мормуля ну никак не ожидал. Ведь он был на К-3 командиром группы КИПиА. Я его очень уважал, мы всегда очень тепло встречались, когда он уже был адмирал, а я всего капдва. В 2004 году он подарил мне последнюю книгу «Запас плавучести» с автографом. Когда во время последней встречи я попытался ему объяснить неточности в отношении этой аварии, он воспринял очень болезненно, и я не стал настаивать.

Ну, а теперь, что же произошло при первом пуске реактора на К-19. Пуск реакторов обоих бортов проводились одновременно. Пуск производили — на левом борту я, на правом борту — Ковалев. Я не могу представить себе, что это были бы за специалисты, если в присуствии большого количества начальников и специалистов — военных и заводских, произвели первый пуск реактора с отключенными приборами. Это возможно лишь в том случае, если пуск производил случайный человек с улицы.

И все же кое-что на левом борту случилось. И связано это было не с низкой организацией первого пуска реактора, а с низкой организацией монтажно-сборочных работ 2-го контура. Излагаю все по порядку. Выход на МКУМ прошел совершенно нормально, все приборы были включены, пусковое положение КР оказалось близким к расчетному. Начали разогрев 1-го контура. И здесь никаких замечаний не было. Закончили разогрев 1к на мощности 10 %, параметры в норме. Начальство дало «добро» на увеличение мощности до 20 % для выхода в ТГ-режим. Когда я начал поднимать мощность, то заметил, что температура 1-го контура растет быстро, хотя расход по 2-му контуру я добавлял регулярно. И тут я заметил, что питательный клапан открыт порядка 50 %>, а расход по 2-му контуру почти не изменяется. Температура и давление 1-го контура растут. Я открываю еще больше питательный клапан, а расход по 2-му контуру не меняется. После снижения мощности до 10 % все параметры приходят в норму. Как только увеличиваю мощность, быстро растут температура и давление. Явно не хватает воды во 2-м контуре. В результате сработала АЗ 1-го рода по сигналу Рмакс. 1-го контура. Все были в недоумении. Чтобы выяснить причину неисправности, решили повторить пуск реактора. При повторном пуске внимание всех сосредоточилось на моих действиях как оператора и на приборы 2-го контура. Все повторилось точно по первому варианту. Установку вывели из действия и начали искать причину неисправности. Заводские специалисты предположили, что в трубопровод 2-го контура попал посторонний предмет, и начали его поиск путем простукивания трубопроводов. И что ты думаешь, нашли этот злосчастный посторонний предмет. Лично я его не аидел, но рабочий сказал, что внутри была монтажная пробка, которую забыли вынуть при сварке системы. Ну, и где низкая организация работ? И никакой опрессовки 1-го контура не было. Как сейчас помню — Рмакс. 1-го контура было равно 220 кг/см². Когда удалили пробку из 2-го контура, я опять же вывел реактор в ТГ-режим без каких-либо замечаний. Как говорится, слышали звон… А теперь о переопрессовке 1-го контура. Все-таки она у нас была, но не при первом пуске реактора, а гораздо позже, во время швартовных испытаний. Володя, эту аварию я излагаю со слов операторов, которые были на пульте ГЭУ в то время. Я же был в отпуске.

Чтобы понять механизм возникновения аварийной ситуации, напомню несколько моментов из эксплуатации АЭУ в далеком 1959 году. Тогда в системе ГВД применялся очень дорогой и чрезвычайно текучий газ гелий. Исходя из этих ценностей, в инструкции было забито, что после расхолаживания установки гелий из компенсаторов объема с помощью подпиточных насосов загоняли в ресиверные баллоны (РБ) и при уровне в компенсаторах объема 100 % отключали РБ от 1-го контура. Дренаж воды из 1-го контура не производился. Так и хранилась ГЭУ в бездействии с отключенными РБ и уровнем в КО, равном 100 %. Это случилось у заводской стенки. ГЭУ находилась в следующем режиме: левый борт — ТГ-режим, а правый в режиме хранения. Так как реактор правого борта в режиме хранения, то питание на приборы подано не было. Правильно ли это было — тебе решать. В турбинном отсеке проводились заводскими специалистами профилактические работы на системе главного паропровода. В какой-то момент им понадобилось открыть автоматический клапан на перемычке главного паропровода. Не спросив разрешения у пульта ГЭУ, они вручную открыли этот клапан. Ну и где низкая организация работ?

Что же произошло после того, как открыли клапан? Пар по перемычке и главному паропроводу попал в секции парогенераторов правого борта. А в ПГ через стенки змеевиков пар начал нагревать воду 1-го контура. Вода, естественно, начала расширяться, а уровень-то в 1-м контуре 100 %. Воде 1-го контура деваться некуда. Вот откуда появилось высокое давление в 1-м контуре на правом борту. Видимо на пульте ГЭУ на правый борт не обращали внимания. Ведь он выведен из действия. Конечно, давление в 1-м контуре на правом борту начало расти очень быстро и «выручил» установку один из сильфонов отсечного клапана, который сработал как предохранительный клапан. До какого уровня поднялось давление, зафиксировать не удалось (приборы выключены). Но на заводе произвели испытания точно такого же сильфона. Выдержал он давление порядка 400 кгс/см². На основании этого испытания и было принято решение: считать давление переопрессовки 400 кгс/см². Как видишь, эта авария не связана ни с первым пуском реактора, ни с посадкой КР на нижние упоры. В общем, смешалось все в доме Облонских.

Гибель матроса под крышкой ракетной шахты была. Это случилось на следующий день после прибытия HJ1 в Западную Лицу. Как он туда попал — выяснить не удалось. Свидетелей этой трагедии было двое. Внизу оператор на пульте управления крышками шахт и наверху на мостике, который наблюдал за процессом закрытия крышек. Две крышки закрыли благополучно, а на третьей и случилось несчастье. Никаких докладов сверху вниз по «Нерпе» не было. Все делалось строго по инструкции.

Была гибель матроса и на линии вала. Причем команда по связи: «Проворачиваются линии валов. От линии валов отойти» была, и матрос ее услышал. Это подтвердила женщина-уборщица. С ее слов: матрос подошел к ней и сказал — покиньте коридор, сейчас будут проворачивать линии валов. Женщина ушла, а вот он каким-то образом замешкался. Что там произошло — мне не известно. Случилось это еще в Северодвинске.

Володя, придется мне помочь тебе в вопросе географии. Мой славный город расположен приблизительно в 100 км на север от города Саратова. 23 октября отметили 225-летие г. Аткарска, город был заложен по указу Екатерины II. Вот как! Конечно, выезжаю в Саратов очень редко и только на машине. Можно любой марки, включая всяких «меринов» и «бумеров».

В свою очередь, у меня появилась возможность задать и тебе вопросик на «засыпку». Вопрос касается взрыва реактора в 1985 г. на флотилии ТОФ. Меня как раз интересует подробно, что же произошло «внизу». Говоря об этой аварии, часто вспоминают об упорах, которые неправильно якобы установили. Вот об этих упорах я и хотел бы узнать все подробности. И вообще, меня интересует сам процесс подрыва крышки реактора, и какие средства при этом применяются. Честно говоря, я очень мало смыслю в этом вопросе.

Ну, на этом, видимо, надо заканчивать, а то я так и не отправлю тебе письмо. Около 2-х недель я вымучивал это письмо. Попишу немного, потом отложу письмо и хожу несколько дней продумываю продолжение. Хочется написать объективно и предельно ясно с технической точки зрения. Писака из меня, как видишь, никакой. Вот поэтому я так долго возился с этим письмом. Не суди строго за долгое молчание. Успехов тебе во всех начинаниях.

Большой привет всем общим знакомым.

Обнимаю и жму «краба». Михаил.

P.S. Поясняю, какую трубку мы использовали при монтаже аварийной системы. Мы ее сняли с подпиточного насоса. Дело в том, что подпиточные насосы находятся у носовой переборки по правому борту отсека. А у подпиточного насоса имеется трубопровод диаметром 10 мм из нержавейки слива протечек. Этот трубопровод тянется через весь отсек к шпигату, расположенному у кормовой переборки на правом же борту. А крепилась эта трубка к насосу с помощью накидной гайки, которая точно подходила и к напорному штуцеру подпиточного насоса. Именно поэтому эта трубка нам подходила и по длине, и обеспечивала нам соединение с напором подпиточного насоса. Любая другая трубка нам не подходила. Чтобы поставить окончательную точку в этом вопросе, решил изобразить на эскизе, что и как мы «варили». Сварку «встык» трубку малого диаметра без подкладного кольца при всем нашем желании мы не могли сделать.

25 апреля 2006 г.

Володя, дорогой, здравствуй!

Наконец-то я сел за письмо. Скорее всего, ты уже не ждешь весточки от меня. И вдруг — сюрприз! Приболел я, Володя, что-то. Как-то все мелкие болячки «слились» в одну и получилась одна большая бяка — и сердце, и желудок, и ноги, и давление, и аритмия. Видимо, подошла пора переходить в режим «расхолаживания». Коротко свою биографию.

Родился я 22 февраля 1939 г. в г. Аткарске Саратовской обл. В 1951 году закончил среднюю школу № 8 г. Аткарска. В этом же году поступил учиться в «дзержин-ку» — ВВМИОЛУ им. Дзержинского, которое благополучно закончил в 1957 году и получил назначение на КСФ. Получил я квалификацию инженер-механик корабельных паросиловых установок. Замечу, что шел на паросиловой факультет сознательно, чтобы не попасть служить на ПЛ. Для меня всю жизнь оставался любимым кораблем эсминец. На нем отличная ГЭУ, достаточно демократические отношения среди офицеров, и подолгу не стоит у стенки, а пашет в море. Словом, романтика, Станюкович. А что же получилось в жизни? Прибываю в 1957 году в г. Североморск. Заявляюсь в штаб СФ за получением должности, конечно на ЭМ. А мне говорят, ничего нет, есть только в Гремиху — ржавая плавбаза, командиром БЧ-5 и морской буксир — командиром БЧ-5 на Новую Землю. Как говорится, хрен редьки не слаще. Пока я размышлял, на какую должность соглашаться, прямо из-под носа увели БЧ-5 на буксире.

Ну, от Гремихи я отказался. И начались мои ежедневные походы в штаб за должностью, а в кармане всего 10 руб. еще «сталинских». Здесь уместно пояснить одну любопытную «закавычку». В период дипломного проектирования в училище приехал гонец из Москвы с задачей отобрать ряд кандидатур для службы на кораблях с новой техникой, и пояснений больше никаких. Правда, слухи уже ходили, что это атомные ПЛ. В числе этих кандидатов оказался и я, так сказать, в добровольно-принудительном порядке. Правда, я мог откзатъся от предложения, но не хотелось на первых порах офицерской службы получать ярлык «трус». В штабе КСФ знали, что я скоро буду отозван на АПЛ, и поэтому определили меня командиром БЧ-5 большого охотника («БО») за подводными лодками. Базировались наши «Бошки» в Полярном. Прослужил я на охотнике до конца декабря 1957 г. После нового года я отправился в Москву, где формировался экипаж К-19.

8 января я был уже в Обнинске, и началась наша учеба в знаменитом учебном центре ВМФ. Назначен я был управленцем. В 1959 г. Северодвинск, завод — изучение систем и механизмов непосредственно на АПЛ. Осенью (ноябрь) I960 г. прибыли к месту постоянного базирования Западную Лицу.

После аварии на К-19 целый год просидел в «лечебном» экипаже. Попытки как-то устроиться служить на берегу через отдел кадров ВМФ успеха не имели. От нас отмахивались, как от назойливых мух. Будучи в отпуске в г. Обнинске, пошел сам наниматься в учебный центр, Командиром был в это время Л.Г. Осипенко, Герой Советского Союза, бывший командир К-3. Меня он немного знал. В итоге я был назначен начальником тренажера — преподавателем офицерских классов. Должность капитан 2 ранга. В Обнинсе служил до 1970 г. С 13 октября 1970 г. преподаватель кафедры ЯЭУ Севаастополъского инженерго училища. В 1979 году службу закончил и пошел работать старшим инженером в лаборатории «Борт-70». В 1989 г. моя внучка Анютушка в пятилетием возрасте сама определилась в 1-й класс, и я с этого момента завязал с трудовой деятельностью. С 1998 г. постоянно живу в г. Аткарске, откуда в далеком 1951 г. отправился покорять морские глубины и укрощать штормы. Финита ля комедия! Имею 2-х сыновей. Живут в г. Севастополе.

Несколько слов об аварии на К-19. Корнилов был командиром именно 1-го отсека, так как он меня сменил на этой должности. Обязанности командира БЧ-3 совмещал помощник командира В.Н. Енин. Поэтому командирами отсека были управленцы, а во 2-м отсеке были к-ры группы 2-го дивизиона. Такая у нас была организация. Вода у нас была на 3-м этаже. Мы все по ней дружно шлепали во время работ. Появилась у нас эта вода от подпиточного насоса, когда у нас срывало подпиточный шланг. Пока дашь команду на остановку насоса на пульт ГЭУ, а пульт в отсек. Вот за эти несколько секунд из шланга выливалась определенная порция воды.

Комментировать высказывания в печати и ТВ Погорелова, Кулакова и им подобных нет смысла. Банальная отсебятина, безграмотная и безответственная, с потугой на значимость.

Относительно пара из воздушника. Да, действительно, когда обрезали трубку, то выпорхнуло облачко пара. Ну, сколько его может быть в трубке Ду10 и длиной от клапана воздушника до обреза трубки. Во всяком случае, когда меня подменял Корнилов, в отсеке была нормальная температура и прозрачная атмосфера. Что произошло в отсеке после пуска подпиточного насоса, я не видел. Правда, доклад на пульт ГЭУ был: «наблюдается голубое пламя в районе ионизационных камер». После чего с разрешения ЦП я приказал по «Нерпе» покинуть отсек и загерметизировать его. С этого момента проход из носа в корму только по верхней палубе.

У меня к тебе один вопрос по перегрузке. Неужели нельзя было сделать такую конструкцию этой самой «виселицы», чтобы она вставала штатно без дополнительных корпусных работ на всех ЯР?

Несколько слов о сварке и пуске подпиточного насоса. Сварка была произведена не качественно. Да и откуда этому качеству быть. Ведь варил матрос, имея за плечами жалкий опыт «учебки». Поэтому, когда пустили подпиточный насос первый раз, то по сварке обнаружились свищи, через которые вода и разбрызгивалась. Я еще был в отсеке и, глядя на эти брызги, решил, что основная вода все-таки идет в реактор, и не стал вновь произодитъ сварку. И тут насос остановился. Проработал он всего несколько десятков секунд. Я кинулся к «Нерпе», чтобы выяснтъ, почему остановили насос. В это время появился Корнилов. Потом, переключив насос на другую цистерну, пустили его вновь, и я на пульте ГЭУ наблюдал по приборам АСИТ-5, как температура начала снижаться.

Никакого анализа, к сожалению, не производилось. Не снимая вины с себя, я все-таки думаю, что это должны были сделать управленцы, сидящие на пульте ГЭУ. Специалистами они были не хуже, чем я. Когда остановили подпиточный насос — я не знаю. Кулаков заходил в отсек 2 раза: один раз открыть клапан, а второй раз закрыть клапан и все. Устранять течь заходили: Енин В.Н., Л. Березов из БЧ-2 и Гена Старков — ученик-спецтрюмный. Этот заход я лично считаю совершенно излишним. Организовал его Енин В.Н., ничего они не устранили, а дозу «схватили».

Погорелову я не только смотрел в глаза, но я ему написал очень резкое письмо. Так ведь он обиделся на это.

Все свои воспоминания писал и отправлял только по просьбе и в ответ ничего не ждал. Знал всю нашу систему. Отправил я в такие адреса: старпому Ваганову, последнему командиру К-19 Адамову Олегу, Заварину В.Н. и, наконец, передал лично Н.А. Черкашину. Все они что-то обещали, и на этом все заканчивалось. Почему Ваганов вернул письмо — тоже ясно. Из него было выжато все, деньги получены, спасибо и до свидания. Я как-нибудь пришлю тебе рецензию на статью подполковника Зданюка «Атомная жизнь Ивана Кулакова». Была напечатана в «Советском воине».

Ну, кажется, все осветил, пора и заканчивать. Конечно, много нюансов еще осталось. О них надо говорить много, а не писать. Правда, состоится ли эта личная встреча — вот в чем вопрос? Может, ты сможешь совершить «героический поступок», и заявишься к нам в гости? Вот тогда и все выясним. «Слабо?».

Желаю крепкого здоровья и успехов в намеченном деле. Привет общим знакомым.

Жму «краба». Михаил.

12 ноября 2006 г.

Володя, здравствуй!

Во-первых, хочу извиниться за бедность предоставляемых документов. Понимаешь, у меня архива как такового не было никогда. Сначала суровая секретность, а далее эффект упущенных возможностей и времени. Все, что имел, скопировал и вот высылаю. Прошу не судить строго. Чем богаты…

Живу я сейчас снова в Обнинске. Очень тщательно наблюдаю за пробуждением природы, для чего делаю ежедневные неторопливые прогулки по городскому парку, который представляет собой кусочек дикого леса, где «живут» вековые сосны.

Новостей ни рядовых, ни выдающихся нет. Как говорили наши далекие предки: все текет и все из меня. Такие вот дела, дружище.

Да, чуть не забыл, глядя на твою фотку, я никак не предполагал, что у тебя есть борода. Вот так.

Закругляюсь и как всегда: большущий привет общим знакомым, а Медведеву Жене персональный привет и хороших успехов в жизни.

Обнимаю, жму «краба». Искренне ваш, Михаил.

9 декабря 2007 г.

Володя, дружище, здравствуй!

Ты, наверное, уже и перестал ждать от меня весточки и подумал, в связи с этим, что-то не совсем хорошее. Ан нет, жив курилка! Объясняю все очень просто. Кроме моей традиционной лени наложился еще переезд в город Обнинск весной этого года. Ты спросишь — зачем меня туда занесло. А я отвечу — захотелось пожить в городе моей юности и на малой родине моей жены.

Переходим к главной теме. Володя, я думаю, что надо разбор аварии прекращать. Нового уже ничего мы не откроем. В заключительном письме хочу сообщить кое-какие размышления. Почему мы поторопились с осушением трюма (1 этажа) реакторного отсека? Нас беспокоила, прежде всего, высокая активность пароводяной смеси. И, притом, туда попало около 4 — 5 т бидистиллата, который мгновенно превратился в пар, создав приличное давление. Где гарантия, что со временем не появится и на втором этаже? Другое дело, что мы рановато начали осушать, и помпа 2П-2 не могла забрать пароводяную смесь. Здесь вина в этом моменте лежит и на мне. Но ведь пульт ГЭУ мог подсказать, что мы торопимся. У них-то обстановка была поспокойнее.

И второй момент. Зачем после завершения всех монтажных работ в отсеке собрались все участники — 6 человек? Ну что они могли сделать, если после пуска подпиточного насоса реактор пошел на мгновенных. Вот эти два момента мне гло-жат душу до сих пор. Все, хватит об этом.

Пару слов о себе. Здоровье медленно, но стабильно приближается к логическому концу. Что же, рад и этому. Приближается Новый год. Соберусь с духом, пришлю открытку позже. Вот, пожалуй, и все. Напиши, что ты думаешь обо всем этом. Какие у тебя новости, какие мысли.

Я же тебе желаю одного — быть счастливым. Счастье может ковать каждый, но вот отковать счастье — удел избранных. Вот получай доморощенный афоризм и будь счастлив.

Обнимаю, крепко жму лапу. Михаил