К-19. Рождающая мифы.

Глава 1 В ПОИСКАХ ПРАВДЫ

После выхода в 1987 году на пенсию я занялся историей подводного флота, в основном его трагическими страницами — авариями. В моем архиве накопилось большое число аварий на подводном флоте в мире за сто лет. Но для меня самыми интересными являются аварии на атомных подводных лодках Советского Союза. Эти аварии — как встреча с молодостью. Я не отношусь к первопроходцам атомного подводного флота, но еще застал ту своеобразную атмосферу, которая окружала первые атомоходы.

С первых дней службы на атомных ПЛ меня интересовали аварии с ядерными установками, это был чисто профессиональный интерес. Был я командиром группы дистанционного управления — КГДУ, а эта должность предусматривает не только управление главной энергетической установкой, но и умение вести борьбу за ее живучесть. КГДУ первым если не ставит окончательный диагноз недуга ГЭУ, то, во всяком случае, обязан разглядеть симптомы начинающей болезни, т. е. аварии.

По его первоначальным действиям и наблюдениям в дальнейшем формируется стратегическое направление борьбы с аварией. Самый большой вред в деле борьбы с аварией приносят ложные сведения КГДУ, которыми он пытается прикрыть собственную промашку. Истина всегда будет выяснена, но это выяснение может быть связано с трагическими последствиями.

Знакомясь с авариями, я всегда действия участников как бы примерял на себе — как бы сам поступил в такой ситуации. Хватило ли бы у меня знаний, умения, хладнокровия, выдержки, нервов, характера выполнить все то, что предписано инструкциями, и в немалой степени диктуется здравым смыслом.

Данные по авариям черпал из разных источников. Конечно, самыми надежными источниками являются официальные извещения закрытого типа. Так как они предназначаются для профессионалов, то они, как правило, несут правдивую информацию. Над этими сообщениями работают специалисты. В извещениях об авариях дается не только сообщение о самом факте аварии, но разобраны причины и сделаны выводы. На них учатся. Хотя в отдельных случаях и они требуют уточнения некоторых деталей. Самыми противоречивыми являются свидетельства очевидцев. И этому есть объяснение. Ну кто чистосердечно сознается, что при возникновении аварии он растерялся, испугался, забыл, чему учили, как надо действовать. Авария — это такое событие, которое всегда случается неожиданно. И не все действия будут осознаны, многие выполняются на автомате и запоминаются совсем в другом ракурсе. А по прошествии времени весь кошмар, связанный с аварией, видится уже в новом свете и хочется при этом выглядеть достойно. Кто-то из «известностей» сказал по этому поводу: «Врут как очевидцы». И действительно, встречается и откровенная ложь с целью отвлечь внимание от действительности.

Так получилось, что на протяжении всей своей службы в Военно-Морском флоте Советского Союза меня сопровождала тема ядерной аварии на атомной подводной лодке К-19. Для того чтобы разобраться с произошедшим, понадобилось больше сорока лет.

О том, что на атомной подводной лодке Северного флота произошла авария ядерного реактора, мне стало известно в сентябре 1962 года, когда в нашей 113 роте первокурсников Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища, известного на всех флотах как «Голландия», наконец-то появился ротный командир — инженер-капитан-лейтенант Михайловский Николай Николаевич. То, что он золотой медалист 1958 года выпуска, нам было известно — в фойе училища на мраморной доске нанесена его фамилия. Но его появление сопровождал слух, что в училище он перевелся после аварии реактора на лодке, где получил облучение. Суть ядерной аварии нам, первокурсникам, все равно тогда было не понять, но узнать подробности хотелось. Командир роты оказался стойким, и этой темы никогда не касался. Кстати, Николай Николаевич до сих пор хранит молчание, нигде ни разу ни сделал публичного заявления о своем участии в аварии на К-19. Молчание становится загадочным, особенно в нынешнее время, когда уже издана целая книга воспоминаний членов первого экипажа. В этой книге о Михайловском всего-то упоминается: «Командир группы КИПиА старший инженер-лейтенант Михайловский Н.Н., капитан 1 ранга, проживает в г. Киеве». Можно было бы добавить, что он кандидат технических наук, был начальником кафедры в Севастопольском ВВМИУ, которому он отдал почти 40 лет жизни.

На первой курсантской практике в 1963 году я был в Гремихе, где в то время еще базировались дизельные лодки. Старослужащие матросы вспоминали о спасательной операции по оказанию помощи аварийной атомной подводной лодке. Действительно, дизельные лодки, первыми подошедшие к аварийной К-19, базировались в Гремихе. После третьего курса в 1965 году наконец-то увидел «живую» атомную подводную лодку. Судьба занесла на курсантскую практику в Гаджиево на К-19. Кроме слухов о том, что лодка перенесла тяжелую аварию, ничего конкретного узнать не удалось. Экипаж был новый. В открытую об аварии ничего не говорили, а самому допытываться — только на неприятность нарваться, в виде подполковника Михаила Михайловича Гуселе-това, уполномоченного особого отдела в училище.

Более подробно об аварии на К-19 узнал, будучи уже лейтенантом. От офицеров, тем более КГДУ, случаи аварий не скрывали, и даже наоборот, требовалось знать о них как можно больше. Однако официальных сведений об аварии на К-19 было не густо. От выпускников «Дзержинки» узнал, что при аварии от переоблучения погиб выпускник ВВМИУ им. Ф.Э.Дзержинского 1960 года инженер-лейтенант Корнилов Борис Александрович. Кроме него, погибли еще люди. Выяснилось, что авария классифицировалась как «большая течь первого контура». Для охлаждения активной зоны реактора была смонтирована нештатная система проливки реактора. Известно было также, что впоследствии аварийный реактор заменили новым. В нашем дивизионе движения шла оживленная дискуссия по действиям при «большой течи» и о целесообразности монтирования нештатной системы. Так что уже в то время сооружение нештатной системы проливки реактора не всеми управленцами было принято однозначно, как необходимое действие.

А вскоре, в начале 1968 года наш 343-й экипаж сам пережил ядерную аварию на К-14. Авария была не столь тяжелой как на К-19, людей не потеряли, но приобрели опыт организации ведения борьбы с аварией. В то время у меня в отношении аварии на К-19 возник вопрос: откуда и почему появился такой мощный источник облучения, в результате воздействия которого весь экипаж был облучен, а некоторые подводники получили смертельные дозы облучения. Ни один документ не давал ответа, а свидетели аварии не встречались, отчего не покидало чувство неудовлетворенности.

Потом был учебный центр в Палдиски. И там авария на К-19 неожиданно для меня высветилась другой стороной. На лекции по радиационной безопасности преподаватель, врач-радиолог, очень негативно отозвался о действиях личного состава К-19 по борьбе с аварией. Он так и сказал: «За такие вещи судить надо, а не ордена давать». Эти слова меня задели за живое. Встал и кинулся на защиту экипажа: как можно обвинять людей, которые жизни положили. «Речь не о тех, кто положил, а о тех, кто заставил их положить», — ответил он. На этом прения закончились — он и так понял, что сказал лишнее.

А у меня еще сильнее разгорелось желание выяснить подробности аварии. Тут моя карьера сделала зигзаг: вместо «стратега» проекта 667А К-207 Северного флота оказался вновь на Тихоокеанском флоте уже в рядах пере-грузчиков активных зон ядерных реакторов, где провел 11 лет, из них 7 лет начальником комплекса перезарядки реакторов. Так что в силу служебной необходимости приходилось детально изучать и анализировать все аварии с ядерными реакторами.

1985 году появился закрытый документ «Сборник аварий на атомных подводных лодках». В нем описана и авария на К-19. Весь смысл трагизма этой аварии укладывается во фразу: «Личный состав ошибся в оценках состояния аварийного реактора, приняв за истину показания электронных приборов давления и расхода воды на пульте управления атомной энергетической установки. В своих действиях руководствовался этой оценкой и предположением, что без охлаждения активной зоны может возникнуть неуправляемая реакция деления и произойдет ядерный взрыв. Чтобы предотвратить плавление активной зоны, с нее решили снять остаточное тепловыделение путем обеспечения постоянной протечки воды через реактор».

Ну, а о причине аварии сказано, что «в контуре первичного теплоносителя возникла течь по причине нарушения целостности металла одной из импульсных трубок расходомера. От этой трубки брался импульс и для электронного манометра, установленного на пульте управления ГЭУ. При течи импульсной трубки вышли из строя и показывающие приборы давления и расхода»

Стало ясно, почему об этой аварии так мало было известно даже нам, управленцам ГЭУ. Если в каждой аварии при всех недостатках в действиях личного состава все равно приобретается какой-то положительный опыт, то на К-19 ничего подобного нет. Хотя действия личного состава отличаются самоотверженностью, готовностью к самопожертвованию. Особенно это касается тех, кто получил смертельные дозы облучения, кто понимал, какую угрозу для жизни представляет пребывание в реакторном отсеке. Стало ясно, о чем говорил врач-радиолог учебного центра.

Но понятие «личный состав» слишком обширное для подводной лодки. В отношении реакторной установки есть конкретные люди, которые несут ответственность за нормальную и безопасную ее работу. Возник естественный вопрос, на каком этапе и кто конкретно ошибся в оценке состояния реакторной установки, кто из личного состава не смог определить работоспособность приборов давления и расхода?

Потом наступил период гласности и окончился срок секретности. Об аварии заговорили ее участники. Но для меня откровения очевидцев не внесли ясности. Даже наоборот, их рассказы противоречили не только выводам комиссии, представленным в «Сборнике аварий на атомных подводных лодках», правилам организации повседневной деятельности на подводной лодке, но и здравому смыслу. Своими сомнениями я поделился с доктором технических наук капитаном 1 ранга-инженером Суховым Андреем Константиновичем, профессором Севастопольского национального университета ядерной энергии и промышленности, бывшим преподавателем Севастопольского ВВМИУ. Он подсказал: «У нас на кафедре ядерных энергетических установок в Севастопольском ВВМИУ был преподаватель Миша Красичков, капитан 2 ранга. Он был командиром реакторного отсека К-19 во время аварии». Я опешил — как командиром реакторного отсека? А Корнилов? Андрей Константинович только подсказал, что Красичкова можно разыскать через Воронова, они дружили.

Ральд Ефимович Воронов мне был знаком еще по курсантским годам. Разыскал его. К сожалению, его физическое состояние не позволяло вести предметный разговор. Оказывается, Красичков иногда посещает Севастополь, где живет его внучка. От него узнал, что к 40-й годовщине аварии Красичков стал почетным гражданином Саратовской области. Ему подарили автомобиль, назначили персональную пенсию. А вот адрес его я так и не выяснил у Воронова.

Как часто бывает, долгие поиски заканчиваются неожиданно просто. Помог мне в этом мой товарищ Михаил Рассыльнов. Оказалось, что они с Красниковым земляки — саратовские, вместе были на одной кафедре в училище. А так как Рассыльнову тоже пришлось послужить на К-19, то еще и сдружились. В течение получаса Рассыльнов созвонился с Аткарском, где проживал Красичков, выяснил адрес, представил меня. Я даже сразу не поверил в удачу. Тем более не очень надеялся на откровенный разговор с загадочным Мишей Красниковым. Все его помнили как Миша и не могли вспомнить отчество. Ведь уже больше десяти лет открыт «режим гласности» по К-19, уже все выговорились. Но оказалось, не все. Вскоре я получил уведомление на письмо из Аткарска.

И вот на почте получаю пакет. Тут же, путаясь в собственных пальцах, подрагивающих от волнения и нетерпения, вскрываю его. Толстая пачка сложенных вдвое листов. Привлек внимание отдельный, сложенный пополам, лист. Знакомлюсь с ним и не могу понять, о чем идет речь.

С одной стороны листа — на компьютере набранное письмо главного редактора альманаха «Тайфун» Вячеслава Валерьевича Осинцева капитану 1 ранга Владимиру Александровичу Ваганову. Осинцев просит Ваганова предоставить в редакцию альманаха свою подробную биографию, а также рассказать об отдельных моментах своей службы, дать оценку тех или иных событий, произошедших на флоте. В общем, сделано предложение к сотрудничеству. Привлек внимание подчеркнутый фиолетовыми чернилами абзац: «Кроме того, может быть, Вы укажете на кого-то конкретно, к кому бы мы могли обратиться с просьбой рассказать о своей службе, все это позволит сохранить память об офицерах ВМФ, служивших не ради наград, для наших потомков».

Написано письмо 7.03.02 г. На обратной стороне листка был рукописный текст, написанный теми же фиолетовыми чернилами. Такой четкий разборчивый почерк в морских кругах называют «штурманским».

17.10.02 г.

Михаил Васильевич!

По просьбе Надежды препровождаю твое письмо 12-летней давности.

Между тем своевременность для печати с его деловой части — налицо.

Достоверность и добротность изложения — феноменальные.

Предлагаю направить этот материал в альманах «Тайфун», редактор которого уже давно махнул на меня рукой (реквизит на обороте). Если ты ему позвонишь и объяснишь, кто ты, то уверен, что он прискачет к тебе немедленно. Можно предложить этот материал в московский альманах «Подводник». Это через Богацкого. Может, так будет и лучше.

Поправляйся. Обнимаю. В. Ваганов

Внизу этой записки другой рукой, хозяин которой уже довольно близко знаком с инсультом, дописано: «Позволь прокомментировать. За 12 лет не нашел времени где-то напечатать, несмотря на «достоверность и феноменальность».

Впечатление такое, что этот листочек случайно попал в конверт. Михаил Васильевич, как я понял — это Михаил Викторович Красичков. Подзабыл Ваганов его настоящее отчество. Бывает.

Остальное содержание пакета составляло 7 листов рукописного текста. Это было письмо Красичкова, написанное им еще в сентябре 1990 года. В нем он изложил свои воспоминания об аварии 4 июля 1961 года.

Восторгу моему не было предела. Я не мог даже сразу поверить в такую невероятную удачу — я стал владельцем информации, как говорится, «из первых рук», почти в прямом смысле. Руками этого человека монтировалась система проливки реактора, которая в настоящий момент стала стержнем, на который нанизываются самые невероятные воспоминания об аварии других членов экипажа.

Порой мой восторг сменялся страхом — смогу ли я достаточно убедительно рассказать правду о том, что же случилось с реактором на К-19? Ведь существует устойчивое общественное мнение, которое рьяно защищают члены экипажа — они же 12 лет назад не захотели опубликовать воспоминания Красникова. Чем-то их не устраивают эти воспоминания, раз за 12 лет никто и не вспомнил о бывшем командире реакторного отсека. Будто и не было в составе экипажа капитан-лейтенанта Красичкова.

Иногда появлялись сомнения — а может, эти воспоминания сродни тем, в которых трюмный старшина Иван Кулаков побывал в самом «чреве взбунтовавшегося реактора»? Но ведь сам Ваганов подтверждает, что «достоверность и добротность изложения — феноменальные». Почему же тогда этой феноменальностью не воспользовались?

С Красниковым у меня завязалась переписка. В отличие от многих членов экипажа, которые не могли вспомнить, на каком реакторе произошла авария, Красников помнил расположение приборов на пульте, механизмов в реакторном отсеке, технологическую инструкцию по управлению ГЭУ. У нас состоялся доверительный разговор двух специалистов, понимающих суть произошедшей аварии. Уточнялись отдельные детали, журналистам казавшиеся мелочными. Но ведь они как раз и помогают при желании создать целостную, насколько это теперь возможно, картину произошедшей аварии. Также, в отличие от других членов экипажа, позволяющих себе говорить о тех вещах, о которых имеют смутное понятие, освещать те события, свидетелями которых они не были и не могли быть, Красичков сразу же заявил, что говорить будет только о том, что делал сам и что видел собственными глазами.

В 2006 году, в 45-ю годовщину аварии на К-19, вышла книга «К-19. События, документы, архивы, воспоминания». В небольшом предисловии «От составителей» говорится: «Мысль о создании этой книги родилась после появления ряда публикаций об аварии 1961 года на советском атомном подводном крейсере К-19. Некоторые из них имеют мало общего с реальными фактами. То же можно сказать и о многих эпизодах американского фильма на эту тему. Естественно, у нас, участников тех событий, возник вопрос: «Почему о нас судят другие люди? Почему, когда ушло время секретности, мы сами не расскажем о случившимся»?

К сожалению, свои воспоминания мы писали, когда прошло более сорока лет со дня аварии, поэтому в наших свидетельствах какие-то детали могут частично не совпадать. Жаль, что утерян «Вахтенный журнал», который смог бы уточнить подробности хода событий. Тем не менее, перед вами — правда «из первых рук» о драматическом походе 1961 года, когда, проявив беспримерное мужество, командир К-19 Николай Затеев и его экипаж спасли мир от ядерной катастрофы, спасли корабль.

Моряки-подводники Юрий Повстъев, Борис Корнилов, Борис Рыжиков, Юрий Ордочкин, Евгений Кашенков, Николай Савкин, Семен Пеньков, Валерий Харитонов ценой собственных жизней предотвратили атомный взрыв. Все члены экипажа, получив различные дозы облучения, достойно выдержали страшные испытания. Ю.Ф. Мухин, Б.Ф. Кузьмин, ветераны первого экипажа АПЛ К-19».

Юрий Федорович Мухин на момент аварии был командиром ракетной боевой части (БЧ-2). К сожалению, в 2006 году Юрий Федорович, не дождавшись выхода книги, умер.

Борис Федорович Кузьмин в том далеком прошлом — командир отделения электриков. В настоящее время инженер-конструктор.

Насколько мне помнится, первая публикация об аварии на советской атомной подводной лодке К-19 появилась в газете «Правда» 1 июля 1990 года. В апреле 1990 года в военном отделе газеты побывал капитан 1 ранга Николай Владимирович Затеев, бывший командир АПЛ К-19, и рассказал журналисту В. Изгаршеву об аварии на лодке 4 июля 1961 года. Результатом беседы стала статья под заголовком «За четверть века до Чернобыля».

25 июля 1990 года в газете Северного флота «На страже Заполярья» была опубликована статья П. Лысенко «Двадцать девять лет спустя». В статье приведены воспоминания бывшего командира электротехнического дивизиона Владимира Евгеньевича Погорелова.

1991 год посвящен участию в борьбе с аварией и жизни после аварии бывшего старшины команды машинистов-трюмных К-19 Ивана Петровича Кулакова: 18 мая 1991 года в газете «На страже Заполярья» появилась статья «Тридцать лет спустя», посвященная Ивану Кулакову, а в журнале «Советский воин» № 2 был опубликован обширный материал подполковника В. Зданюка под названием «Атомная жизнь Ивана Кулакова». За всю свою «атомную» службу я не мог даже и предположить, что трюмный общекорабельных систем атомной подводной лодки может иметь такое влияние на ядерный реактор. Ба-а-лыпой выдумщик был Ваня Кулаков, царство ему небесное! В 2008 году умер Иван Петрович Кулаков, пусть земля ему будет пухом!

В этом же 1991 году в журнале «Звезда» № 3 бывший командир дизельной лодки С-270 Жан Михайлович Свербилов рассказал о том, как он оказывал помощь аварийной К-19.

В 1993 году в издательстве «Андреевский флаг» появилась брошюра Николая Андреевича Черкашина под названием «Хиросима» всплывает в полдень». Первая ее часть, посвященная аварии 4 июля 1961 года, написана на основе воспоминаний Затеева и Погорелова.

Извините, дорогие составители, но Затеев, Погорелов, Кулаков — это не «другие» люди. Это они сформулировали направление, в котором следует освещать ядерную аварию, произошедшую на К-19. Но они не специалисты по ядерной энергии. Они освещают только сам факт состоявшейся аварии с выгодой для себя, и не в состоянии раскрыть ее суть, дать разумное объяснение некоторым действиям экипажа.

«Другие» это специалисты в области атомной энергетики, которые давно уже разобрались с ядерной аварией на ПЛА К-19, произошедшей 4 июля 1961 г.

Но их вывод о действиях по борьбе с аварией не устраивает бывших членов первого экипажа К-19.

Составители книги «К-19» проигнорировали все то, что написано в «Сборнике аварий на АПЛ» о ядерной аварии на ПЛА К-19 по той причине, что они просто не знали о его существовании. Ни Затеев, ни Погорелов, не говоря уже о Кулакове и писателе Н.Черкашине, не были знакомы с этим документом. А вот действующие подводники-атомщики знакомы. Если для членов экипажа, расставшихся с атомным подводным флотом в далеком 1961 году, авария оставалась секретной, то специалисты-атомщики разобрали ее в деталях. И во всех публикациях, где со своими воспоминаниями выступают Затеев, Погорелов, Кулаков, как говорится, невооруженным глазом видно, что эти воспоминания имеют мало общего с реальными фактами, характеризующими действия личного состава в реакторном отсеке лодки.

2 сентября 1990 года, после первых публикаций об аварии, капитан 2 ранга запаса Михаил Викторович Красичков, бывший в момент аварии командиром реакторного отсека, написал письма командиру лодки Затееву и бывшему старпому Ваганову о том, что же в действительности происходило в реакторном отсеке. Ведь он остался единственным свидетелем. Все остальные, работавшие с ним в отсеке, умерли в июле 1961 года. Он не был чужим для экипажа. Как специалист-ядерщик, он был в состоянии трезво и правдиво оценить и суть произошедшей аварии, и действия офицеров и матросов электромеханической боевой части, в обязанности которых входила ликвидация аварии.

Из письма Красичкова Затеев взял только одно — стал правильно называть аварийный реактор — правого борта. А вот признать Красичкова командиром реакторного отсека уже не решился. Правда, которую мог рассказать Красичков, командиру лодки Затееву была не нужна.

Поэтому письмо Красичкова, посланное Ваганову, пролежало без движения 12 лет. В конце концов, Красичков решил забрать письмо обратно. Потом в 2005 году он переслал его мне, причем с «сопровождающим» письмом от Ваганова.

Ваганов Владимир Александрович, в 1961 году — капитан 3 ранга, старший помощник командира К-19. Во время событий 4 июля 1961 года находился в отпуске. В поход дублером старшего помощника пошел капитан 3 ранга Кузнецов Георгий Анатольевич, старший помощник командира 184-го экипажа. В настоящее время В. Ваганов возглавляет питерскую «группировку» экипажа К-19.

Богацкий Глеб Сергеевич, в 1961 году лейтенант, командир группы систем управления ракетной боевой части БЧ-2 ПЛА К-19. Перед самим походом внезапно заболел и слег в госпиталь. Вместо него в поход пошел лейтенант Ильин Анатолий Семенович. В настоящее время Г. Богацкий возглавляет московскую «группировку» экипажа К-19.

Совет Ваганова Красичкову попытаться через Богацкого «пристроить» свои воспоминания об аварии в альманах «Подводник» выглядит в некотором роде издевкой. Что же мешало Ваганову в течение 12 лет замолвить слово за Красичкова, тем более что главный редактор альманаха «Тайфун» сам предлагал свои услуги и просил Ваганова порекомендовать, к кому можно обратиться с предложением рассказать о том, как служил не ради орденов. Может, Ваганова смутил орден Красной Звезды, которым Красичков был награжден в 1961 году за аварию?

Письмо Красникова продержали «под сукном» до тех пор, пока под влиянием Затеева не был написан «сценарий» освещения аварии так, как это ему было угодно. Когда уже было сформировано общественное мнение об аварии, когда уже был показан американский фильм, вот тогда посчитали, что Красичков уже не опасен со своими воспоминаниями. Даже в книгу вставили его письмо, раздробив при этом на части. Видимо для того, чтобы у читателей не создалось полной ясности о том, что же происходило в реакторном отсеке при аварии реактора.

В своих воспоминаниях члены первого экипажа К-19 уделили внимание не только аварии 4 июля 1961 года, свидетелями которой они были. Вспомнили они и о других аварийных происшествиях, произошедших на К-19 с самого начала ее постройки и до сдачи флоту. Аварийные происшествия сопровождали К-19 всю ее службу. К-19 стала своего рода неким печальным символом — носителем всех несчастий, которые могут выпасть на долю подводной лодки. Но подводная лодка — это не только «железо». Это, в первую очередь люди, которые пришли на это «железо», чтобы превратить его в боевой корабль — подводную лодку.

Исторически так сложилось, что по трагической случайности срок службы первого экипажа К-19 ограничился 4 июля 1961 года. В связи с этим можно подвести итог деятельности экипажа в период становления, освоения новой техники и отработки организации службы, без которой невозможно существование воинского подразделения. Аварийные происшествия, которые выпали на долю первого экипажа, в какой-то мере помогут определить истоки этих несчастий, сопровождавших К-19.