Глава 7 ЖЕЛЕЗО И ЛЮДИ
Опыт, накопленный в ходе проектирования и постройки первых отечественных атомных торпедных лодок, а также дизель-электрических ракетных лодок В611 и 629 проектов, позволил в середине 1950 годов приступить к созданию подводного атомного ракетоносца.
Партийно-правительственное постановление о создании атомной ракетной ПЛ проекта 658 вышло 26 августа 1956 года. Проектирование корабля было поручено ЦКБ-18 (в настоящее время ОГУП ЦКБ МТ «Рубин»), Работы по проектированию велись под руководством главного конструктора С.Н. Ковалева.
Для сокращения сроков реализации программы, а также для снижения технического риска, было решено создать первую советскую ПЛАРБ на основе конструктивных решений, реализованных на торпедной атомной ПЛ проекта 627.
В соответствии с первоначальными планами, корабль предполагалось оснастить ракетным комплексом Д-2 с жидкостными ракетами Р-13, имеющими надводный старт. Испытания этого комплекса начались в 1958 году.
Однако в марте 1958 года вышло Постановление правительства о разработке проекта 658М, предусматривающее переоснащение лодки перспективными ракетами с подводным стартом.
Работы по созданию первой советской ПЛАРБ развернулись практически одновременно с работами в США, где в 1956 году началась реализация программы «Поларис».
Строительство ракетных атомоходов развернулось на заводе № 402 в г. Северодвинске. Первая лодка 658 проекта К-19 была заложена 17 октября 1958 года. Вступила в строй 12 ноября 1960 года. В течение шести лет с 1958 по 1964 год было построено 8 ПЛА: К-19, К-33, К-55, К-16, К-145, К-149, К-178.
На фоне роста ядерного ракетного подводного флота США успехи советских кораблестроителей выглядят довольно скромно. С 20 октября 1959 года по 29 мая 1964 года ВМС США ввели в строй 20 ракетоносцев: 5 — типа «Джордж Вашингтон», 5 — типа «Этой Ален» и 10 — типа «Лафайет». Еще разительней отличается ракетное вооружение.
Лодки 658 проекта вооружались ракетами Р-13 с надводным стартом, дальностью пуска 650 км, и круговым отклонением 4 км, что обеспечивало поражение лишь площадных целей. Двигатель ракеты работал на «тонке» — горючем ТГ-02 (смесь ксилидина и триэтиламина) и окислителе АК-27И (раствор четырехокиси азота в концентрированной азотной кислоте). Так как компоненты топлива при соединении с окислителем воспламенялись и являлись источником повышенной пожарной опасности, было решено хранить ракету в шахте, заправленную только окислителем. Горючее размещалось в специальных емкостях (отдельно для каждой ракеты) вне прочного корпуса лодки и подавалось в ракету в ходе предстартовой подготовки.
Жидкостные ракеты в мирные дни «холодной войны» представляли серьезную угрозу для личного состава лодок. Почтенные «гаджиевцы» пожилого возраста могут припомнить случаи, когда при погрузке роняли ракету на пирс и как спасались от паров пролитого окислителя. Вершиной агрессивной сущности жидкостных ракет стал взрыв ракеты в шахте и последующее затопление советской ПЛА К-219 у берегов США.
Американский флот создал принципиально новую систему оружия, основу которой представляла не имеющая аналогов малогабаритная твердотопливная баллистическая ракета с подводным стартом, обладающая большими возможностями, чем советская ракета. Малые габариты «Поларисов» (длина 8,68 м, диаметр 1,37 м), а также простое компактное пусковое устройство позволили разместить на «Джордже Вашингтоне» 16 ракет.
Солидные габариты отечественных баллистических ракет допускали размещение на лодке 658 проекта лишь три ракетные шахты. Их расположили в ограждении рубки, которая в результате получилась необычайно крупной, ущербной с точки зрения гидродинамики. Из-за требований высокой мореходности в надводном положении во время предстартовой подготовки и пуска ракет носовая оконечность сделана в виде «корабельных» обводов.
Адекватного ответа на американскую ракетную программу не было достигнуто ни в количественном отношении, ни в качественном: 8 единиц советских ПЛАРБ против 20 американских. Суммарный ракетный залп советской стороны составлял 24 ракеты надводного старта, американской — 320 ракет подводного старта. Максимальная дальность советской ракеты — 650 км, американских — 2200 км «Поларис А-1» и 2800 км «Поларис А-2». Появление в составе советского флота атомных ракетоносцев не осталось незамеченным, и по коду НАТО им была присвоена «кличка» Hotel.
Созданные первые атомные подводные ракетоносцы в сочетании с дизель-электрическими ракетными ПЛ проекта 629 должны были создать противовес американским ПЛАРБ. В действительности, ПЛА проекта 658 представляли собой лишь номинальные боевые единицы. Ненадежная работа ядерной энергетической установки не позволяла лодкам надолго отрываться от берега. Всю тяжесть боевой службы взвалили на безотказные «дизелюхи» 629 проекта. Атомные ракетоносцы представляли собой изделия престижа. Когда на Северном флоте Хрущеву демонстрировали подводный старт ракеты, стрельнула дизельная лодка со знаменитым бортовым номером три семерки, а «раскланиваться» под аплодисменты всплыла атомная К-33.
Боевые возможности лодок 658 проекта существенно ограничивались характеристиками ракетного комплекса. Для ракетного залпа требовалось 12 минут находиться в надводном положении в непосредственной близости у берегов противника, что делало лодку отличной целью для противолодочной авиации. Но до берегов противника еще надо было добраться, Не может не вызвать ироничной улыбки рассказ кока-инструктора К-19 М.Д. Гонеева коресподен-ту газеты «Инсарский вестник» (30.05.2002 г.): «Весь I960 год ракетоносец находился в море. На берегу мы были лишь 18 суток. Упражнялись в торпедных стрельбах, осуществляли швартовные испытания. Только команды «погружения» и «всплытия» отрабатывали два месяца подряд. Очень впечатляли пуски ракет. Когда остроносый снаряд покидал шахту, лодка тряслась. Но техника работала как часы».
Большим оптимистом оказался кок-инструктор. Не то, что командование флота. Чтобы разобраться с работой этих «часов», в январе 1961 года была создана межведомственная комиссия. В нее вошли представители проектных, кораблестроительных и военно-морских ведомств. Основной задачей этой комиссии была проверка надежности корабельного оборудования, из-за неисправности которого лодки часто возвращались в базу.
На ПЛА К-33 комиссия решила совершить испытательный поход. Цель — выйти в море и продержаться там, сколько будет возможно. Смогли продержаться 17 суток, чтобы убедиться в худших подозрениях. Обе главные установки были выведены из действия по причине течи 1-го контура. Громыхая дизелями, К-33 под эскортом кораблей-спасателей вернулась в базу в Западной Лице.
Следующий выход, уже по плану учений «Полярный круг», совершила К-19. Чем этот выход закончился — говорят до сих пор.
Если ненадежная работа ядерной энергетической установки была, в некотором роде, неожиданностью, то боевые возможности лодок 658 проекта самими создателями оценивались, как посредственные. Лодки строились в спешке, для «галочки», чтобы показать вероятному противнику «кузькину мать» в виде носителей ракетного оружия. Параллельно со строительством лодок проекта 658 шла подготовка документации на их модернизацию по ракетному вооружению. Так что еще на стапеле завода эти лодки уже были морально устаревшими и не соответствовали по своим боевым качествам требованиям современной войны.
Лодки 658 проекта стали обузой для военно-морского флота и постоянными «клиентами» судоремонтных заводов.
В 1963 году на вооружение был принят ракетный комплекс Д-4 с ракетами Р-21. С 1965 года началась модернизация лодок по проекту 658М. Старт ракеты Р-21 был подводный. Одноступенчатая ракета имела стартовую массу 19650 кг и могла доставлять боевой блок мощностью 0,8 Мт на дальность 1420 км. Модернизацию прошли 7 корпусов.
К моменту окончания модернизации лодок по проекту 658М в военноморском флоте появился новый ракетоносец, принципиально отличающийся от лодок проекта 658 и энергетической установкой, и архитектурой корпуса, и ракетным вооружением. Лодки 667А проекта были вооружены ракетами Р-27 с дальностью пуска 1600 км и имели 16 пусковых установок.
Боевые возможности лодок 658М проекта были несоизмеримы с лодками проекта 667А. Встал вопрос, что с ними делать? Как ракетоносцы они не представляли большой ценности. Стали решать, для чего их можно приспособить. Лодки К-55 и К-178 были модернизированы по проекту 658У как корабли связи. По проекту 658С были модернизированы К-19 и К-149. Лишь одна лодка К-145 продолжила службу ракетному делу. Она была модернизирована по проекту 701, в ее корпус был врезан еще один ракетный отсек, и она стала обладать самой длинной в мире рубкой с 6-ю пусковыми установками ракетного комплекса Д-9 с ракетами Р-29 максимальной дальности стрельбы до 7800 км. Основное назначение лодки заключалось в испытании ракетного комплекса Д-9.
Если не считать аварий и модернизаций, то наиболее значимым событием в жизни лодок 658 проекта были переходы двух лодок на Тихий океан. В 1963 году трансарктический переход подо льдами совершила К-178. На то время это было достойное событие. Командир лодки А.П. Михайловский стал Героем Советского Союза. Командиром БЧ-5 был Николай Захарович Бисовка, впоследствии возглавлявший инспекцию по ядерной безопасности. В 1968 году такой же переход совершила К-55.
По условиям договора ОСВ-1 лодки 658 проекта были выведены из состава флота и списаны: К-33 в 1982 г., К-40 в 1986 г., КС-178 в 1988 г., К-54, КС-55, К-145 в 1989 г., К-149 в 1990 г. и К-19 в 1991 году.
Как видим, несмотря на превратности судьбы, К-19 пережила всех своих «систершип». Если без предвзятости отнестись к биографии К-19, то выяснится, что в ее судьбе были, по человеческим понятиям, и счастливые моменты. Несмотря на трудное, болезненное «детство», дальнейшая ее служба не отличалась разительно в худшую сторону от службы других лодок. Все несчастья, выпавшие на долю К-19, связаны с двумя экипажами: экипажем первого состава под командованием Н.В. Затеева и 345-м экипажем — вторым, резервным экипажем лодок 658 проекта.
11 октября 1959 года К-19 была спущена на воду. Как проходил спуск — до сих пор идут разговоры. И бутылка шампанского не разбилась, и всплывать не хотела, так как оказалась приваренной к кареткам, на которых ее спускали на воду. С этого дня и пошел отсчет всех несчастий, сопровождавших К-19 за время нахождения ее в руках первого экипажа. После спуска корабля на воду ответственность за целостность и исправность механизмов и систем несет личный состав корабля, несмотря на проводимые наладочные работы заводскими специалистами. Личному составу нужно не только изучать свою технику, перенимать у заводчан опыт ее обслуживания, но и контролировать их действия, обеспечивая безопасность корабля.
С 17 октября 1959 года по 12 июля 1960 года на лодке проводились швартовные испытания. Чем же обозначился этот период, кроме проведения плановых испытаний техники? По попустительству личного состава был погнут перископ и повреждены штекерные разъемы ракетной шахты.
12 июля 1960 года на лодке был поднят Военно-морской флаг. До 12 ноября 1960 года выполняли государственные испытания. Какими чрезвычайными происшествиями отметился этот период времени? В январе 1960 года по вине оператора пульта ГЭУ была посажена на нижние упоры компенсирующая решетка реактора левого борта, в результате чего решетку заклинило. Пришлось перегружать всю активную зону реактора, что в тех условиях сделать было нелегко. Управились к маю. Задавили матроса при проворачивании линии вала. По недомыслию заводских специалистов из-за отсутствия контроля их работы со стороны инженеров БЧ-5 паром от ГЭУ левого борта через перемычку по пару между бортами разогрели 1-й контур правого борта, создав в нем давление примерно 400 кгс/см2. Потом было погружение на предельную глубину. Оно отметилось двумя эпизодами, взаимосвязанными между собой. При глубоководном погружении в реакторном отсеке не оказалось личного состава. А когда в этом отсеке выдавило прокладку съемного листа, произвели аварийное всплытие с креном 50 градусов — матрос поленился правильно приготовить систему погружения — всплытия. В октябре 1960 года при удалении мусора через ДУК затопили отсек на одну треть и, естественно, электрооборудование холодильной машины.
12 ноября 1960 года был подписан приемный акт, К-19 передали военно-морскому флоту. Переход к месту базирования в губу Малая Лопатка совершили в ледовых условиях. Во время перехода через обмерзший клапан подачи воздуха к дизелям затопили трюм 4-го отсека и вывели из строя дизель-генератор. Потом дизель пришлось заменить новым. Вхождение в состав 206 отдельной бригады подводных лодок ознаменовали тем, что на следующий день после прибытия крышкой ракетной шахты задавили матроса. В декабре 1960 года при первом самостоятельном вводе ГЭУ операторы вывели из строя главный циркуляционный насос. Бригада из Северодвинска заменила насос за неделю. 12 апреля 1961 года из-за ошибочного отключения горизонтальных рулей при полном бездействии центрального поста лодка провалилась на глубину. И только благодаря сообразительности турбинистов на маневровых устройствах удалось избежать столкновения лодки с морским дном.
7 июня 1961 года К-19 вошла в состав Северного флота. В июне лодка приняла участие в учении «Полярный круг». 4 июля 1961 года произошла авария с реактором правого борта. 5 июля 1961 года экипаж К-19 первого состава покинул борт лодки, и больше никто из его членов на лодку не возвратился. В память о первом экипаже за К-19 закрепилось название «Хиросима», и она стала носителем дурной славы.
Покинутая личным составом, К-19 на буксире была приведена в базу. Ракету от несостоявшегося пуска в Датском проливе перегрузили на дизельную ракетную лодку К-107.
14 декабря 1961 года К-19 отбуксировали в Северодвинск на «Севмашпредприятие». 30 января 1962 года, по решению Совета Министров СССР, лодка была принята в восстановительный ремонт с заменой реакторного отсека и модернизацией по проекту 658М. С 30 декабря 1963 года после завершения работ по ремонту и модернизации К-19 вошла в состав 31-й дивизии 12-й эскадры с базированием в бухте Ягельная.
Начался светлый период в жизни К-19, связанный с совершенно новым экипажем, с новыми командирами. В 1966 году К-19 выполнила первую боевую службу длительностью 41 сутки.
10 марта 1967 года комсомольская организация К-19 была занесена в Книгу Почета ЦК ВЛКСМ и награждена Грамотой «За мужество, стойкость, высокое боевое мастерство и образцовую эксплуатацию техники». 11 апреля 1967 года комсомольская организация лодки награждена Памятным Знаменем ЦК ВЛКСМ. В октябре 1967 года К-19 заняла первое место в состязаниях по тактической подготовке на приз ГК ВМФ в честь 50-летия Октября. Подводная лодка была награждена Красным Знаменем Совета Министров СССР, переходящим призом и грамотой ГК ВМФ.
15 ноября 1969 года К-19 с 345-м экипажем на борту столкнулась в подводном положении с американской ПЛА «Gato». Командиром 345-го экипажа был капитан 2 ранга В. А. Шабанов, бывший штурман из первого экипажа К-19. Не прошло и полгода, как 30 марта 1970 года 345-й экипаж на К-40 столкнулся с рыбацким сейнером, который вскоре затонул при буксировке. После этого столкновения Шабанову пришлось распрощаться с командирским мостиком. Оба раза старшим на борту был заместитель командира 31-й дивизии капитан 1 ранга В. Лебедько.
А 4 декабря 1969 года экипажу К-19 вручено Памятное Знамя ЦК ВЛКСМ. С 20 октября по 9 декабря 1970 года экипаж К-19 выполнил вторую боевую службу. С 27 апреля по 29 июня 1971 года выполнили третью боевую службу. На четвертую боевую службу в декабре 1971 года ушел 345-й экипаж. Окончание боевой службы завершилось спасательной операцией после пожара в 9-м отсеке 23 февраля 1972 года.
С 15 июня по 5 ноября 1972 года на СРЗ «Звездочка» в г. Северодвинске прошла ускоренный аварийный ремонт. В целях проверки психологической устойчивости личного состава 345-й экипаж был назначен принимать лодку после ремонта. В ноябре 1972 года при возвращении после ремонта на виду родной базы вспыхнул пожар в выгородке глушителей. Ну, с таким пожаром справились без жертв.
В январе-феврале 1973 года экипаж К-19 выполнил пятую боевую службу.
В 1973 году произведена перезарядка реакторов на БТБ в Гремихе.
С 27 февраля по 14 апреля выполнена шестая боевая служба.
22 ноября 1975 года на СРЗ-10 в г. Полярном начат средний ремонт с модернизацией по проекту 658С. В ходе ремонта на подводной лодке был демонтирован ракетный комплекс и вместо него установлено ВБАУ «Залом». 30 ноября 1979 года после успешного прохождения ходовых испытаний лодка вошла в состав 18-й дивизии 11-й флотилии подводных лодок с базированием в Гремихе. Переклассифицирована в подводную лодку связи, присвоен тактический номер КС-19. В декабре 1979 года по итогам боевой и политической подготовки КС-19 заняла 1-е место в соединении.
В 1981 году КС-19 была зачислена в состав 18-й дивизии 1-й флотилии подводных лодок.
15 августа 1982 года во время зарядки аккумуляторной батареи произошел пожар, погиб электрик.
В дальнейшем экипаж КС-19 занимался испытанием новой техники связи.
19 апреля 1990 года КС-19 была выведена из боевого состава ВМФ в резерв. 4 декабря 1992 года поставлена на прикол в губе Ура. В мае 2002 года переведена на ФГУП ПО СРЗ «Нерпа» для утилизации. В 2003 году корпус К-19 был разделан на металл. Срезанная рубка оставлена для установки на месте захоронения погибших на лодке подводников в 1972 году.
Интерес к подводной лодке К-19, связанный, в основном, с появлением американского фильма «К-19», зародил идею использования корпуса К-19 для создания музея.
Идею создания музея из корпуса К-19 поддержал и писатель Н. Черкашин в своей повести «Хиросима» всплывает в полдень»: «Старая «Хиросима» должна стать особым музеем — пантеоном жертв подводного флота. Тут должны быть имена и портреты моряков не только с К-19, но и всех экипажей исчезнувших в море подводных лодок в мирное время. С-80, К-129, К-278, К-8… Чтобы пришел сюда человек, даже самый далекий от моря, пролез по этим отсекам, не завешанным хвастливыми витринами, и без лишних слов понял — какой ценой отвоевали подводники Мир в послевоенные годы. Придут родственники погибших поклониться этому металлу, в котором жили их дети, и который принял их последние вздохи. Придут тысячи людей, за спинами которых стальные круги подводного ада. Придут сотни тысяч любопытных и любознательных. И ведь ничего переделывать не надо. Пусть останется все как есть. Это впечатление во сто крат сильнее, чем свежеокрашенные муляжи. Надо только отбуксировать лодку в Мурманск и вытащить на осушку. Все это не так сложно и дорого.
Беспамятство обходится дороже».
Уж кому-кому, но только не писателю Н. Черкашину упрекать кого-то хвастливыми витринами. В настоящее время вряд ли кто способен сравниться с Черкашиным талантом лепить из человеческих трагедий слюнявые героические комиксы, во славу, как он представляет себе, будущего подводного флота. «Великий флот велик не только в своих победах, но и в трагедиях», — беспардонно заявляет этот «инженер человеческих душ». А я и не подозревал, что гибель таких подводных исполинов как К-219, К-278 «Комсомолец», К-141 «Курск» золотыми буквами вписала в историю советского и российского подводного флота славную страницу его величия. Так что ж, возрождение былого величия подводного флота может начаться с гибели «Дмитрия Донского» или «Юрия Долгорукого»? Как-то даже и не задумывался никогда над тем, что можно гордиться гибелью своих кораблей в мирное время. И не только гордиться, но и извлекать из этого личную материальную выгоду.
А чтобы эта гордость была всегда с нами, предлагается создать музей-пантеон жертв подводного флота. То есть сделать из подводной лодки музей, подобный созданному на территории концентрационного лагеря Освенцим. Представить атомную подводную лодку как своеобразный конвейер смерти: в одном отсеке душат окисью углерода, в другом хлором или парами ртути, в третьем топят в воде, в реакторном отсеке, само собой, разумеется, потчуют радиацией. С появлением первых советских атомных подводных лодок один американский адмирал так и заявил, что советские подлодки представляют опасность, в первую очередь, для своих экипажей. Вот теперь предположение американского адмирала предлагается подкрепить очагом музейного творчества.
Раньше на кораблях-героях принимали в пионеры, в комсомол. Теперь нет такого контингента. Хвастливые витрины повержены под ноги демократам и растоптаны.
В настоящее время комплектование экипажей подводных лодок осуществляется за счет контрактников. Вероятно, такой способ будет действовать и в дальнейшем. И почему бы для проверки психологической устойчивости не пропускать их через такой музей?
Капитан 1 ранга В.В. Скоробрешук, бывший командир БЧ-5 К-50, как-то поделился со мной эпизодом из своей деятельности командира БЧ-5 по комплектованию боевой части мичманским составом. В конце 70-х этот вопрос был сложно решаемым.
Где-то в степях Украины с помощью сослуживцев отыскался кандидат на старшину команды электриков. Хитроумной комбинацией организовали его прибытие из военкомата прямо в дивизию целевым назначением на К-50. Будущий подводник прибыл в экипаж в канун начала нового учебного года. Не дожидаясь оформления всех формальностей, его привлекли к участию во всех лодочных мероприятиях.
Как обычно, начало учебного года, начинается с торжественного построения всей дивизии и митинга. После «фанфар» — переход на занятия по специальности внутри прочного корпуса. По установившейся традиции, вводное занятие посвящено обзору аварий и происшествий на флоте. А какие самые значимые происшествия?
В 1967 году пожар на К-3, погибло 39 человек. В 1970 году пожар на К-8, погибло 52 подводника, лодка затонула. В 1972 году пожар на К-19, погибло 28 человек. И так далее.
Смотрю, вспоминает Владимир Васильевич, на кандидата в подводники, а он побледнел, на лбу выступила испарина, начал ртом хватать воздух, задыхаться, а дальше вообще стал невменяем, закричал: где здесь выход, выведите меня отсюда, я не хочу умирать! На этом и завершилось посвящение планируемого старшины команды в подводники.
Можно, конечно, и родственников погибших подводников время от времени приглашать в такой музей, чтобы не дать их кровоточащим ранам зарубцеваться, чтобы они еще раз пережили те страшные минуты, когда пришло извещение о гибели сына. Хорошо, если в память о погибшем могила осталась, куда можно прийти и поклониться. А если от погибшего и следов на земле не осталось? Идти в музей?
Я заведую музеем истории Севастопольского национального университета ядерной энергии и промышленности, образованного на базе Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища, известного на флотах как «Голландия». Основу музея составляет история военного училища. Мы сохранили все, что касалось истории училища и советского подводного флота. Я восстановил имена погибших выпускников Севастопольского ВВМИУ. Их памяти посвящена отдельная экспозиция. Про аварии на атомном подводном флоте мне известно практически все. Я знаю имена погибших подводников: не только выпускников родного училища, но и всего подводного флота Советского Союза за послевоенное мирное время. Я общаюсь с родственниками погибших подводников-севастопольцев. Вместе с ними мы на пожертвования выпускников «Голландии» на Мемориальном Братском кладбище в Севастополе установили памятный знак подводникам, погибшим в трагедиях на море. Но я никогда не позволю себе рассказывать моим вдовам, как я их про себя называю, про эти трагедии. Смерть на море для всех одинакова. Это уже после гибели «Курска» власть и высшее командование флота с привлечением подконтрольных СМИ и «придворных» писателей-маринистов, подводников, погибших на «Курске» и «Комсомольце», выделили в отдельное сословие подводников. Определили стоимость жизни подводников в должностных окладах, родственникам погибших выделили специальные льготы. Как будто и не исчезали в морской пучине С-80, К-129, не гибли в предсмертных конвульсиях К-8, К-219, К-429, С-189, К-159, как будто погибшие на них подводники массово оказались безродными.
Мы привычно, поучительно напоминаем, что беспамятство обходится дороже, не уточняя дороже чего, и в чем цена измеряется. Память тоже обходится в копеечку. Свечечку в церкви поставить за упокой души — плати денежку. Молебен отслужить — опять раскошеливайся, «за так» и лба не перекрестят.
Идея создания музея из корпуса подводной лодки К-19 родилась и в головах членов первого экипажа, побывавшего в 2003 году на заводе, где К-19 готовили к утилизации. Этой идеей с читателями поделился член экипажа К-19 Стрелец: «Под впечатлением от встречи с кораблем и нахлынувших воспоминаний было решено обратиться к Президенту В.В. Путину с просьбой передать АПЛ К-19 общественному фонду «100 лет подводному флоту России» для создания музея атомного подводного флота. И затраты на это мероприятие окупились бы в ближайшие 2–3 года за счет экскурсантов. Правда, верилось в благополучный исход нашего мероприятия с трудом. Так долго ждать решения от аппарата чиновников завод не мог, да и сама лодка уже сильно разукомплектована. Вероятно, надо было еще несколько лет назад обратиться по этому вопросу к нашим олигархам, в частности, к г. Абрамовичу.
А еще подумалось, ну что же мы такие непредприимчивые?! Ведь, в крайнем случае, эту субмарину, особенно ее внутреннюю начинку, можно было разрезать на мелкие фрагменты, закрепить их на красивые деревянные подставки и, сделав соответствующую надпись, продавать в качестве сувениров. Выгода во всех отношениях, думается, была бы большей, чем от брикетов металла, спрессованных мощными американскими прессами. И спрос на эти памятные сувениры был бы не только в России, тем более, после американского фильма».
Ну, первому экипажу К-19 грех жаловаться на отсутствие предприимчивости. Такую сделку осуществили с Голливудом! Ни одному экипажу советских подводных лодок не удалось так выгодно для себя растиражировать пережитую трагедию. Поистине, реклама — двигатель торговли. Вот американцы и купились. А домашние, кроме как на ордена да слова сочувствия, ни на что больше не расщедрились. А вот один процент от проката американского фильма на советскую тему, порочащего советскую атомную энергетику, это уже что-то существенное. Деньги, как известно, не пахнут. С сувенирами, правда, дело не выгорело, нужно было бы пораньше к Абрамовичу обратиться, как к человеку, олицетворяющему совесть нации.
Тем не менее, в 2008 году Благотворительный фонд первого экипажа К-19 финансировал проект по созданию на СРЗ «Нерпа» мемориала ПЛА К-19. Предполагалось воссоздать силуэт рубки, внутри которой расположится демонстрационный зал длиной 22 метра и высотой 6 метров. Обустроить его подъемномачтовыми устройствами и соответствующими приборами. Сформированную конструкцию предполагалось разрезать на транспортные секции, доставить в Москву и установить на одной из московских набережных. Что не сошлось — мне неведомо. В 2009 году восстановленное ограждение рубки К-19 установлено на СРЗ «Нерпа» (г. Снежногорск).
Правду говорят — с кем поведешься, от того и наберешься. Разговор о музее подводников и мою душу всколыхнул. Мне бы тоже хотелось, чтобы в народной памяти сохранилась история советского подводного флота. По-разному сейчас можно относиться к исчезнувшей стране Союз Советских Социалистических Республик, к правящему в ней коммунистическому режиму. Но был создан океанский атомный подводный флот, олицетворявший достижения народа. Можно сейчас как угодно охаивать советские атомоходы, представляя их как конвейер смерти подводников, можно проклинать конструкторов подводных лодок, обвиняя их в человеконенавистническом отношении к подводникам. Но атомный флот существовал, ходил в море, весь не перетонул.
За время существования подводного флота в России, Советском Союзе и опять в России, было построено свыше 1000 подводных лодок. Больше было построено только в фашистской Германии в годы второй мировой войны. Но у нас было построено 245 атомных подводных лодок, каждая из которых по водоизмещению равнялась от 5 до 35 немецких унтерботов 7-й серии.
1000-я подводная лодка, построенная на отечественных верфях по отечественным проектам, была сдана флоту в 1987 году. Это был тяжелый подводный крейсер проекта 941 класса «Тайфун» ТК-17. Почему бы не оставить его как памятник, олицетворяющий наши достижения в науке и технике, представляющий шедевр кораблестроения. Чтобы люди, далекие от моря, как пишет Черкашин, знакомые с подводными лодками только по роману Жюль Верна, побывав в утробе этого исполина, могли воочию убедиться, что и мы могли из сказки сделать быль. Можно согласиться, что этот проект лодок не является шедевром в военной области, но шедевром кораблестроения он является точно.
У меня даже кандидат в гиды на примете имеется. Я бы предложил капитана 1 ранга в отставке Валерия Владимировича Кисеева. Он 19 лет с хвостиком пробыл командиром БЧ-5 на головном ракетоносце такого же проекта, ТК-220, который сейчас носит имя «Дмитрий Донской». Столько лет пробыть командиром БЧ-5 на подводной лодке — это уникальное явление в нашем флоте. Под стать уникальному музею из уникального корабля, и был бы уникальный гид.
Экипаж К-19 начал формироваться в декабре 1957 года. По отработанной уже схеме формирование экипажей атомных подводных лодок проводилось в два приема из двух групп. В первую группу входило командование лодки и офицеры электромеханической боевой части. Эта группа в учебном центре в Обнинске должна была пройти обучение, которое состояло из двух этапов. Сначала все офицеры группы занимались теоретическим изучением ядерной энергетической установки лодки. Потом совместно с личным составом БЧ-5 проходили практическую отработку на действующем стенде ВМ-27, включающем в себя действующий реактор, турбину с линией вала и электрические сети.
Вторая группа, в которую входили все остальные специалисты, присоединялись к первой при сборе всего экипажа на заводе.
Командиров атомоходов, старших помощников и помощников командира отбирали с дизельных подводных лодок, имевших опыт службы в этих должностях.
Командир К-19 капитан 3 ранга Затеев Николай Владимирович прибыл с Черноморского флота, где командовал дизельной подводной лодкой 613 проекта.
Старший помощник командира капитан 3 ранга Ваганов Владимир Александрович был назначен на эту должность с должности командира подводной лодки «М-253» Тихоокеанского флота.
Помощник командира капитан-лейтенант Енин Владимир Николаевич был назначен с аналогичной должности большой дизельной лодки Северного флота.
Командир БЧ-5 инженер-капитан-лейтенант Панов Володар Владимирович прибыл с должности БЧ-5 дизельной лодки Б-64 Северного флота. В 1960 году из-за аварии левого реактора В.В. Панов был переведен на должность командира БЧ-5 ПЛА К-52 627А проекта. Командиром БЧ-5 К-19 был назначен Козырев Анатолий Степанович, пришедший на атомный флот с должности помощника флагманского механика бригады из Гремихи.
Командирами дивизионов движения и электротехнического на первые атомные лодки назначали специалистов по паросиловым установкам с надводных кораблей. Командир дивизиона движения Повстьев Юрий Николаевич был назначен с должности командира БЧ-5 СКР-58 Черноморского флота. Командир электротехнического дивизиона инженер-капитан-лейтенант Владимир Евгеньевич Погорелов назначен с должности командира электромонтажной группы эсминца «Осторожный».
Командиром дивизиона живучести назначался выходец из дизелистов, имевший опыт в управлении лодкой. Командирами групп электромеханической боевой части назначались молодые лейтенанты после окончания училища.
При создании атомного подводного флота глобальной проблемой стала организация подготовки специалистов по обслуживанию главной энергетической установки, основным элементом которой являлся ядерный реактор.
Подготовка первых специалистов-атомщиков для военно-морского флота была организована в Обнинске на базе атомной электростанции, которая была пущена в 1954 году. Первая в мире АЭС была мощностью 5 МВт, но никакой электроэнергии она не производила — вся ее мощность уходила на эксперименты. На базе приобретенного в Обнинске опыта проектировались и строились остальные атомные электростанции Советского Союза.
В марте 1954 года 35 выпускников первого выпуска 2-го ВВМИУ (г. Пушкин) были сразу направлены в Военно-морскую академию кораблестроения и вооружения на курсы по специальности «химическая и противоатомная защита кораблей ВМФ». В сентябре 1954 года 6 человек из этой группы: А.Я. Благовещенский, Ю.Т. Горбенко, Л.С. Григорьев, В.А. Еременко, В.С. Иванов, Г.Н. Иванов были назначены операторами ядерной энергетической установки на первые два экипажа атомных подводных лодок К-3 и К-5. Тогда полагали, что один оператор стоя сможет управлять двумя установками одновременно, и трех операторов достаточно для одной лодки. Эта «группа Жильцова» в октябре 1954 года прибыла в Обнинск и в лаборатории ФЭИ приступила к теоретическим занятиям.
К началу 1955 года теоретические занятия закончились, и операторы приступили к практической работе на АЭС. В марте сдали экзамены на допуск к самостоятельной работе в сменах. К июлю разобрались, что в каждом экипаже должно быть шесть операторов, и с курсов Академии прислали еще шесть инженеров-лейтенантов: Н.Г. Антонова, Г.Г. Миколдина, Л.В. Романенко, Н.И. Соснина, В.С. Щенникова, А.В. Филатова.
А в здании 150 полным ходом шел монтаж энергетических отсеков с установками 27ВМ — реактором с водой под давлением и 27ВТ — с жидкометаллическим реактором. С сентября 1955 года офицерскому составу БЧ-5 обоих экипажей начали читать лекции конкретно по устройству и управлению стендом 27ВМ. Наряду с лекциями в большом объеме проходила практическая подготовка экипажей на монтируемом стенде. В завершении все сдавали экзамены комиссии, возглавляемой А.П. Александровым.
К марту 1956 года монтажно-наладочные работы на стенде 27ВМ были закончены. Начали подготовку к физическому пуску реактора.
Физический пуск реактора осуществили с третьей попытки в 23 часа 17 минут 8 марта. Первый опыт эксплуатации наземного стенда показал, что для надежной эксплуатации главной энергетической установки атомной подводной лодки требуются офицеры для несения вахты в турбинном и электротехническом отсеках, а также специалист по контрольно-измерительным приборам и автоматике. Где их взять?
28 апреля 1956 года состоялся выпуск в ВВМИУ им. Ф.Э. Дзержинского. 30 лейтенантов из выпускников паросилового и электротехнического факультетов были сразу направлены в 150 отдельный дивизион опытных подводных лодок, который занимался испытанием и вводом в строй подводных лодок 615 и 617 проектов. В этот дивизион была включена и «группа Жильцова» из Обнинска. Эти лейтенанты и составили основу электромеханических боевых частей первых атомных подводных лодок К-3, К-5, К-8 и К-14. А дальше вопрос о подготовке специалистов по управлению ядерным реактором был поставлен шире, в каком училище готовить этих специалистов?
Было принято решение подготовку инженеров-механиков ядерных энергетических установок начать в недавно созданном Севастопольском ВВМИУ, носившем тогда название ВВМИУ ПП. В то время ни в одном инженерном училище не было соответствующей учебно-материальной базы для подготовки таких специалистов. А в Севастопольском училище не было вообще никакой базы, она только создавалась. Вот и было принято решение создавать ее для нового направления в развитии энергетики.
Сейчас уже невозможно выяснить, чем руководствовался начальник Севастопольского ВВМИУ М.А. Крастелев, когда под глубоким секретом поручил преподавателям кафедры двигателей внутреннего сгорания Ашоту Аракелови-чу Саркисову и Василию Сергеевичу Алешину подготовить учебный курс по теории и устройству ядерных реакторов к началу 1956/1957 учебного года.
Из хорошо успевающих курсантов 4-го курса набора 1952 года, под контролем особого отдела, была отобрана группа в тридцать человек, которым начали читать то, что подготовили Алешин и Саркисов. Добавили еще турбины и дозиметрию. Так началась подготовка специалистов для атомного подводного флота.
В связи с переходом опять на пятилетний срок обучения курсанты набора 1952 года были выпущены в феврале 1958 года. Среди них было 30 лейтенантов, в дипломах которых записано: «инженер-механик специальных энергетических установок». Это были первые дипломированные специалисты, подготовленные в системе ВМУЗ.
Как уже было отмечено, экипаж К-19 начал формироваться в 1957 году. Учебу в Обнинске начали в марте 1958 года. Костяк БЧ-5 составили выпускники 1957 года 2-го ВВМИУ (г. Пушкин): А.В. Ковальков, А.П. Ковалев, К.К. Кузьмин, В.А. Герсов, Г.В. Глушанков и выпускники ВВМИУ им. Ф.Э. Дзержинского М.В. Красичков (1957 г.) и Ю.В. Ерастов (весна 1958 г.). Все они выпускники паросилового факультета, не имеющие намеков на подводную специализацию, то есть чисто надводники. «Подводный» вклад внесли выпускники Севастопольского ВВМИУ 1958 года: весеннего — Н.П. Волков, А.В. Галюта, В.Н. Макаров и осеннего — Н.Н. Михайловский, В.П. Плющ, А.И. Литвинов.
В списках учебной группы экипажа К-19 числилось 17 командиров групп БЧ-5, некоторые по разным причинам не задержались в составе экипажа К-19.
Обучение состояло из двух этапов — теоретической части и практической отработки на стенде 27ВМ. В июне 1959 года закончили курс обучения и убыли в Северодвинск, где уже готовилась к спуску на воду К-19. Там соединились с основной командой.
Командиром БЧ-1 был назначен капитан-лейтенант Валентин Анатольевич Шабанов с должности помощника командира подводной лодки типа «М». Командир БЧ-2 Юрий Федорович Мухин пришел с дизельной ракетной лодки с крылатыми ракетами. Первоначально должности командира минно-торпедной боевой части и начальника дозиметрической службы на лодке не предусматривались. Эти обязанности должен был исполнять помощник командира. Вскоре все же была введена должность начальника химической службы. Введена была также должность начальника интендантской службы, которую занял капитан интендантской службы Иванов.
Как-то уже традиционно не складывалось на первых атомоходах с заместителями командира по политической части. Первый замполит К-19 еще в Обнинске получил звание и ушел. К моменту прибытия на завод был назначен заместителем командира по политической части капитан 2 ранга Р.А. Морошкин. Тоже не задержался, пошел на повышение. Его должность занял капитан 3 ранга Александр Иванович Шипов с дизельной лодки. Ровесник Затеева, участник боевых действий на Черном море.
Кстати, на первой атомной К-3 то же самое происходило с замполитами, у них было даже хуже. Так что говорить о большом усердии представителей партии в становлении первых экипажей атомных подводных лодок не приходится. Это удел командира и его старшего помощника, олицетворяющих законодательную и исполнительную власть на вверенном им объекте.
Экипаж К-19 не был первопроходцем в атомном флоте. Эту миссию выполнил экипаж К-3 при минимальных потерях. Как им удалось не наломать «атомных» дров, осваивая атомный котел — просто удивительно при сравнении с К-19. Вот мнение по этому поводу бывшего старшего помощника командира К-3 Л.М. Жильцова: «Говоря о заложенных с самого начала добрых традициях, нельзя не отдать должное прозорливости нашего командира. Многие часы проводя на экзаменах, а потом, находясь на пульте управления ГЭУ, Осипенко внимательно присматривался к действиям корифея атомной науки А. Александрова, прислушивался к его рассуждениям. Вывод, который он сделал для себя и сделал основополагающим для всего экипажа, в глазах военных моряков казался странным: на подводной лодке главное не вооружение, а ядерные установки, возможности и опасность которых до конца еще не выявлены.
Отсюда философия поведения экипажа на борту лодки: с атомной энергией обращаться только на Вы! Не браться за сложные операции, не отработав предварительно простые. Действовать без суеты и спешки. Не предпринимать ничего, не зная точно, какими могут быть последствия.
Этот же принцип положен в основу инструкций по управлению подводной лодкой при первых испытаниях на море. Те командиры, которые считали все эти строгости излишней перестраховкой, позднее на трагических примерах убеждались в их справедливости. Там, где личный состав обращался с новой техникой с легкостью циркового жонглера, где организация службы допускала нарушения эксплуатационных инструкций и где при испытаниях и эксплуатации ГЭУ действовали самонадеянно, неизбежно возникали аварии с тяжелыми последствиями».
В своей книге «Подводные катастрофы» Н. Мормуль приводит мнение вице-адмирала В.А. Рудакова о причине несчастий К-19: «Корабль был действительно невезучий. И, хотя о покойниках плохо говорить нельзя, во многом эта невезучестъ была обусловлена какой-то легкостью в отношении к любому делу со стороны командира, покойного Коли Затеева».
Позднее Владимир Андреевич, после появления американского фильма о К-19 в одном своем интервью боле резко охарактеризовал Затеева: «Затеев — через чур решительный командир, даже легкомысленный. Не очень вникал, в отличие от Осипенко, в существо процессов, которые происходят в реакторе».
По правде сказать, в отличие от Осипенко, Затееву нужно было осваивать не только реактор, но и ракетное оружие, которое, в отличие от торпед, на флоте было новым делом. Для этого ему приходилось проводить много времени на полигоне Капустин Яр.
Из всех процессов, происходящих в реакторе, Затееву твердо нужно было знать одно — ядерный реактор никогда, ни при каких обстоятельствах, не может взорваться подобно атомной бомбе. Этот вопрос волнует всех, кто начинает знакомиться с физикой реактора. Ответ на такой вопрос Затеев мог получить весьма квалифицированный — от самого Александрова еще во время учебы в Обнинске.
Затеев как командир подводной лодки с ядерной энергетической установкой обязан был усвоить жизненно важное для всего экипажа правило обращения с невидимой опасностью — радиацией. Радиация на подводной лодке в море не является уделом только спецтрюмных. Это правило прекрасно усвоил командир К-3 Л.Г. Осипенко. Вот что по этому поводу пишет Л. Жильцов: «Командиром он чувствовал себя и в критических ситуациях. Однажды на лодке отвернулась дренажная пробка. Нужно было завернуть ее ключом, что по силам каждому. Однако находиться в трюме у реактора можно было не более одной-двух минут, чтобы не получить опасную дозу радиации. Этого времени хватает только, чтобы спуститься в трюм и начать крутить пробку. Осипенко решил использовать для выполнения этой операции весь офицерский состав, независимо от боевых частей. И сам первый полез в зараженный отсек».
Лезть командиру в реакторный отсек и крутить гайки — не только не обязательно, но и противопоказано. Разве что для вдохновения нерешительных. А вот раздробить индивидуальные дозы на более мелкие — это уже прямая обязанность командования лодки. Если сложить индивидуальные дозы, полученные спецтрюмными при аварии, и разделить на количество людей в дивизионе движения, включая офицеров, то смертельных доз не получил бы никто. Вот такая грустная арифметика.
Кажется странным, что никто из членов экипажа К-19 в своих воспоминаниях ни словом не обмолвился о такой знаковой фигуре любого корабля как старший помощник командира. Старшим помощником на К-19 был капитан 3 ранга Ваганов Владимир Александрович, назначенный на эту должность с должности командира подводной лодки М-253. Это было явно ошибочное решение кадровых органов. Владимир Александрович уже прошел должность помощника на С-154, с психологией старпома уже расстался. Он уже почувствовал вкус командирской власти, и заниматься черновой старпомовской работой в такой сложный период как строительство лодки ему было в тягость. Он примерял по себе уже мостик. И все беды К-19, выпавшие на ее долю с самого рождения — это блеклая работа старшего помощника командира по сколачиванию экипажа, созданию элементарной организации. В любом случившемся происшествии на К-19 просматривается отсутствие старпомовской работы. Все повседневные заботы были свалены на помощника командира Енина, который постоянно замещал старпома, при этом исполнял еще и штатные обязанности и помощника командира, и минера. Всем членам экипажа Енин запомнился обаятельным морским офицером, как говорится «своим в доску», одним словом — хороший человек. Но на флоте должности «хороший человек» нет.
Интересными наблюдениями по старпомовской деятельности поделился бывший врач Б-64 Игорь Аркадьевич Мазюк, назначенный врачом на строящуюся ИЛА К-8. Пока «восьмерка» строилась, ему пришлось заменять врача на К-3, принимая участие в ее госиспытаниях. Так что имел возможность понаблюдать за деятельностью командира К-3 Л.Е. Осипенко и тесно взаимодействовать со старшим помощником Л.М. Жильцовым: «Что такое хороший старпом на подводной лодке, меня научил на Б-64 Анатолий Иванович Павлов (потом первый старпом на ПЛА К-21. — В.Б.^). Это, прежде всего, личность, не допускающая возражений и пространных рассуждений. Во-вторых, это реальная исполнительная власть во всех без исключения вопросах службы, быта и решения личных вопросов членов экипажа. Нельзя даже теоретически придумать какой-нибудь вопрос, который бы взялся решать отдельно командир подводной лодки без предварительной реакции старшего помощника.
А.И. Павлов и Л.М. Жильцов «были сделаны по одной колодке». Оба были великолепно эрудированы, прекрасно знали русскую и зарубежную литературу, разбирались в живописи и музыке. Этот культурный багаж не мешал им свирепо наводить уставной порядок на лодке… иногда с применением неформальной лексики и строгих взысканий. Они хорошо понимали, что цель оправдывает средства. Действовали законно, но чрезвычайно жестко».
А.И. Павлов был первым старшим помощником на К-21, где командиром был В.Н. Чернавин. Вызывает восхищение удачное решение кадровых органов в подборе тандема «командир — старший помощник» на ПЛА К-3 и К-21. Впоследствии командиры и старшие помощники этих лодок стали адмиралами и Героями Советского Союза. В этом отношении К-19 не повезло.
В печально известном последнем походе в составе экипажа принимали участие 138 человек.
— командир — капитан 2 ранга Затеев Николай Владимирович;
— старший помощник командира капитан 3 ранга Ваганов Владимир Александрович находился в отпуске. Вместо него дублером старшего помощника в поход пошел капитан 3 ранга Кузнецов Георгий Анатольевич — старший помощник командира 184 экипажа;
— заместитель командира по политической части — капитан 3 ранга Шипов Александр Иванович;
— помощник командира — капитан-лейтенант Енин Владимир Николаевич;
— командир БЧ-1 — капитан-лейтенант Шабанов Валентин Анатольевич;
— командир электронавигационной группы — старший лейтенант Сергеев Вадим Львович;
— командир БЧ-2 — капитан-лейтенант Мухин Юрий Федорович;
— командир группы систем управления БЧ-2 лейтенант Богацкий Глеб Сергеевич перед походом слег в госпиталь. Вместо него в поход пошел лейтенант Ильин Анатолий Семенович из другого экипажа;
— командир БЧ-4, РТС — старший лейтенант Лермонтов Роберт Алексеевич;
— начальник медицинской службы капитан медицинской службы Вадю-нин Иван Степанович по семейным обстоятельствам не смог участвовать в походе. Его заменил врач с ПЛА К-14 майор медицинской службы Косач Виктор Адамович;
— начальник химической службы лейтенант Улищенко Анатолий Николаевич находился в отпуске. Вместо него в поход пошел старший лейтенант Вахромеев Николай Николаевич;
— начальник интендантской службы капитан Иванов Виктор Александрович был в отпуске. Его отсутствие во время похода на боевую готовность лодки не оказало существенного влияния;
— командир БЧ-5 — инженер-капитан 3 ранга Козырев Анатолий Степанович;
— командир дивизиона движения — инженер-капитан-лейтенант Повстьев Юрий Николаевич;
— командиры групп дистанционного управления — КГДУ: старшие инженеры-лейтенанты Ковальков Виталий Аввакумович, Кузьмин Анатолий Константинович, Ковалев Анатолий Прохорович, Ерастов Юрий Васильевич, Герсов Владимир Александрович, инженер-капитан-лейтенант Красичков Михаил Викторович. Дублеры КГДУ — инженеры-лейтенанты Корнилов Борис Александрович и Филин Юрий Павлович со 184-го экипажа. Старшие инженеры-лейтенанты Плющ Владимир Петрович и Кузьмин А.В. находились в отпуске. М.В. Красичков уже был назначен командиром дивизиона живучести К-19, но в поход пошел в должности КГДУ, так как еще не был допущен к исполнению обязанностей командира дивизиона. В походе исполнял обязанности командира реакторного отсека вместо отсутствующего Плюща;
— командиры групп КИПиА: старшие инженеры-лейтенанты Волков Николай Петрович и Михайловский Николай Николаевич. Старший инженер-лейтенант Галюта Андрей Васильевич находился в отпуске. Его заменил старший инженер-лейтенант Зеленцов Игорь Григорьевич с К-40;
— командир турбинной группы — старший инженер-лейтенант Глушанков Г еннадий Викторович;
— командир электротехнического дивизиона — инженер-капитан-лейтенант Погорелов Владимир Евгеньевич;
— командиры электротехнических групп: инженер-лейтенант Васильев Александр Михайлович и старший инженер-лейтенант Прокофьев Владимир Петрович со 184 экипажа, старший инженер-лейтенант Макаров Владимир Николаевич находился в отпуске;
— командир дивизиона живучести — инженер-капитан-лейтенант Калинцев Виктор Сергеевич с К-14.
Дублером командира в поход пошел командир К-14 капитан 2 ранга Першин Владимир Федорович.
В походе участвовали прикомандированные офицеры: посредник от штаба флота капитан 2 ранга Архипов Василий Александрович, представитель политуправления капитан 2 ранга Андреев Николай Петрович и представитель ракетного отдела майор технической службы корабельного состава Жамов Владимир Петрович.
Планировалось участие в походе начальника электромеханической службы бригады инженера-капитана 2 ранга М.М. Будаева, да заболел он перед выходом. Кто знает, как развивались бы события на лодке, будь на борту флагмех.
Всего в походе участвовало 33 офицера.
Сверхсрочнослужащие:
— старшина команды рулевых-сигналыциков мичман Кисенко Николай Степанович;
— старшина команды торпедистов мичман Неживой Николай Филиппович;
— старшина команды радиотелеграфистов мичман Корнюшкин Николай Иванович;
— старшина команды коков мичман Иванников Михаил Сергеевич;
— старшина команды турбинистов мичман Фатеев Александр Алексеевич;
— старшина команды мотористов мичман Орлов Игорь Васильевич.
Моряки срочной службы. В походе участвовало 99 человек личного состава срочной службы. Назовем поименно команду спецтрюмных машинистов.
— старшина команды главный старшина Рыжиков Борис Иванович;
— командир отделения спецтрюмных машинистов старшина 1 — й статьи Ор-дочкин Юрий Викторович;
— старший спецтрюмный машинист старшина 2-й статьи Кашенков Евгений Федорович;
— спецтрюмный машинист старший матрос Савкин Николай Алексеевич;
— спецтрюмный машинист старший матрос Пеньков Семен Васильевич;
— спецтрюмный машинист матрос Старков Г еннадий Андреевич;
— спецтрюмный машинист матрос Харитонов Валерий Константинович.
Спецтрюмный машинист матрос Иванов Анатолий Макарович в походе не участвовал — находился в отпуске. Рыжиков, Ордочкин и Кашенков служили по последнему году. Старков и Харитонов были учениками спецтрюмных машинистов — прибыли из учебного отряда перед самим походом.
Эта команда и приняла на себя радиационный удар.
Радиация не является явлением, появившимся на Земле в результате человеческой деятельности. Радиационный фон на Земле существует миллионы лет. Приходит радиация из космоса, от Солнца, создает радиационный фон, ставший для нас естественным и настолько нам привычным и необходимым, что без него мы уже не можем существовать и развиваться.
Эксперименты показали тесную взаимосвязь процессов жизнедеятельности и влияющего иоизирующего излучения. При низком радиационном естественном фоне проявляется синдром дефицита облучения. Радиационный фон является стимулятором деления клеток, и, следовательно, процессов роста, обновления и восстановления тканей, одним из механизмов поддержания структурного гомеостаза.
В естественный радиационный фон, кроме космических лучей, весомый вклад вносит радиационный фон Земли. В природе существуют вещества, у которых ядра некоторых атомов являются неустойчивыми и способными к самопроизвольному превращению — распаду. Это явление называется радиоактивностью. Процесс этот сопровождается выходом ионизирующего излучения, которое называется радиацией. Радиация — это излучение и перенос энергии.
Пока процесс самопроизвольного распада был естественным — людей он не волновал. Но любознательность завела человека вглубь атома, из ядра которого он сумел извлечь необузданную энергию. А вместе с энергией получил и губительную для себя радиацию. Так природа отмстила человеку за его любопытство.
Дело зашло так далеко, что человек уже не сможет расстаться с атомной энергией. Радиация остается непременным спутником атомной энергии. Поэтому человеку необходимо знать о ней как можно больше, чтобы уметь защитить себя от ее воздействия. И самое главное, объективно оценивать исходящую от нее угрозу.
Термином «радиация» объединены различные виды ионизирующего излучения.
Альфа-излучение — тяжелые положительно заряженные частицы, представляющие собой ядро гелия. В воздухе проходят не более пары сантиметров, задерживаются эпидермисом — внешним омертвевшим слоем кожи. Однако, если вещества, испускающие альфа-излучение, попадают внутрь организма, они выбрасывают всю свою энергию в окружающие клетки внутренних органов, которые в отличие от кожи, не защищены эпидермисом. Альфа-частицы обладают самой низкой проникающей способностью, но обладают очень высокой ионизирующей способностью. Органы дыхания от альфа-излучения могут быть защищены респиратором.
Бета-излучение — это поток электронов. Обладает большей проникающей способностью, чем альфа-частицы, может быть задержано обычной одеждой, проникает лишь в верхние слои кожи. Для защиты органов дыхания требуется изолирующий противогаз. Большие дозы бета-излучения могут вызвать лучевые ожоги кожи и привести к лучевой болезни.
Гамма-излучение — это электромагнитная волновая энергия. Обладает существенной проникающей способностью, ионизирующая способность ниже, чем у альфа- и бета-излучения.
Нейтронное излучение — это поток нейтронов. Само по себе не является ионизирующим излучением, но, сталкиваясь с другим ядром, может активировать его, косвенно вызвав ионизирующее излучение. Образуется при взрыве атомной бомбы и в процессе выработки ядерной энергии.
Сама по себе «радиация» не является измеряемой величиной. Существуют различные единицы для измерения различных видов излучений, а также загрязнений.
Облучение, загрязнение, активность, доза, мощность дозы, рентген, бэр, беккерель, кюри, зиверт, грей, рад — не так просто разобраться в этих терминах, которые нам приходится часто слышать. На самом деле всего несколько единиц необходимо для того, чтобы определить характеристику излучения. Некоторые единицы обозначают одно и то же, просто есть старые единицы измерения, которые стали внесистемными, и новые, которые были введены новыми конвенциями.
Воздействие радиации на человека называется облучением. Наличие радиоактивных веществ на грунте, поверхностях помещений, оборудовании называется загрязнением. Степень загрязнения определяется их активностью.
Радиоактивность объекта измеряется числом распадов ядер атомов в нем за единицу времени. Один распад за одну секунду называется беккерель -1 Бк = 1 распад/с. Старая единица активности называлась кюри и равнялась 3,7 млрд распадов или беккерелей. Это огромная величина. Активность воды 1-го контура при нормальной работе реактора составляла порядка 10'5 Ки.
Для описания воздействия радиации на конкретный объект, в том числе на живой организм, используют другие единицы. Воздествие радиации зависит, прежде всего, от переданной облучаемому объекту и поглощенной в нем энергии. Количество энергии, поглощенной в результате облучения в единице массы, называется поглощенной дозой. Измеряется в греях. Один грей равен одному джоулю энергии поглощенной в одном килограмме массы: 1 Гр = 1 Дж/кг.
Прямой связи между активностью (в беккерелях) и поглощенной дозой в греях нет, потому что количество энергии, переданной облучаемому объекту, зависит от конкретного типа радиоактивности. Для измерения воздействия радиации на организм человека требуется другая единица, потому что при равной поглощенной дозе радиации различные ее типы причиняют различные по серьезности повреждения живым тканям. Относительно тяжелые и сильно ионизирующие альфа-частицы быстрее теряют энергию на своем пути, передавая ее тканям, и поэтому вреднее для человека, чем более легкие электроны бета-излучения или гамма-излучения.
Степень биологического риска, создаваемого различными видами излучения, может быть рассчитана путем умножения поглощенной дозы в греях на взвешивающий коэффициент или, по другому, усредненный коэффициент относительной биологической эффективности — ОБЭ. Полученная величина называется эквивалентной дозой и измеряется в зивертах. 1 Зв = К х 1 Гр.
Для бета- и гамма-излучений К = 1; 13в=1Гр.
Для тепловых нейтронов К = 2–3; для быстрых нейтронов и протонов К = 10.
Для альфа-излучения К = 20, то есть, 1 грей альфа-излучений по своей биологической эффективности равен 20 греям гамма-излучения.
У большинства населения на слуху выражения: рентген, рад, бэр. Какая связь этих единиц с греями и зивертами?
Рентген — это внесистемная единица экспозиционной дозы, которая, собственно, ни о чем не говорит. В рентгенах раньше измеряли дозы облучения рентгеновскими лучами, которые не соответствуют реальной радиации. Рентгеном оценивается степень ионизации воздуха из-за воздействия радиации, и равен он величине 2х 109 пар ионов в 1 см3. Для гамма-излучений: 1 Гр = 1 Зв = 100 Р.
Раньше для поглощенной дозы пользовались единицей рад — аббревиатура от английского: radiation absorbed dose. Для гамма-излучений 1 Гр = 100 рад.
Для оценки эквивалентной дозы существовала единица бэр — биологический эквивалент рентгена. Для гамма-излучения 1 Зв = 100 бэр.
Угроза от радиоактивного излучения протекает по двум основным каналам. Есть внешнее облучение — когда человек находится вблизи источника радиоактивных излучений или на территории, загрязненной радиоактивными веществами. Защита — или уйти с этого места, пока не произойдет естественное снижение радиоактивности, либо сделать дезактивацию, либо вообще не связываться с ядерным реактором.
Внутренний вид облучения — когда человек вдыхает загрязненный воздух или потребляет продукты, загрязненные радиоактивными веществами. Искусственная радиоактивность, попавшая в организм человека, будет снижаться на основе самопроизвольного распада. Кроме того, радиоактивные вещества будут выводиться путем экскреции, то есть при посещении туалета. Большинство радиоактивных веществ удаляются из организма быстро. Но существуют определенные элементы, которые проникают в какой-нибудь конкретный орган и пытаются там остаться.
Степень воздействия ионизирующего излучения на организм человека, его реакция зависит от дозы излучения, ее мощности, плотности ионизирующего излучения, вида облучения, продолжительности воздействия, индивидуальной чувствительности, психофизиологического состояния организма. Под влиянием ИИ в живой ткани в результате поглощения энергии могут происходить сложные физические и биологические процессы. Ионизация и возбуждение тканей приводят к разрыву молекулярных связей и изменению химической структуры различных соединений, механизма деления клеток, хромосомного аппарата, блокированию процессов обновления и дифференцирования клеток. Указанные изменения на клеточном уровне могут приводить к нарушениям функций отдельных органов и межорганных связей, нарушению нормальной жизнедеятельности всего организма и к его гибели.
Облучение людей ИИ может привести к различным последствиям:
— соматические эффекты — проявляются в виде острой и хронической лучевой болезни всего организма или в виде локальных лучевых повреждений;
— стохастические реакции относятся к отдаленным повреждениям в виде сокращения продолжительности жизни, злокачественных изменений кровеобразующих клеток (лейкоз), опухоли различных органов и клеток;
— генетические эффекты проявляются в последующих поколениях в виде генных мутаций как результат действия облучения на половые клетки при уровнях дозы, не опасных данному индивиду.
Лучевая болезнь — реакция организма на опасный для здоровья уровень ионизирующего излучения. Ионизация является причиной образования в клетках свободных радикалов — малостабильных молекул или ионов. Они разрушают макромолекулы — белки и нуклеиновые кислоты. В результате возможны:
— гибель клеток;
— образование злокачественных опухолей (раковых);
— мутагенез — изменение наследственного материала.
По поводу злокачественных опухолей и мутагенеза пока не все так однозначно. Науке пока неизвестен механизм злокачественного перерождения тканей от внешних источников. Так же не обнаружено генных мутаций у детей 78 000 японцев, подвергнувшихся облучению при атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки.
Первые клинические проявления лучевой болезни, которые распознаются медициной, наступают при разовом облучении в 250 милизивертов или 25 рентген.
Острая лучевая болезнь — ОЛБ, заболевание, возникшее при внешнем, относительно равномерном облучении в дозе более 1 Гр (100 рад) в течение короткого времени.
В зависимости от дозы облучения выделяются 5 клинических форм ОЛБ:
1. Костно-мозговая — 1… 10 Гр (100… 1000 Р);
2. Кишечная — 10…20 Гр (1000…2000 Р);
3. Токсемическая (сосудистая) — 20…80 Гр (2000…8000 Р);
4. Церебральная — 80… 100 Гр, обозначается как молниеносная или острейшая лучевая болезнь;
5. Смерть под лучом — более 120 Гр.
Костно-мозговая форма ОЛБ в зависимости от дозы облучения имеет периоды и степени тяжести:
I степень — легкая: 1…2 Зв (100..200 Р). Единовременная доза не вызывает каких-либо заметных симптомов. Прогноз абсолютно благоприятный;
II степень — среднетяжелая: 2…4 Зв (200…400 Р). Через 2 часа может вызвать сильную тошноту, головную боль, рвоту. Прогноз относительно благоприятный;
III степень — тяжелая: 4…6 Зв (400…600 Р). 400 Р — угроза для жизни, 500 Р — высокая вероятность смерти, 600 Р — без интенсивного медицинского лечения смерть. Симптомы: головная боль, слабость, покраснение лица, через полчаса — многократная рвота. Прогноз сомнительный;
IV степень — крайне тяжелая: свыше 6 Зв (600 Р). Прогноз неблагоприятный. Мало шансов прожить даже несколько недель.
При дозе в 1000 Р слизистые оболочки внутренних органов будут настолько поражены, что восстановление будет уже невозможно. Пожарные в Чернобыле получили по 1200…1600 Р.
При протекании ОЛБ отмечены периоды: первичной реакции, мнимого благополучия, разгара и восстановления, если повезет.
Обычному человеку такие дозы негде получить, если нет ядерной войны. В мирные дни такое облучение может получить персонал ядерно-технических установок при авариях.
За всю историю отечественной атомной промышленности произошло более 150 радиационных аварий, в результате которых у 456 человек развилась острая лучевая болезнь. 53 человека из них умерли в течение 100 дней после облучения.
Во время аварий корабельных ядерных энергетических установок и ликвидации их последствий повышенному облучению подверглось свыше 1000 человек. У 193 из них отмечена острая лучевая болезнь различной степени тяжести. У 12 пострадавших с крайне тяжелой степенью тяжести наступил смертельный исход. 10 человек погибли от травм, несовместимых с жизнью, полученных при тепловом взрыве реактора на ПЛА К-431. Кроме того, в результате инцидентов при проведении опасных в радиационном отношении работ повышенному облучению подверглось 26 человек, у 8 из них развились острые радиационные поражения.
Оказание медицинской помощи в необходимом объеме осуществлялось на различных этапах медицинской эвакуации. В большинстве аварийных ситуаций первым этапом помощи пострадавшим являлся пост медицинской помощи корабля.
Первыми пациентами по радиационной линии было командование БЧ-5 подводной лодки К-3 в составе командира БЧ-5 Б.П. Акулова, командиров дивизионов В.А. Рудакова, В.К. Лучникова, Р.А. Тимофеева и «примкнувших» к ним начхима А. Шишкова и врача И. Мазюка. В июле 1958 года начались госиспытания К-3. Через трое суток потекли парогенераторы на левом реакторе, к тому же вышел из строя ГЦН — главный циркуляционный насос. Начались поиски текущей секции парогенератора. Работы в реакторном отсеке обеспечивали начальник химслужбы лодки и доктор. По прибытии на завод вся группа работающих в реакторном отсеке при прохождении дозконтроля оказалась «грязной». Одежда была конфискована, а ее владельцев отправили на санобработку. Мылись до изнеможения, но уровни заражения тел снижались незначительно.
Переодели их в чистое белье и отправили на плавбазу «Владимир Егоров» под медицинское наблюдение. Дозы облучения не превышали 50…75 рад. Тошноты не было, в анализах крови в течение трех дней и через неделю не зафиксировано существенных изменений. Было лишь небольшое шелушение кожи на открытых участках тела и легкое раздражение слизистых оболочек глаз. Всех предупредили о неразглашении произошедшего. На этом инцидент завершился, и продолжили испытания.
Первая зафиксированная авария ядерной энергетической установки произошла 13 октября 1960 года на ПЛА К-8. С технической стороны эта авария выглядит весьма непонятной. Достоверно известно, что началась она как течь 1-го контура в парогенератор. Течь была большая и столь стремительно развивалась, что не успели вовремя отсечь ресиверные баллоны системы ГВД от компенсаторов объема, и газ гелий через разрыв в трубопроводе вышел вместе с паром в атмосферу отсека. Естественно, по неопытности были загазованы все отсеки лодки. После всплытия начали вентиляцию отсеков с помощью дизель-генераторов. Как подпитывали 1-й контур — до сих пор остается тайной. Утверждение, что в штатной системе подпитки была заводская заглушка, не может быть принято однозначно. Невозможно запустить в эксплуатацию 1-й контур, не проверив работоспособность системы подпитки.
Медицинские аспекты этой аварии осветил бывший врач К-8 И.А. Мазюк. Сейчас трудно поверить, что в начальный период первые атомоходы оказались «на задворках» Северного флота. Ни одна служба не была подготовлена, чтобы взять на довольствие атомные лодки и их экипажи. Даже медицинская, что кажется весьма негуманным для такой службы. И, тем не менее, это так.
В борьбе с аварией на К-8 принимало участие 15 человек личного состава дивизиона движения во главе с командиром дивизиона Л.Б. Никитиным. Вскоре у 13 из них наблюдалась тошнота и рвота, что свидетельствовало о начале первичной реакции лучевой болезни. Им было выдано радиозащитное средство РС-1 (цистамин гидрохлорид).
Об аварии сделали донесение в адрес штаба 206 бригады. Ответа и рекомендаций не было. Никто не пришел на помощь, чтобы подменить облученных подводников. Более семи часов К-8 на дизелях добиралась до базы. В базе для расхолаживания реакторов К-8 прибыл экипаж К-5.
После дозиметрического контроля службы радиационной безопасности, весь экипаж К-8 был направлен на санобработку. Группу Никитина несколько раз подвергали помывке, немилосердно скребя кожу, но допустимого уровня радиационной чистоты не удалось достичь. В то время еще не понимали, что приборы регистрировали не поверхностное загрязнение, а уровень радиации от тела, обусловленный инкорпорированными радионуклидами, то есть попавшими внутрь клеток организма.
После завершения санобработки вся группа была направлена в санитарную часть плавбазы «Владимир Егоров». Начальник медслужбы А.С. Белов и лодочные врачи: И.Н. Блажков с К-5, В.А. Косач с К-14, И.А. Мазюк с К-8 развернули боевой лазарет и начали обследование больных. Скромные возможности санчасти плавбазы не позволяли произвести полное лабораторное исследование крови. На просьбу врачей вызвать медицинское усиление из медслужбы флота командир 206 бригады А.И. Сорокин не отреагировал. Вероятно, надеялся скрыть происшествие. Тем более что на третий день состояние больных улучшилось. Сорокин встретился с ними, призвал к продолжению службы и посоветовал не распространяться о случившемся.
На четвертые сутки в Лице появился сотрудник военно-медицинской академии В.Г. Чвырев, который, разобравшись в обстановке, убедил Сорокина в серьезности положения и необходимости госпитализации больных для квалифицированного обследования.
Начальником медицинской службы Северного флота был генерал-майор м/с Иван Тимофеевич Ципичев, хороший администратор, но обладавший не свойственным медикам пещерным хамством. 206 бригада подчинялась Москве. Естественно, и медицинское наблюдение за экипажами атомоходов осуществляла медицинская служба ВМФ. Но Москва далеко, а больные рядом и нуждаются в помощи. Испытывая личную неприязнь к начальнику медслужбы ВМФ генерал-майору м/с Е.М. Иванову, Ципичев бурно прореагировал на просьбу атомщиков о госпитализации облученных. Однако дал команду начальнику госпиталя в Полярном развернуть в госпитале нештатное специализированное отделение на 15 человек и быть готовым через 10 часов принять спецконтингент. Начальником отделения был назначен С.Н. Соколов. Через полгода отделение приобрело статус штатного, и стало работать на подводников-атомщиков. Вот так, с криком и матом на флоте родилось спецотделение, жизненно важное для экипажей атомоходов.
Через пару дней в госпитале появился представитель особого отдела и дал указание начальнику госпиталя по обеспечению режима секретности, особенно по вопросам ведения медицинской документации. Истории болезни приказано было засекретить и хранить в сейфе начальника госпиталя. И в дальнейшем все, что было связано с облучением личного состава, держалось в секрете. Сейчас такое решение многими «прогрессивными силами» гневно осуждается. А я считаю, что такое решение было оправдано. Радиофобия — страшная вещь, которая парализует силу воли. Одно дело теоретически представлять формы лучевой болезни, и другое — знакомиться с ними на конкретных примерах. Из своего опыта работ в зоне радиационной опасности знаю, что чем меньше знаешь примеров опасности, тем уверенней себя чувствуешь в сложной обстановке. Я всегда доверял медикам и химикам, обеспечивающим работы, и знал, что у них нет каких-то тайных оснований скрывать от меня истинную радиационную обстановку.
Обследование и лечение первых облученных продолжалось почти два месяца. У 10 человек был поставлен диагноз лучевая болезнь 1–2 степени. Ориентировочные дозы, соответствующие клиническим проявлениям, составили 150…200 рад. 12 человек были отстранены от работы с РВ и ИИ, в том числе и Л.Б. Никитин. Однако всю свою дальнейшую службу Леонард Борисович Никитин связал с атомными подводными лодками и закончил ее в звании контрадмирала и в должности начальника ЭМС 1 — й флотилии за несколько недель до гибели «Комсомольца».
В дальнйшем в пунктах постоянного базирования на флотах оставались лица, получившие острое переоблучение. Все пострадавшие с ОЛБ I–IV степени отправлялись в 1-й ВМГ.
Завершающим и основным этапом диагностики радиационных поражений и оказания специализированной медицинской помощи являлся 1-й Военноморской госпиталь. Здесь в условиях стационара анализировались обстоятельства облучения личного состава, уточнялись действовавшие радиационные факторы и индивидуальные поглощенные дозы, проводилась дозиметрия внутреннего облучения.
Лечение носило комплексный характер. Включало в себя медикаментозную терапию, трансфузии крови и костного мозга, режим, питание, физиотерапевтические процедуры, лечебную гимнастику. Для переливания крови и пересадки костного мозга было использовано 1200 литров крови и привлечено более 3000 доноров. Больные с ОЛБ III–IV степени находились на постельном режиме до 60 суток.
Для закрепления результатов лечения все больные с ОЛБ направлялись в восстановительный период в санатории и дома отдыха МО СССР. Некоторые из пострадавших проходили санаторно-курортное лечение неоднократно.
В статье генерала-майора м/с Г. Шараевского, полковника м/с А. Беликова, полковника м/с О. Петрова, полковника м/с И. Лисовского «Радиологические и радиоэкологические последствия аварий кораблей с АЭУ» приводятся данные по четырем радиационным авариям:
Радиационные аварии происходили и на других лодках: в 1985 году на К-175 и К-314, в 1989 году на К-192. Личный состав подвергся, конечно, переоблучению, однако до острой лучевой болезни дело не дошло.
Наверное, целесообразно будет сравнить «радиационные» дела военно-морского флота с аналогичными мероприятиями, проведенными на Чернобыльской АЭС. Общее число пострадавших 26 апреля 1986 года составило 203 человека, из которых в специализированном стационаре со вторых суток лечилось 115:
Медицинская помощь, оказанная пострадавшим при радиационных авариях на атомных подводных лодках, эвакуированных в 1-й ВМГ, по срокам госпитализации, объему и качеству лечебно-диагностических мероприятий, организации медицинского обеспечения в целом качественно не уступала соответствующим мероприятиям при аварии на Чернобыльской АЭС, проведенным Министерством здравоохранения СССР.
Теперь, когда уважаемые читатели получили представление о дозах облучения и мероприятиях, проводимых на флоте, по лечению облученных, ознакомимся, насколько это возможно в настоящее время, с медицинскими аспектами аварии 4 июля 1961 года.
Надеюсь, что вдумчивые читатели убедились в том, что опасность этой аварии крылась не в ядерном или, в лучшем случае, тепловом взрыве, как это пытаются представить нам некоторые писатели и журналисты после просмотра американского кинофильма. Эта авария не несла угрозы ни народам Скандинавии или Великобритании, ни даже норвежскому метерологическому посту на острове Ян-Майен, который пытаются представить американской военно-морской базой.
Ядерная авария представляла опасность для личного состава экипажа и, в первую очередь, для тех, кто работал в реакторном отсеке. Опасность была незримой — у радиации нет ни запаха, ни цвета, ни вкуса. Ее величину невозможно было в лодочных условиях определить, так как дозиметрические приборы по всем ветвям контроля зашкаливали.
Если сравнить последствия двух аварий — на К-19 и на К-431 в Чажме — в радиационном плане, то видим, что на К-19 пострадавших было гораздо больше, чем при взрыве реактора в Чажме, не учитывая, что там 10 человек погибли от травм. Связано это с местом развития аварии. Взрыв в Чажме произошел, можно сказать, на открытом воздухе, при небольшом скоплении народа. Если не было острой необходимости в присутствии, то и удалиться можно было от очага заражения, попросту сказать, убежать.
Авария на К-19 протекала в замкнутом объеме, а это имеет очень большое значение. Несмотря на то, что в 1-м контуре в качестве теплоносителя применяется вода высокой чистоты, в ней имеется незначительная концентрация солей. Пройдя через реактор, они облучаются нейтронами и становятся радиоактивными. При выходе из 1-го контура, вследствие его разгерметизации, вода при атмосферном давлении испаряется, образуя в воздухе отсека высокие концентрации радиоактивных аэрозолей. Вместе с водой из 1-го контура выходят так называемые радиоактивные благородные газы. Имея короткий промежуток жизни, они распадаются, создавая в замкнутом пространстве отсека сферу с очень высокими уровнями гамма-излучения, облучающую находящихся людей со всех сторон. Непродуманное решение откачать воду 1-го контура из трюма реакторного отсека через осушительную магистраль привело к ухудшению радиационной обстаноки по всей лодке. Настоящий радиационный удар получил личный состав, находящийся в реакторном отсеке, при подаче холодной воды в реактор через нештатную систему проливки, которую с таким трудом создавали.
Лодочный врач В.А. Косач уже имел опыт обращения с облученным контингентом в госпитале в Полярном. Принимал ли он какие-то меры по облегчению тяжести облучения — неизвестно. Зато известно, что по распоряжению командира лодки всему личному составу выдали по сто граммов спирта. Да, действительно, тогда существовало такое поверье (от которого и теперь никто не собирается отказываться), что алкоголь оказывает благотворное влияние на организм при облучении. Я еще в курсантские годы слышал байку, как какой-то капитан 3 ранга хлопнул стакан спирта, пошел в реакторный отсек и ему хоть бы что. Только позже у меня возник вопрос: а что, собственно, капитану 3 ранга одному делать в отсеке после стакана спирта? По поводу приема алкоголя при облучении даже теорию подвели: алкоголь в крови снижает концентрацию кислорода. Кислород в крови является источником свободных радикалов, которые образуются при воздействии ионизирующего излучения и являются основным поражающим фактором при облучении. Любое снижение физической активности, и лучше всего — сон, приводит к снижению тяжести радиационного поражения. А прием алкоголя, наоборот, повышает активность, на подвиги тянет. Вот, по-видимому, спирт и помогал повысить моральное состояние — побороть страх перед невидимой радиацией.
О том, что уровень радиации высокий — знали, но с трудом себе представляли ее последствия. Она проявила себя сразу после того, как в реакторном отсеке потушили «пожар» с голубым пламенем. Буквально через полчаса у пострадавших началась неукротимая рвота.
Первое естественное действие при попадании под облучение — покинуть очаг поражения. Но как это сделать на подводной лодке в море — кругом вода. И с реакторами еще не все закончили — второй тоже требовал внимания. Спасение появилось в виде силуэта дизельной подводной лодки. На зов о помощи откликнулся командир С-270 Ж. Свербилов. В 16 часов наиболее пострадавшие были переведены на дизельную лодку. Остальной личный состав находился на лодке, требовалось расхолодить действующий реактор. Командир Затеев через дизельную лодку вел сложные переговоры с командованием по вопросу дальнейших действий. Берег молчал. В 3 часа ночи остальной личный состав по приказанию Затеева перешел на вторую подошедшую дизельную лодку С-159. В 5 часов 5 июля получили радиограмму: К-19 сдать под охрану подводной лодке С-268, а лодкам С-270 и С-159 с экипажем К-19 следовать максимальным ходом в базу. Навстречу лодкам были посланы два эсминца — «Бывалый» и «Оживленный». На «Оживленном» была группа врачей. Он снимал подводников с С-270, «Бывалый» — с С-159.
Как вспоминал Красичков, когда он перешел на С-270, встретился с однокашником А. Феоктистовым, командиром БЧ-5 лодки. Все, что тот смог сделать для товарища — так это выделить чайник воды для «санобработки». Перешел на «Оживленный» — встретился с другим одноклассником — А. Писаревым, командиром БЧ-5 эсминца. Этот уже для товарища, как и для других подводников, воды не пожалел — санобработка проводилась по всем правилам.
7 июля эсминцы пришли в Полярный, в госпитале которого полгода назад было развернуто нештатное спецотделение. Тогда было принято 15 человек, теперь предстояло разместить 138 облученных подводникв. Это вызвало панику среди обслуживающего персонала госпиталя. Тревога радиофобии расползлась по госпиталю, и медработники стали требовать обеспечения их собственной радиационной безопасности. Увещевания начальника спецотделения и обещание материальной компенсации успеха не имели. Выданные индивидуальные дозиметры только добавили страха. Накоторые медработники пытались увиливать от работы с больными. Радиофобия — страшная вещь, когда она опирается на неосведомленность. Похожая ситуация возникла в базовом госпитале в поселке Тихоокеанском, когда в госпиталь стали поступать облученные при аварии в Чажме.
О пребывании в госпитале Полярного члены экипажа К-19 не оставили пространных воспоминаний. Разве что о контр-адмирале Бабушкине, пытавшемся выяснить политико-моральное состояние личного состава во время аварии. Когда-то в 1952 году в Охотском море исчезла подводная лодка С-117, и начальник политотдела 90-й бригады капитан 1 ранга Бабушкин во всеуслышание заявил, что весь экипаж пропавшей лодки оказался негодяями и изменниками и угнал лодку в Америку. Вот такие были времена.
О первоначальном периоде проводимых медиками мероприятий оставил свои воспоминания бывший в то время флагманским врачом 206-й бригады Игорь Аркадьевич Мазюк, привлеченный к работе комиссии по оценке радиационного облучения экипажа К-19. Игорь Аркадьевич Мазюк, хоть по профессии врач, но вызывает уважение к себе именно как подводник «первого набора». Ему, можно сказать, посчастливилось как лодочному врачу участвовать в испытаниях первой атомной подводной лодки К-3; быть первым врачом, с глазу на глаз встретившимся с радиацией на К-8; в качестве флагманского врача бригады заниматься аварией на К-19; участвовать по медицинской линии в подготовке к походу на Северный полюс К-3; участвовать в 1963 году в подледном переходе ПЛА К-115 с Севера на Камчатку.
С 1968 года по 1986 год служил в должности главного радиолога Черноморского флота. В 2000 году издал книгу под тенденциозным названием «Ядерная рулетка Кремля». На презентации книги я был единственный, кто выступил с критическими замечаниями. То, что касалось медицинского обеспечения атомного подводного флота в первоначальный период его создания, вызывало неподдельный интерес — в этой области автор владел достоверной информацией. А критика Кремля лодочным врачом больше похожа на базарные сплетни, которые до сих пор пользуются успехом у неприхотливого читателя.
Мне же лично хотелось пообщаться с Игорем Аркадьевичем именно по медицинским и подводницким делам, ставшим уже «преданьями старины». Особенно разгорелось желание, когда сам начал работать над книгой. Созвонился с ним, чтобы договориться о встрече. В тот раз он не смог, был занят. Повторный звонок я отложил на потом, упустив из вида, что «потом» уже может и не состояться. Так и вышло. Развернув однажды городскую газету, с прискорбием прочел некролог о смерти полковника медицинской службы И. А. Ма-зюка Очень сожалею, что не встретился с ним, не извинился за допущенную резкость. Добрые слова никогда не надо откладывать на потом.
Так вот что пишет И. Мазюк в своей книге о медицинских аспектах аварии на К-19: «Я был привлечен к работе секции госкомиссии по оценке последствий радиационного облучения личного состава К-19. Возглавлял секцию главный радиолог ВМФ полковник медицинской службы Анатолий Артемьевич Шереме-тъев-Самусюк. При всем уважении к этому человеку я не могу не сказать о его грубой ошибке в оценке прогноза облученного экипажа. Начитавшись теоретических статей американских авторов по материалам японских атомных бомбардировок, он с упорством, достойным лучшего применения, навязывал нашей группе свое мнение и от нашего имени доложил А. Александрову поспешный вердикт — все останутся живы, и большинство вернутся в строй и снова будут плавать.
…Конечно, задача по оценке последствий радиационного удара для людей была невероятно трудной. Требовалось учесть вклад в суммарную дозу не только воздействия внешней гамма-радиации от излившейся в отсек радиоактивной воды первого контура, но также от сферического воздействия в отсеках распадающихся благородных радиоактивных газов и аэрозолей, и, наконец, от попавших внутрь и инкорпорированных в клетках тела продуктов ядерного распада. А.П. Александров привлек к решению этой задачи лучших специалистов института ядерных исследований. Была составлена картограмма аварийной лодки, и каждый член экипажа был опрошен с целью нанесения на картограмму места и времени своего пребывания с момента аварии и до перехода на дизельную лодку. С учетом экранирующих моментов от металлических конструкций удалось в течение суток составить приблизительную картину дозиметрических данных об экипаже. Даже после этого Шереметьев не сдался и заявил, что при таких дозах по американским данным, люди не смогли бы без посторонней помощи сойти с подводной лодки на пирс. Так и доложили Хрущеву — никто не погибнет».
В упомянутой выше статье начальника медицинской службы ВМФ генерал-майора м/с Г. Шараевского утверждается, что радиологическую группу при проведении лечебно-эвакуационных мероприятий при аварии К-19 возглавлял главный радиолог ВМФ полковник м/с О. Варнаков. Кто-то из авторов не прав, но не в этом вопрос.
Навязанное мнение главного радиолога о благополучном исходе для облученных долго не продержалось, и не могло оказать негативного воздействия на успешность лечения облученных.
По утверждению Мазюка, А.П. Александров предложил, а Хрущев распорядился наиболее тяжелых больных — шесть человек: Корчилова, Ордочкина, Кашенкова, Савкина, Пенькова и Харитонова, отправить в клинику Института биофизики Минздрава СССР.
8 июля на двух вертолетах они были доставлены в аэропорт и дальше самолетом отправлены в Москву. А 10 июля пришла из Москвы весть о смерти трех облученных — Корчилова, Ордочкина и Кашенкова. 12 июля умер Савкин, 13-го — Харитонов, 15-го — Пеньков. Речь о благополучном исходе сама по себе отпала. Вопрос мог стоять только так — кто следующий?
После смерти шестерых подводников в 6-й клинике Института биофизики было принято решение группу наиболее тяжелых больных в 25 человек отправить в Ленинград. В этой группе хуже всего себя чувствовал Ю. Повстьев. у других был период мнимого благополучия. Красичков вспоминает, что в Ленинграде по дороге из аэропорта остановились даже пива попить.
Прибывшую в Ленинград группу разделили на две части. В клинике военно-полевой терапии военно-медицинской академии остались наиболее тяжелые больные: Козырев, Енин, Повстьев, Красичков, Вахрамеев, Рыжиков, Кулаков, Березов, Старков и Пичугин. Остальных поместили в спецотделение 1-го военно-морского госпиталя.
Оставшиеся члены экипажа из полярнинского госпиталя были отправлены в дом отдыха Северного флота «Щук-озеро». После смерти Повстьева и Рыжи-кова начальник кафедры военно-полевой терапии профессор 3. Волынский принял решение провести обследование и лечение всего экипажа К-19. Группа из дома отдыха была доставлена поездом в Ленинград и помещена в 1-й ВМГ.
Через 40 лет после госпитализации командир К-19 Н. Затеев в своем «дневнике», наспех написанном для продажи американцам, обвиняет врачей медицинской академии в смерти Повстьева и Рыжикова, которых они довели до смерти своими экспериментами в методах лечения. Вот как об этом пишет Затеев: «Лечили нас по двум методикам, которые принципиально различались в вопросе ~ с чего начинать противолучевую терапию: с пересадки костного мозга, а потом делать полное переливание крови или же наоборот — сначала переливание, а потом пересадка. Первая методика, предложенная начальником кафедры военно-полевой терапии профессором 3. Волынским, вернула к жизни на многие годы переоблученных: мичмана Ивана Кулакова, старшего лейтенанта Михаила Красинкова и капитана 3 ранга Владимира Енина. Вторая погубила Юрия Повстъева и Бориса Рыжикова. Казалось бы, положительный опыт военно-морских медиков должен быть взят на вооружение всей советской медициной. Но чернобыльская трагедия никак не подтвердила это очевиднейшее мнение. Я не могу понять, почему было так много смертельных исходов в практике врачей, спасавших ликвидаторов последствий ядерной катастрофы. И это при всем притом, что у нас с момента аварии до начала оказания квалифицированной медицинской помощи прошло более трех суток. Тогда как чернобыльцев госпитализировали сразу после облучения. Неужели ведомственная разобщенность наших медиков послужила причиной совершенно нелепых жертв?
В общем-то, на нас советская медицина отрабатывала тактику лечения лучевой болезни, хотя в Японии был накоплен опыт в этом плане после американской ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Но ввиду засекреченности нашей аварии, к японцам, как я понял, не обращались».
Николай Владимирович Затеев уже привычно сделал очередное безответственное заявление. Я, как и Затеев, — не врач, и не могу дать квалифицированный ответ на все медицинские «почему», поставленные Затеевым. Но на основании достоверных сведений о пребывании личного состава К-19 в 1-м ВМГ и военно-медицинской академии видно, что Затеев, мягко говоря, что-то путает.
У шести человек, госпитализированных в 6-ю клинику Института биофизики в Москве, был поставлен диагноз: острая лучевая болезнь IV степени, прогноз которой — абсолютно неблагоприятный. Они получили следующие индивидуальные дозы по внешнему облучению: Ю. Ордочкин — 990 Р, Б. Корчилов — 945 Р, В. Харитонов — 935 Р, Н. Савкин — 930 Р, С. Пеньков — 890 Р, Е. Кашенков — 845 Р.
Первичная реакция радиационного воздействия, в основном, определяется дозой и характером внешнего облучения, а на тяжесть последующих изменений в организме оказывает влияние суммарная доза внешнего и внутреннего облучения, особенности радиоактивного внутреннего заражения и выраженность бета-поражений кожи и слизистых. Сочетанная доза облучения у Корнилова составила 5400 бэр, у Ордочкина — 3000 бэр.
В клинике военно-полевой терапии военно-медицинской академии у профессора 3. Волынского остались с диагнозом острая лучевая болезнь: IV степени тяжести — Б. Рыжиков с дозой 720 Р и Ю. Повстьев — 629 Р; III степени — И. Кулаков, М. Красичков, А. Козырев, Л. Березов, у Кулакова доза — 365 Р, у Красичкова — 300 Р, самый тяжелый в этой группе был Кулаков; II степени — В. Енин, Е. Старков, Н. Вахрамеев, В. Пичугин.
Сведений о методах лечения в Институте биофизики не имеется. Надо полагать, что свои методы лечения там не держали в тайне от Военно-медицинской академии.
В клинике Военно-медицинской академии не стали долго раздумывать, с чего начинать лечение. В первый день поступления в клинику Ю. Повстьеву, находившемуся в тяжелом состоянии, была сделана пересадка костного мозга. Доноров не было, и полковник медицинской службы Е.Б. Закржевский стал донором Повстьева. Приведенный этот пример опровергает досужие измышления Затеева о колебаниях врачей — с чего начинать лечение? Лечение всех облученных в тяжелой форме происходило с заменой костного мозга и переливанием крови, по медицински этот процесс называется трансфузией. Основными донорами были курсанты Военно-медицинской академии.
Кстати, кличка «Хиросима» появилась в связи с трансфузией костного мозга, которая делается через грудину. Место прокола закрывалось крест-накрест широким лейкопластырем.
В то время Советский Союз боролся за мир и гневно осуждал ядерное оружие. В газетах и журналах часто появлялись рисунки с изображением «атомного гриба», перечеркнутого крест-накрест двумя полосами, на которых была надпись: «Нет Хиросиме!» Моряки, шутки ради, на наклеенном лейкопластыре тоже начали делать надпись «Хиросима». Так и прижилась эта кличка.
Смерть Бориса Рыжикова выглядела очень неожиданной и казалась очень обидной. В период мнимого благополучия он себя настолько хорошо чувствовал, что даже в волейбол играл с выздоравливающими больными. Для врачей это послужило уроком, и все больные с ОЛБ II находились на постельном режиме 45 суток, с ОЛБ III–IV — 60 суток.
У Кулакова и Красичкова была острая лучевая болезнь 3-й степени, у Енина ОЛБ 2-й степени, поэтому о летальном исходе нет оснований вести речь. Тем более, обвинять врачей в недобросовестности.
Такой уж человек, по-видимому, был Затеев, чтобы, не задумываясь, делать людям огорчения. Николай Владимирович не обмолвился о том, что лечение в Ленинграде началось в июле, а закончилось для некоторых моряков в январе, когда уже было холодно. Не могли врачи их выпустить просто так на мороз. Вот Беата Витольдовна Новодворская за свои наличные и приобрела им теплое белье. Ни один из членов экипажа не высказал нареканий в адрес лечащих врачей академии и 1-го ВМГ. Всю жизнь бывшие пациенты ощущали заботу своих врачей.
Сравнивать аварии реакторов К-19 и 4-го блока Чернобыльской АЭС просто некорректно по самой ситуации. В Чернобыле был раскурочен реактор, валялось вокруг разбросанное ядерное топливо, и дозы были по величине не сравнимы с лодочными. А если говорить о «нелепых жертвах», то такое выражение подходит только к К-19, где командование лодки заставило моряков городить нештатную систему проливки, не отдавая себе отчет за последствия.
Что же касается Японии, то ее опыт, накопленный в лечении пострадавших от ядерных бомбардировок, не во всех случаях может дать положительный результат. Выше было сказано, чем Чернобыль отличается от Хиросимы. При взрыве ядерной бомбы происходит кратковременное внешнее облучение, в основном, гамма-излучением. При аварии с ядерным топливом процесс ликвидации растягивается надолго. При этом облучение может производиться практическими всеми видами излучения, как внешним образом, так и внутренним, что намного опаснее для организма. Внутреннее облучение альфа-частицами в 20 раз опаснее внешнего облучения гамма-излучением.
В 1999 году в японском ядерном центре Токаи Мура при изготовлении топлива для АЭС из обогащенного урана возникла самопроизвольная цепная ядерная реакция, притом возникала неоднократно в течение суток. Япония даже к России обращалась за технической помощью. При аварии получили облучение два сотрудника, которые при всем накопленном в Японии опыте умерли — один через 80 суток, другой через 200. Как говорится, и в Японии врачи — не Боги.
У природы есть свои законы, которые людям еще не всегда удается преодолеть.
Так уж повелось в военно-мемуарной литературе, что одной из составляющих тем в рассказах об авариях является тема награждения ее участников. Откуда-то появилось утверждение, которое постоянно обговаривается, что якобы Н С. Хрущевым было сделано заявление: «За аварии мы не награждаем». Тут весьма уместно заметить, что за две аварии с участием К-19 награжденных было больше, чем на К-181 за всплытие на Северном полюсе.
Закрытым Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 августа «За стойкость, мужество и героизм, проявленные при ликвидации аварии» были награждены члены экипажа К-19.
Орденом Ленина посмертно были награждены дублер КГДУ инженер-лейтенант Б.А. Корнилов, командир отделения спецтрюмных старшина 1 статьи Ю.В. Ордочкин, старший спецтрюмный старшина 2 статьи Е.Ф. Кашенков.
Орденом Красного Знамени — командир К-19 капитан 2 ранга Н.В. Затеев, заместитель командира по политической части капитан 3 ранга А.И. Шипов, помощник командира капитан-лейтенант В.Н. Енин, командир БЧ-5 инженер-капитан 3 ранга А.С. Козырев, посмертно — командир дивизиона движения инженер-капитан-лейтенант Ю.Н. Повстьев, старшина команды спецтрюмных главный старшина Б.И. Рыжиков, спецтрюмные старший матрос Н.А. Савкин, старший матрос С.В. Пеньков, матрос В.К. Харитонов.
Орденом Красной Звезды — дублер командира капитан 2 ранга В.Ф. Першин, командир электротехнического дивизиона инженер-капитан-лейтенант В.Е. Погорелов, начальник медицинской службы майор В.А. Косач, командир реакторного отсека инженер-капитан-лейтенант М.В. Красичков, командир отделения электромехаников БЧ-2 старшина 2 статьи Л.А. Березов.
Медалью «За отвагу» — старшина команды подготовки и пуска РО главный старшина А.Л. Перстенев, спецтрюмный матрос Г.А. Старков, командир отделения турбинистов главный старшина А.Ф. Конопков, турбинист старшина 1-й статьи М.В. Кошенков, старшина команды рефрижераторщиков старшина 1-й статьи А.П. Левков.
Медалью «За боевые заслуги» — командир БЧ-1 капитан-лейтенант В.А. Шабанов, КГДУ старший инженер-лейтенант В.А. Ковальков, турбинист старшина 2-й статьи С.И. Соломаха.
Некоторые члены экипажа были награждены командующим флотом ценными подарками.
Через 50 лет после аварии тема награждения получила новое направление, естественно, критическое. Почему лейтенанту Корнилову не присвоили звание Героя Советского Союза?
Вся эта авария покрыта таким плотным слоем лжи, что мне уже с трудом верится, что Корнилов представлялся на это звание. А если представлялся к званию Г ероя, то сам этот факт говорит о том, что командование лодки даже по горячим следам не смогло или не захотело разобраться, кто же соорудил эту нештатную систему проливки.
Посмотрите на список умерших и награжденных. Посмертно награждено восемь человек, из них трое орденом Ленина, остальные орденами Красного Знамени. Почему никто не возмущается той несправедливостью, допущенной командованием лодки в отношении старшего матроса Н. Савкина? Без его участия в качестве сварщика нештатная система проливки не состоялась бы, какие бы умные и самоотверженные офицеры в качестве руководителей не посещали реакторный отсек. Слово свое они уже сказали, заставив этих моряков — Рыжи-кова, Ордочкина, Кашенкова, Пенькова, Савкина, Харитонова, образно говоря, копать себе могилу прямо в реакторном отсеке. От ошибок никто не застрахован был там, в реакторном отсеке, когда время измерялось не часами и минутами, а бэрами. Но, когда писались представления на награды, уже ничто не мешало разобраться в ситуации. Хотя я понимаю, что ясности в ситуации как раз и не стало, когда обозначились первые жертвы. В умах витал вопрос — кто следующий? Но согласитесь, распределять качество наград в порядке умирания — это слишком бесчеловечно. Первые три смерти оценили орденом Ленина. На день дольше пожил Савкин — ему уже только орден Красного Знамени. Неужели никто уже не замечает всей этой двусмысленности, связанной с награждением погибших?
Ради какой цели живые члены экипажа память о лейтенанте Корнилова опутали такой плотной паутиной лжи? Зачем ему приписывать то, что он был не в состоянии самостоятельно выполнить? Зачем осквернять память командира дивизиона Юрия Николаевича Повстьева, который как начальник честно набрал свои 629 бэр? Ведь это он, а не лейтенант Корнилов, без всякой очереди ходил в реакторный отсек и руководил работами в соответствии со своими должностными обязанностями. Разве это непонятно людям, которые знакомы с лодочной организацией? А выходит, что командир дивизиона прятался за спину лейтенанта Корнилова.
Доблесть лейтенанта Корнилова в том, что он совершил поступок, достойный офицера — пришел на помощь старшему товарищу, чего не решились сделать ради собственной безопасности другие офицеры из БЧ-5.
И еще одним вопросом тревожится память умерших моряков, и бередятся души их родственников. Н. Черкашин приводит слова Затеева, которые теперь многие используют как лозунг в деле охаивания прошлого страны: «Наших переоблученных моряков Институт биофизики схоронил в свинцовых гробах, тайно, не сказав о месте захоронения даже родственникам. Обнаружил «совсекретное» захоронение один из членов нашего экипажа. Случайно. Привез хоронить мужа сестры и вдруг увидел эти могилки».
Ну, если хоронили тайно, не выдав места захоронения, то откуда известно командиру Затееву, что хоронили покойников в свинцовых гробах? И кто эти гробы ворочал? Зачем делать такое безответственное заявление?
Все умершие в клинике Института биофизики были похороненны на кладбище в Кузьминках. Позже мама Корнилова перезахоронила сына в Ленинграде на Красненьком кладбище. Понятно, что в те июльские дни, когда хоронили умерших в Москве, командованию лодки было не до выяснения места их захоронения. Через год капитан 2 ранга Затеев занял должность заместителя командира 31-й дивизии подводных лодок. Эта должность позволяла неспешно выяснить, где похоронены бывшие члены экипажа. Тем более, когда он уже служил в Москве.
Ну, а по поводу осведомленности родственников о смерти и месте захоронения их детей, информацию можно получить в Интернете. Обо всех умерших не могу сказать, но брат Савкина выставил фотографии похорон умерших подводников. Похороны были проведены в присутствии родственников, возможно, не всех, со всеми воинскими почестями, с участием моряков частей центрального подчинения, венками и обычными сварными пирамидками в надгробье.
С оставшимися подводниками в госпитале и академии медики не спешили расставаться. Объем лечебных мероприятий определялся в зависимости от характера и тяжести заболевания и на основании ориентировочных данных о дозах облучения. Для закрепления результатов лечения все больные проходили санаторно-курортное лечение.
По мере выздоравливания проводились военно-врачебные комиссии по дальнейшему трудоустройству. Моряков, выслуживших срок службы, увольняли в запас, некоторых с инвалидностью 3-й группы и снятием с воинского учета. Морякам, не выслужившим срок службы, предлагали остаться дослуживать в облегченных условиях, так как на службе легче осуществлять контроль состояния их здоровья в процессе выздоравливания.
Для офицеров основным критерием дальнейшего трудоустройства был допуск к работам с РВ и ИЛИ. Практически все они были лишены этого допуска, только некоторые продолжили службу на атомоходах.
Нельзя сказать, что после выписки из госпиталя больные были лишены внимания медиков. 12.06.1963 г. вышло распоряжение МО СССР о периодическом обследовании и лечении личного состава К-19. Ежегодно все бывшие пациенты вызывались в 1-й ВМГ для наблюдения, освидетельствования и лечения. Первые годы ездили регулярно, а дальше уже не всегда получалось. С одной стороны — здоровье укрепилось, а с другой — не хотелось на работе выглядеть больным.
За восемь лет после аварии медики накопили определенный материал наблюдений результатов лечения. Из 80 больных через восемь лет 42 человека работало по специальностям, требующих физической нагрузки: токари, слесари, шоферы и даже шахтеры. Из них с работой нормально справлялось 21 человек, работали в облегченных условиях — 13 человек, работали с трудом — 8. Однако даже среди хорошо справлявшихся с работой некоторых беспокоила повышенная сонливость, быстая утомляемость, головокружение.
38 человек занимались умственным трудом — военнослужащие, преподаватели, инженеры, техники. Из них хорошо справлялись с работой 26 человек, работали в облегченных условиях — 7 человек, работали с трудом — 5. Опыт военно-врачебной экспертизы показал, что не только в тяжелых случаях, но и при более легкой форме болезни ОЛБ 1 степени от сочетанного поражения в течение 1–2 лет остаются стойкие последствия, в основном в виде снижения адаптационных возможностей в момент различных экстремальных факторов.
То, чего больше всего моряки опасались от воздействия радиации — не случилось. Все члены экипажа, получившие облучение разной степени тяжести, не потеряли свои репродуктивные качества и создали полноценные семьи с детским смехом и всеми прилагающимися заботами по содержанию семьи и воспитанию детей. Бывший турбинист старшина 1-й статьи Молоток Алексей Прокопьевич так оценил свою жизнь: «В жизни, я считаю, мне повезло. Татя страшная авария, а я жив. Удачно сложилась семья, хорошая жена, хорошие дети».
Когда произошла авария, у Алексея Прокопьевича уже была жена. Женился он на службе, побывав в отпуске в 1960 году.
А большинству моряков еще предстояло сделать свой выбор. А сделать его было не просто — одолевали сомнения. И тут следует отдать должное их избранницам. В создавшейся ситуации они были более решительны и оптимистичны.
Нельзя без душевного трепета читать воспоминания жен бывших моряков, приведенных в книге «К-19». Каждая из них, совершила свой подвиг, связав свою жизнь с человеком, находящимся в неустойчивом положении. Но их любовь, преданность, готовность к жертвам ради близкого человека, конечно же, благотворно влияли на мужей, придавая им сил и энергии, отгоняли хандру и уныние.
Вот как Любовь Смирнова, жена бывшего моториста Смирнова Валентина Васильевича, вспоминает создание своей семьи: «Однажды на цеховом вечере познакомился с девушкой — Любашей. Полтора года счастливых всреч и свиданий. Так пришла любовь.
Но жизнь по своим законам проверяет на прочность чувства — подошел срок службы в армии. А в Челябинске ждала любимая девушка, часто писала ему письма о своей любви. И моряк отвечал ей теплыми, нежными письмами.
Однажды вдруг письма перестали приходить. Четыре месяца длилось молчание. Невеста переживала: пусть другую полюбил, пусть забыл, только был бы жив. И вот пришло письмо: «Прости любимая, случилось страшное… — я не смогу тебе дать счастья материнства… Выходи за того, кого полюбишь, ты свободна…». А у невесты стучит в висках «Жив! Жив!» Так любовь одержала верх над обстоятельствами.
В 1963 году Валентин вернулся домой. Свадьба, возвращение в родной цех. В 1964 году родилась дочь Оленька. На заводе пришла слава специалиста высокого класса — токарь-универсал. Получил квартиру. Занятие спортом поддерживало здоровье. Рождение второй дочери — Наташи. Так проходили годы, десятки лет. Теперь дочери имеют своих детей. А у нас внуки. В семье мир, лад, покой…
…Валентин сейчас на пенсии, но продолжает работать. Здоровье особенно не позволяет трудиться, надо бы уже и отдохнуть, о чем мы, домочадцы, просим его. Но Валентин категорически отказывается. Мы, семья, понимаем это: ответственность заставляет Валентина держать форму, чувствуя свою значимость, нужность обществу — вот и держится до последнего, обязывает себя…
Вдова бывшего командира отделения рефрежераторщиков Веневцева Анатолия Казимировича — Т.М. Веневцева, рассказывает о своей ситуации: «В феврале 1961 года он был в отпуске, где мы с ним и познакомилисъ. А через некоторое время я узнала, что он находится на излечении в г. Зеленогорске.
После госпиталя его узнать было трудно, исхудавший, бледный, но все равно очень жизнерадостный. Некоторое время мы еше встречались, потом решили пожениться, но перед этим он мне все рассказал, не вдаваясь в подробности, что с ним произошло.
Это меня не остановило, может потому, что не очень понимала, что это такое. В нашей семье родилось трое детей: две дочери и сын. Детей своих он очень любил, готов был для них делать все: стирать, готовить, гулять, играть. Более любящего мужа и отца трудно найти».
А вдова бывшего старшины команды химиков-дозиметристов Пичугина Виктора Андреевича — В.П. Пичугина, вспоминает о своем: «В 1963 году мы поженились с Виктором, а в 1964 году у нас родилась дочь. Об аварии на лодке я знала, он рассказывал об этом подробно и никогда до последних дней не забывал.
Он очень волновался, когда родилась дочь, чтобы не было последствий. Он же перенес лучевую болезнь. Но тогда не обращали на это внимание, потому что мало об этом знали.
У бывшего командира отделения штурманских электриков Ефремова Николая Николаевича была своя ситуация, о чем рассказывает его вдова А.В.Ефремова: «В октябре 1963 года он демобилизовался. Мы познакомились, дружили, а в апреле 1964 года поженились. У нас не было ни свадьбы, ни вечера — мои родители тоже были бедны.
Я работала, а он в мае 1964 года уехал в Ленинград на лечение и обследование, потом дали путевку в военкомате в санаторий под Москвой. После по мере возможности работал и лечился, но чувствовал себя все хуже — заснет и стонет, дергается весь.
В 1965 году у нас родился сын Игорь, а в 1969 году — дочь Лариса.
Умер Николай 2 декабря 1992 года. Мой муж был человеком очень скромным
— никогда никуда не обращался, никакими льготами никогда не пользовались».
О начале своей семейной жизни делится вдова бывшего командира отделения электромехаников Березова Леонида Алексеевича Р.В. Березова в письме к Ю.Ф. Мухину: «Юрий Федорович, а мы с Леней были у вас в Ленинграде перед нашей свадьбой. Я только после его смерти поняла, зачем мы ездили в Ленинград. Он, видно, хотел поговорить при мне с Беатой Витольдовной о последствиях аварии для детей, но не знаю, почему мы к ней тогда не поехали».
Вспоминает вдова турбиниста В.И. Тараканова — Е.Е. Тараканова: «Семья наша была счастливая, дружная, работящая. Муж был мастером-«золотые руки» и хорошим художником. Вся квартира, благодаря ему, и сейчас очень красивая. По его стопам пошли дочь Людмила и внучка Надюша».
Большинство офицеров и сверхсрочнослужащих до аварии уже были женаты и имели детей. Моряки же срочной службы были холостыми, за исключением Лешкова В.Ф. и Урбаса В.И.
У электрика Виктора Федоровича Лешкова до призыва во флот уже была дочь. После аварии его семья пополнилась еще семью детьми. Восемь детей выросло в семье Лешкова.
Первая свадьба после аварии состоялась у Ковалькова В. А. Будучи в госпитале, он отпросился на три дня и зарегистрировал брак с Наташей, с которой дружил еще с курсантских лет. В 1965 году у них родились двойняшки — две девочки.
Следующая свадьба в этом же 1961 году была у командира отделения коков Столбова Виктора Андреевича. Будучи в госпитале, познакомился с девушкой, на которой вскоре и женился. В его семье выросло четверо детей.
Первый ребенок, родившейся после аварии, появился в 1962 году в семье Урбаса Владаса Иозоса.
Позже всех завел семью Иван Петрович Кулаков. Боялся последствий перенесенной ОЛБ III степени. И у него, и у Л. Березова, с таким же диагнозом, выросли нормальные дети.
При всех физических и моральных страданиях, выпавших на долю экипажа К-19, нельзя сказать, что они были обездолены, обделены любовью, уважением и сочувствием в своих семьях и в коллективах, где им пришлось трудиться.
Это были семьи, так сказать, «второго поколения», уже послеаварийного периода. А были жены «первого поколения», которым пришлось перенести неимоверные моральные нагрузки, когда их мужья находились на грани смерти. Самыми тяжелыми семейными были Козырев, Повстьев и Красичков. Жена Козырева — Нинель Григорьевна и Красичкова — Надежда Сергеевна во время аварии находились в Западной Лице, жена Повстьева находилась в Крыму. Когда началась отправка больных в Ленинград, Козырева и Красичкова тоже полетели к мужьям. Вызвали жену Повстьева, но она, прилетев в Ленинград, его живого уже не застала.
И.А. Мазюк в своей книге «Ядерная рулетка Кремля» коснулся семейной жизни Повстьева: «Юра Повстъев через дежурившую в его палате медицинскую сестру пригласил меня к себе, доверил семейную тайну и дал поручение.
— Я понимаю, что мне осталось жить всего несколько дней и прошу тебя, Игорь, позаботиться о моих жене и сыне, которых я не успел записать в личном деле, и теперь они останутся без средств к существованию…
Далее шло объяснение причин, по которым он не оформлял документы, о чем я, естественно, не имею права рассказывать. Через кадровиков бригады уже после его смерти удалось выполнить это поручение в порядке исключения».
Вероятно, вопрос решился положительно. Во всяком случае, семье Повстьева была выделена квартира в Ленинграде сразу же после его смерти.
Нинель Г ригорьевна и Надежда Сергеевна практически не покидали территорию академии, своим присутствием оказывали благотворное влияние не только на своих мужей, но и на моряков срочной службы. При них умер Борис Рыжиков.
Надежда Сергеевна рассказывала мне, что, управившись с делами в палате, вместе с Нинель Григорьевной выходили посидеть в аллее на скамейке. Почти каждый день в академию приходила мать Бориса Корнилова. Убитая горем женщина, в черной одежде, она в свои немного за сорок, выглядела в глазах молодых жен старушкой. Пристраивалась рядом на скамейке и молчала, прислушиваясь к их разговору. Ни о чем не распрашивала, ни на что не жаловалась.
Книга «К-19. События, документы, архивы, воспоминания» является уникальным собранием человеческих судеб. Но я испытываю искреннее огорчение от того, что в ней ничего практически не сказано об умерших моряках и их семьях. Как будто все они были безродными. Возможно, так получилось потому, что семьи моряков было трудно отыскать. Но ведь семья Повстьева осталась жить в той квартире в Ленинграде, которую ей выделили в 1961 году. А все сведения о Повстьевых — жену звали Валентина, и был сын. Не мне судить составителей, но считаю, что память командира дивизиона заслуживает большего.
В конце концов, болезнь ослабила свои смертельные объятия, отступила, медики сделали все, что могли на то время, дальше пришлось каждому выбирать путь по силам.
Офицеры практически все получили ограничения для службы на атомных лодках. Но некоторые продолжили службу на атомных лодках, и довольно успешно.
Лейтенант Ильин Анатолий Семенович, который заменял в походе лейтенанта Богацкого из БЧ-2, после аварии отказался от должности флагманского ракетчика в Горьком и был назначен командиром БЧ-2 на К-40, к командиру В.Л. Березовскому. Через год Березовский взял его командиром БЧ-2 на головную лодку 667А проекта К-137. За освоение ракетного оружия Ильин был награжден орденом Ленина. Стал контр-адмиралом, начальником ракетно-артил-лерийского управления СФ. Пережил взрыв оружия в Окольной. На пенсию вышел в 1992 году с должности главного специалиста ракетного и артиллерийского оружия флота. Умер на работе 2 ноября 1993 года.
Капитан 2 ранга Архипов Василий Александрович, участвовавший в походе как представитель штаба флота, в 1962 году был назначен начальником штаба специальной 90-й бригады ПЛ, которая должна была перебазироваться на Кубу. Кубинский кризис пережил в Атлантике на ПЛ Б-59. Службу закончил вице-адмиралом.
Продолжил службу на атомоходах штурман Шабанов В.А. Стал командиром 345-го экипажа, но служба не сложилась — после двух столкновений был снят с должности.
Продолжил службу на лодках старшина команды торпедистов мичман Неживой Н.Ф. В апреле 1970 года Николай Филиппович пережил аварию на ПЛА К-8. Судьба пощадила его и на этот раз — он не был включен в аварийную партию, оставшуюся на лодке и погибшую вместе с ней.
Остались на сверхсрочную службу И.П. Кулаков и В.И. Урбас. Этому поспособствовал начальник политотдела бригады Кузьминчук. Служили в учебном центре флотилии. В 1971 году на сверхсрочную службу вернулся Брагинец Владимир Адамович. Служил до 1992 года в 25-й бригаде ПЛ старшиной команды машинистов-трюмных.
А у демобилизованных моряков началась своя жизнь на «гражданке», опаленная радиацией. В то время призыв на военную службу проводился с 19 лет. Учащимся техникумов предоставлялась отсрочка до окончания учебы. Так молодые люди до службы уже приобретали какую-то профессию. На атомный флот брали лучших из лучших. Большинство было со средним и среднетехническим образованием. Не удивительно, что из демобилизованных моряков первого экипажа К-19 после службы 23 человека закончили высшие учебные заведения и 5 человек — техникумы.
В то время большим спросом пользовалось техническое образование, как обеспечивающее лучший заработок. Поэтому большинство окончили технические вузы. И только некоторые пошли «гуманитарным» путем. Радист В.М. Шерпилов окончил мединститут, химик-дозиметрист В.А. Пичугин — юридический факультет университета, кок М.Д. Гонеев — экономический факультет МГУ. Один лишь бывший электрик В. Д. Стрелец не оторвался от земли — окончил сельскохозяйственную академию им. Тимирязева, стал доктором сельскохозяйственных наук.
В 60-х годах прошлого века жизнь ни для кого не была легкой. Шла перестройка народного хозяйства. С отменой «крепостного права» в деревне выявилась ущербность нашего сельского хозяйства. Курс на его интенсификацию привел к дефициту продовольствия, что начало вызывать недовольство рабочих в городах. Кое-где произошли стихийные выступления трудящихся. Так что не просто было входить во «взрослую» семейную жизнь.
Жизнь бывших моряков на «гражданке» ничем не выделялась бы от жизни других мужчин, если бы не сказывались последствия перенесенной лучевой болезни. Имеющие инвалидность 3-й группы не испытывали от нее никакой выгоды для себя. Наоборот, ощущали своеобразную дискриминацию при устройстве на работу. Хорошо оплачиваемая работа требовала соответствующего состояния здоровья. А здоровье требовало соответствующего ухода, который требовал соответствующего заработка.
И все же они не потерялись. Работали, вечерами учились, лечились, растили детей, получали квартиры, копались в огородах, звучно именуемых «дачами», женили детей, ждали внуков, поминали товарищей. Исторически так совпало, что их пенсионный возраст совпал с развалом страны. А с другой стороны, с развалом страны они получили публичное признание. Ощутили может быть запоздалую и не столь существенную, как требовалось, заботу со стороны государства. Хотя, судя по обращению в редакцию газеты «Советская Россия» в 1993 году, некоторым хотелось бы большего внимания: «Уважаемаяредакция!
Обращаемся к вам по крайне чрезвычайным обстоятельствам.
В настоящее время находимся на излечении в Обнинском радиологическом центре по поводу последствий лучевой болезни. Нам уже ничем не помочь, так как наши дни сочтены, но мы хотим рассказать ради живых то, о чем хозяева России умалчивали и продолжают умалчивать сейчас. Пришлите корреспондента! Надеемся на вас, на вашу газету, вашу совесть. Считаем «Советскую Россию» единственной газетой, которая не побоится опубликовать свидетельства о первой в истории человечества крупной аварии ядерного реактора, о тех, кто предотвратил катастрофу века, а сейчас умирает в муках, забвении и нищете. Приезжайте! Мы расскажем всё!
Бывшие военные моряки-атомники Пичугин, Енин, Кузьмин».
Трудно вообразить, какие еще важные сведения об аварии собирались обнародовать авторы через газету «Советская Россия». К 1993 году члены экипажа К-19 во главе с командиром Н. Затеевым рассказали про аварию все, что знали, и так как им захотелось. Может, «группа Енина» решилась рассказать про аварию, так как было? Вряд ли. Думаю, у людей произошла переоценка ценностей в связи с открывшейся публичностью. Поэтому и употребили выражения: муки, забвение, нищета. Не мне судить, насколько это соответствует действительности. Хотя выражение «муки» действительно соответствует действительности.
Рассказывает вдова командира отделения трюмных машинистов А.А. Раз-живина: «Умирал он тяжело, у него был рак легкого. Он перенес операцию и семь сеансов химиотерапии. Но все перебросилось на кости, не мог ни сидеть, ни лежать, были адские боли. Все переносил мужественно, старался не показывать что болен.
Умер Саша 1 мая 2002 года утром».
И такие проблемы со здоровьем были у всех. От перенесенной лучевой болезни ослабляется иммунитет, поэтому пристают все болячки.
Постепенно приспосабливались к жизни в обновленной стране. Мужчин становилось меньше, к общению подключились вдовы, тон разговоров посветлел, ярко выраженных жалоб на нищету не было. И даже наоборот. Жена моториста Смирнова В.В. в своем письме от 26.01.2004 г. Ю.Ф. Мухину задает вопрос: «Да, пожалуйста, сообщите, куда послать деньги в Благотворительный фонд К-19, куда перечислить, пусть небольшие деньги, но от души…».
Из письма Виктора Федоровича Пешкова Ю.Ф. Мухину от 10.01.2004 г.: «Насчет помощи. Я пока считаю, что мне хватает пенсии, плюс работа. Пенсия 3700, заработок сторожем 1300.
В большей степени нуждается в помощи, на мой взгляд, Старкова Людмила. У нее все же ребенок-инвалид. У меня хоть и восемь детей, однако, все дети взрослые, в том числе два инвалида 3-й группы. Причем дочь — инвалид с рождения, родилась со сросшимися пальцами на левой руке, и в дальнейшем у нее обрезали три пальца полностью, остался мизинец и большой палец. Все работают, в том числе и инвалиды: сын-инвалид — сторожем, дочь — продавцом. Жена перенесла шесть операций. Сам я инвалид 2-й группы со 100 %-й потерей трудоспособности.
Юрий Федорович, я не принимал участия в создании благотворительного фонда, если нужно, сообщите, куда выслать деньги».
Виктор Федорович после демобилизации работал учителем математики 5–6 классов, был секретарем партийной организации колхоза. Заочно окончил высшую партийную школу. Был директором средней школы. В 2003 году вышел на пенсию.
Из письма В.П. Пируева Ю.Ф. Мухину от 17.12.2003 г.: «Я еще очень прошу как-то помочь материально. Сейчас получили квартиру (жили в коммуналке с 1985 года), задолжали денег (в новую квартиру надо все новое)».
Кому-то требуются деньги на лекарства, кому-то на мебель, а кто-то волнуется, как сделать взнос в Благотворительный фонд. Такова жизнь во всех проявлениях человеческой сущности — обыденность, иждивенчество и благородство.
Из письма Е.Б. Парамонова из г. Ярославля Ю.Ф. Мухину от 12.12.2003 г.: «…Ваше письмо получили мать и родная сестра покойного Валерия Харитонова. Но ответ поручили составить мне — товарищу Валерия — Парамонову Евгению Борисовичу.
С семьей Харитонова я поддерживаю близкие отношения, а наша дружба и товарищество с Валерием обусловлены совместной учебой в одной группе автомеханического техникума.
Автомобильный техникум в 2004 году будет отмечать юбилей — свое 75-летие. К этой дате властями города принято решение установить на здании техникума мемориальную доску в память о Валере как о выпускнике Ярославского автомеханического техникума, погибшем при аварии в 1961 году на атомной подводной лодке К-19.
Мать Валеры, Анастасия Григорьевна, жива, ей 83 года. Живет она со своей дочерью, Галиной Константиновной. Мать Валеры всю жизнь проработала учительницей и была директором школы.
Отец Валеры, Константин Васильевич, пережил сына на 30 лет.
За предложение финансовой поддержки Вам спасибо. Родственники отказываются. Мать, Анастасия Григорьевна, получает за сына 500 рублей в месяц. Валера был награжден посмертно орденом «Красного Знамени», из всех погибших он был самый молодой…».
Да, как все в нашей жизни относительно. Вспомнились мне вычитанные когда-то у одного из советских поэтов-классиков, то ли Сельвинского, то ли Антокольского, слова, грубоватые по форме, но пронзительные по содержанию в адрес наших женщин:
Все слабели — бабы не слабели,
В глад и мор, в войну и суховей Молча колыхали колыбели,
Сберегая наших сыновей.
Бабы были лучше, были чище,
И не предали девичьих снов Ради хлеба, ради самой пищи,
Ради орденов или обнов.
Выходили мужей, вернув их к полноценной жизни, обустроили семейное гнездо, вырастили детей, отсидели сиделками у больничных коек, отплакали на могильных холмиках — и все без жалоб, стонов, просьб и проклятий. Низкий поклон вам, наши долготерпеливые и многомудрые женщины!
Первым из жизни ушел капитан 1 ранга Козырев Анатолий Степанович. Умер он 1 августа 1970 года в возрасте 40 лет. Прах его похоронили в Севастополе на Аллее Героев Мемориального кладбища (пос. Дергачи). Его имя занесено в городскую Книгу памяти Севастополя. Интересно, что из Военноморского архива (Гатчина) дали сведения, что похоронен он в Москве. Видимо, решили, раз москвич, значит, в Москве и похоронен. Пришлось лично съездить на кладбище и удостовериться. Могила его объединена с могилой подполковника Грудзинского А.А., отчима жены Козырева Нинель Григорьевны, и увенчана общим надгробием.
В 1972 году умер трюмный машинист Дятлюк Владимир Афанасьевич, а в 1974 — рулевой Клинков Николай Степанович. Одному было 33 года, второму -34. Причина смерти неизвестна. Облучение они получили не больше других моряков с ОЛБ I степени.
Из получивших ОЛБ III степени в 1977 году в возрасте 38 лет умер Леонид Алексеевич Березов. Завидную жизнестойкость из этой группы проявили И.П. Кулаков и М.В. Красичков. Иван Петрович Кулаков умер на 70-м году жизни в апреле 2008 года. Михаил Викторович Красичков прожил 76 лет и умер 18 июня 2009 года. Нужно отметить, что он перенес еще и онкозаболевание.
Из переболевших ОЛБ II степени первым в 1991 году умер начальник химслужбы Николай Николаевич Вахрамеев на 61-м году жизни. В 1996 году, прожив 58 лет, умер химик-дозиметрист Пичугин Виктор Андреевич. В 1997 году умерли капитан 1 ранга Енин Владимир Николаевич и спецтрюмный Старков Геннадий Андреевич. Первый прожил 67 лет, второй — 57.
Капитан 1 ранга Николай Владимирович Затеев умер 28 августа 1998 года на 72 году жизни. Похоронен на Кузьминском кладбище в Мемориале К-19. Бывший замполит К-19 Александр Иванович Шипов умер 13 февраля 2011 года в возрасте 85 лет, похоронен в Севастополе. Отпевание бывшего политработника проходило во Владимирском соборе — усыпальнице русских адмиралов. Вот такие парадоксы современной жизни!
В 2006 году после длительной болезни умер бывший командир БЧ-2 капитан 1 ранга Юрий Федорович Мухин. Умер, не дождавшись выхода в свет книги «К-19.События, документы, архивы, воспоминания», инициатором и вдохновителем создания которой он был. Ю.Ф. Мухин и В.Н. Енин выполнили нелегкую, но такую благородную работу по объединению экипажа.
Время неумолимо. Все меньше и меньше остается в живых бывших членов первого экипажа К-19. По имеющимся сведениям, уже две трети экипажа нет в живых. В скорбном списке можно усмотреть определенную закономерность. Продолжительность жизни моряков срочной службы, уволенных в запас, в пределах 50 — 60 лет. Те, кто продолжил военную службу, а также те, кто занимался умственным трудом, прожили от 60 до 70 лет и больше. На военной службе они были более надежно социально защищены. Постоянный контроль состояния здоровья, длительные отпуска с санаторным лечением, зарплата выше среднего уровня по стране — все это снижало социальные риски, негативно сказывающиеся на продолжительности жизни.
Кроме проявления заботы об еще оставшихся в живых членах экипажа, также внимание общественности было уделено и погибшим морякам.
В 1996 году генеральный директор АО МОСЭНЕРГО Нестор Иванович Серебряников предложил взять шефство над могилами подводников с К-19 на Кузьминском кладбище. 13 ноября в «Российской газете» Правление АО МОСЭНЕРГО известило о своем решении взять шефство над могилами моряков и соорудить достойный памятник. В ответ на такое решение в адрес генерального директора пришло благодарственное письмо от Затеева, в котором, в частности, отмечено: «… За 35 лет после постигшей экипаж и подводную лодку трагедии вы откликнулись первыми. Родители, родные и близкие погибших моряков до сих пор не знают места захоронения своих детей».
Как это ни прискорбно и некорректно в отношении памяти покойного капитана 1 ранга, но с горечью приходится констатировать, что такое заявление является очередной ложью. Неужели наша бывшая страна жила по таким жестоким законам, что можно было закопать в родную землю погибшего моряка и не сообщить родителям место его захоронения? И что, родители покорно 35 лет ждали и не проявляли никакой инициативы по выяснению места захоронения сыновей? А как же мама Бориса Корнилова узнала, где похоронен ее сын, и даже решила вопрос по его перезахоронению?
Могилы моряков, похороненных на Кузьминском кладбище, все это время не были заброшены. За ними ухаживали моряки Московского гарнизона. Вполне возможно, что с развалом страны развалились и все флотские шефские связи. Флоту стало не до матросских могил. Нужно было живых чем-то накормить.
Первый заместитель Главкома ВМФ России адмирал И. Касатонов 24.09.1996 г. обратился с благодарственным письмом в адрес генерального директора АО МОСЭНЕРГО Н.И. Серебряникову: «…Позвольте выразить Вам нашу флотскую сердечную признательность за решение взять шефство над могилой трагически погибших моряков-подводников, похороненных на Кузьминском кладбище.
Своей жизнью 35 лет назад они героически предотвратили тепловой взрыв атомного реактора на нашем первом подводном стратегическом ракетоносце К-19.
В настоящее время военно-морской флот переживает трудные времена. Поэтому в годовщину 300-летия создания регулярного флота России Ваш гуманный, благородный поступок особенно дорог нам, военным морякам».
Даже в лучшие свои времена военно-морской флот отличался дремучим крохоборством в отношении почтения памяти погибших моряков. Не было предусмотрено такой статьи расходов — на похороны. Как кого хоронить, так пускалась «шапка по кругу». А местные финансисты проявляли максимум изобретательности, чтобы покрыть неизбежные расходы, связанные с похоронами.
Трудное время для военно-морского флота, о котором упоминает адмирал Касатонов, отмечено не только нищетой, но и повальной распродажей флота. Продавали все: корабли, авианосцы, подводные лодки, спасатели, причалы, заводы, дома. Прошел шумный судебный процесс по делу начальника Главного штаба ВМФ адмирала Хмельнова о злоупотреблениях в бытность его командующим Тихоокеанским флотом. Хмельнов был оправдан. На вырученные от его оправдания деньги можно было бы построить еще тот мемориальный комплекс в память о погибших моряках.
4 июля 1998 года состоялось торжественное открытие памятника на Кузьминском кладбище, сооруженного, как и было обещано, АО МОСЭНЕРГО. Естественно, с участием военно-морского флота, представителем которого выступал первый заместитель Главкома ВМФ России адмирал И.В. Касатонов.
Признаться, мне бы хотелось гордиться за флот, если бы на этом открытии адмирал Касатонов выступал не как «свадебный генерал» на чужом торжестве, а как хозяин, с достоинством принимающий слова благодарности в адрес военно-морского флота.
Пока же только можно радоваться, что есть такие генеральные директоры, способные совершать благородные поступки, как генеральный директор АО МОСЭНЕРГО Нестор Иванович Серебряников.
Не могу не продолжить начатую тему о благородных поступках и не рассказать об еще одном, не менее генеральном директоре, тоже принявшем участие в увековечивании памяти погибших подводников. В истории, которая приключилась со мной, и о которой я хочу рассказать, к моему большому огорчению, флот продемонстрировал свое лицемерие по отношению к погибшим морякам.
В Севастополе после гибели «Комсомольца» и «Курска» восстановлением имен подводников-севастопольцев, погибших в других авариях в мирное время, занялись не совет ветеранов-подводников, а женщины из отдела «Книга Памяти» Национального музея обороны и освобождения Севастополя, который возглавляет Майя Петровна Апошанская. Имена погибших подводников были внесены в городскую «Книгу Памяти». Выяснилось, что среди них 12 подводников, семьи которых проживают в Севастополе, не имеют захоронений — взяты морем. Появилась идея завершить начатую работу тем, чтобы увековечить память погибших, заземлить их души в Севастополе, где проживают их вдовы, дети и внуки, чтобы они тоже имели свое поминальное место.
Реализация идеи уперлась в отсутствие средств. Некоторые родственники погибших предложили вложить в памятный знак свои средства, только чтобы кто-то занялся получением разрешения на установку такого памятного знака на Мемориальном Братском кладбище, рядом с могилами подводников «Комсомольца» и «Курска».
За это дело взялся я. Городская администрация не решалась без мнения Севастопольского комитета ветеранов войны и ВС дать разрешение на установку знака. А мнение комитета ветеранов для меня оказалось ошеломляющим. Ветераны-подводники, входящие в комитет ветеранов, посчитали нецелесообразным установку такого памятного знака, мотивируя тем, что в Севастополе уже есть памятники и «комсомольцам», и «курским». А в отношении моряков, погибших на К-159 в 2003 году, проявили злобу — они, по их мнению, погибли не героически. Почему ветераны проявили такую вражду к погибшим на К-159 — мне было ясно. Это была месть за адмирала Г. А. Сучкова, осужденного за эту катастрофу. А он в Севастополе у ветеранов пользовался авторитетом.
Считая, что ветераны что-то недопонимают в гибели К-159, я обратился за помощью к заместителю командующего Черноморским флотом вице-адмиралу В.Г. Кондакову.
Лучше бы я к нему не обращался, чтобы не разрушить хранимое мной доброе впечатление о нем еще по Тихоокеанскому флоту. Он, оказалось, еще больше, чем ветераны, был враждебно настроен против ребят с К-159. Василий Георгиевич, конечно, не знал, что я знаком с материалами судебного процесса в отношении адмирала Сучкова, и способен оценить создавшуюся ситуацию, в которую попали моряки команды сопровождения на К-159. «Они опозорили флот», — констатировал Кондаков. А то, что командующий флотом не только не сумел организовать безопасный межбазовый переход лодки на буксире, но и не способен был организовать спасение моряков с тонущей лодки — это не является позором для флота. И то, что в дальнейшем переводом подводных лодок на
Северном флоте занялись норвежские моряки, не явилось позором для страны, в которой в мирное время гроздями созревали Герои.
Обратился с письмом к адмиралу Г. Сучкову с просьбой проявить великодушие и оказать влияние на севастопольских ветеранов. Ответа я не получил. Да я и сам потом удивлялся своей наивности найти поддержку у пострадавшего. Мне почему-то казалось, что Сучков носит на душе тяжкий грех за погубленные жизни.
Четыре года комитет ветеранов держал «оборону» против памятного знака, предлагая вдовам и детям погибших подводников с К-129, К-8, К-163, К-219, К-19 при крайней необходимости помянуть своего близкого человека обходиться памятниками погибшим подводникам «Комсомольца» и «Курска».
И все же мои усилия были вознаграждены. Не у всех еще чиновников служебная обстановка убила чувство сопереживания. Начальник управления культуры Севастопольской городской администрации Татьяна Викторовна Зе-нина душевно откликнулась на нашу просьбу и помогла получить разрешение на установку памятного знака.
Инициативная группа, которая меня поддерживала, согласилась, что не дело нам, офицерам, строить памятник за счет родственников погибших. Пусть, конечно, по возможности принимают участие, но главный вклад должны сделать мы, выпускники Севастопольского ВВМИУ.
Сбором денег пришлось заняться мне. Это была, можно сказать, международная акция. Благодаря Интернету многие подводники, находящиеся в разных городах и даже странах, были оповещены о «народной» стройке. Даже «Морской сборник» за февраль 2011 года поместил мое обращение.
Приближалось 7 апреля, и хотелось именно к этому дню открыть памятный знак. Полностью денег к этому времени на его оплату не хватало, но решили памятник все же открыть.
Открытие происходило с участием Черноморского флота и совета ветера-нов-подводников, тех, кто длительное время был категорически против сооружения такого памятного знака. Открытие прошло торжественно, достойно. Были речи о долге перед погибшими, о вечной памяти. На таком торжестве я оказался как бы и лишним. Предоставили слово и мне. Что я мог сказать после таких напыщенных речей тех, кто игнорировал меня в течение нескольких лет? Мое выступление напомнило речь Чебурашки из мультфильма на открытии Дома дружбы: «Мы строили… строили… И построили».
Отгремела медь оркестра, ассистенты вложили палаши в ножны, по-мужски помянули погибших товарищей… Все разошлись в благодушном настроении с чувством выполненного долга. А за мной остался в прямом смысле долг людям за выполненную работу по сооружению знака.
В такую ситуацию я попал впервые, общественная работа мне всегда претила. Конечно, чтобы не уронить офицерской чести, я готов был своими средствами погасить долг. Вспомнился обаятельный адмирал-подводник, который категорически четыре года был против сооружения памятника, меня в упор не замечал, а вчера такую зажигательную речь сказал во славу выпускников Севастопольского ВВМИУ, сделавших такое доброе дело. Кстати, сам адмирал взнос на памятник не сделал. И вообще, ни один адмирал-подводник из проживающих в Севастополе не принял участие в сборе средств на памятный знак. Не привычны, видно, они к участию в таких общественных делах, где нужно что-то отдавать.
А утром еще один удар. ТРК «Звезда» сообщила радостную весть: в Севастополе 7 апреля 2011 года открыт памятный знак подводникам, погибшим в мирное время. И с удовлетворением добавила, что деньги на сооружение памятника выделило Министерство обороны Российской Федерации. Вот таким мажорным аккордом завершилось создания памятного знака погибшим подводникам. Я оказался на обочине событий и в долгу перед строителями. Об извинении передо мной уже и не заикаюсь.
Но хорошо, что есть генеральные директора. Генеральный директор ОАО завода «Красное Сормово» Николай Сергеевич Жарков проявил гуманность, великодушие и благородство и решил возникшую финансовую проблему. Помнят в древнем Нижнем Новгороде то время, когда, будучи горьковчанами, поставляли для флота современные подводные лодки и чувствовали свою неотделимость от флота.
Вот так, с помощью генеральных директоров, сохраняется память о погибших подводниках. А я из этой истории извлек урок, правда, поздний, которым я уже больше не успею воспользоваться. Оказалось, что занимаясь вопросом создания памятника, я находился в состоянии «ложного консенсуса» — необоснованной уверенности, что все подводники по умолчанию согласны с необходимостью увековечивания памяти наших погибших товарищей. Я даже мысли не допускал, что совет ветеранов-подводников будет против сооружения памятника для почтения памяти погибших. Из всего числа ветеранов-подводников, оповещенных о сборе пожертвований на памятник, меньше одной трети приняло участие в акции. Так что пафосные речи о вечной памяти с трудом реализуются материально. Одна надежда на генеральных директоров.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги