К-19. Рождающая мифы.

Глава 3 АВАРИЯ

Для каждого члена экипажа аварии начинаются по-разному. Почему-то командиров чаще всего они застают в койке, когда им выпадает благоприятная обстановка отдохнуть. Но даже, когда командир спит, служба идет. Одна треть экипажа бодрствует. Одни неотлучно находятся у механиков, всматриваются в приборы, вращают штурвалы, переключают рукоятки. Им запрещается отвлекаться, покидать свой пост, то есть место, где они выполняют свои функциональные обязанности. Другие, наоборот, должны передвигаться по отсеку, вслушиваться в гамму его звуков, вглядываться в его темные углы, внюхиваться в его атмосферу. Каждые полчаса в определенном порядке следуют доклады в ЦП о состоянии отсеков. В ЦП на связи с отсеками находится вахтенный инженер-механик.

Вот что вспоминает бывший командир электротехнического дивизиона Погорелов В.Е., в тот роковой час, 4 июля 1961 года, исполнявший обязанности вахтенного инженера-механика (Н. Черкашин. «Хиросима» всплывает в полдень», 1999 г.): «Я слушал «Лунную сонату» в рубке гидроакустиков. Играла моя жена. Магнитофонную пленку с записью своей игры она прислала из Киева перед походом. Вы улыбнетесь, но сейчас мне все чаще и чаще приходит в голову такая мысль: Киев, «Лунная соната», авария реактора, что-то вроде генеральной репетиции той ядерной катастрофы в Чернобыле, которая продолжается и поныне… Может, все дело в «Лунной сонате?» Для меня все это сплелось в какой-то дьявольский узел…

Я стою свою «механическую» вахту с четырех утра. Самое противное время: клонит в сон — хоть умри. И командир разрешил нам маленькие вольности: зарядиться музыкой у радистов. Те подлавливали на сеансах связи блюзы и танго из американских ночных дансингов. Благо они были неподалеку. Всего лишь семь минут я слушал «Лунную сонату»… В четыре ноль семь — тревожный доклад с пульта управления атомными реакторами…».

Не смею утверждать, что Погорелов все именно так и говорил Черкашину. Думаю, что Николай Андреевич произвел литературную обработку сказанного. Его стиль…

Тем не менее, поделюсь своими впечатлениями от прочитанного. Я не просто улыбнулся. Я от души рассмеялся, вспомнив подходящую шутку Жванецкого, касающуюся музыкальной темы. Не могу ее дословно передать, но смысл такой: «Консерватория, театр, аплодисменты, валюта, тюрьма, Сибирь. Консерватория, частные уроки, поездки за границу, валюта, шмотки, тюрьма, Сибирь. Консерватория, конкурсы, фестивали, валюта, тюрьма, Сибирь. Может, в консерватории нужно что-то изменить?» — вопрошает Михал Михалыч. Может, вместо «Лунной сонаты» нужно было слушать что-то более жизнеутверждающее?

Крепкие, видать, нервы были у командира. Ракетоносец мчится в подводном положении, огибая айсберги, командир отдыхает в своей каюте, а вахтенный инженер-механик в центральном посту наслаждается «Лунной сонатой». Прямо таки очарование…

Что же происходило на лодке в четыре часа утра 4 июля 1961 года? Об этом можно узнать из воспоминаний Ерастова: «… Заступил на вахту при нахождении корабля на перископной глубине. Прием-передача вахты прошла в обычном порядке. Главная энергетическая установка правого борта в режиме «ГТЗА на винт». Все параметры в норме. Доложил в центральный пост о принятии вахты. Через несколько минут корабль начал маневр погружения на глубину 200 метров. По окончании маневра и докладов об осмотре отсеков получил команду — принять нагрузку на ТГ правого борта. Приняв нагрузку, доложил об этом в центральный пост, доложил величину основных параметров ГЭУ…».

Теперь стало ясно. Лодка находилась на перископной глубине на сеансе связи. В то время на сеанс связи подвсплывали в составе одной смены. Это уже позже всплытие на связь производилось только по «Боевой тревоге». Не исключено, что такое решение на флотах было принято из-за того, что развелось много меломанов.

На перископной глубине скорость лодки не более 5 узлов. ГТЗА правого борта работал на винт, ГЭУ левого борта — в турбогенераторном режиме. Вся электрическая нагрузка была на ТГ левого борта. Так как всплытие под перископ, а затем погружение связаны с переходными режимами ГЭУ, то КГДУ, чтобы обезопасить себя и ЦП от нервной встряски, а реактор от ложного срабатывания аварийной защиты, сигналы аварийной зашиты отключают. Сделать это несложно — просто открыть крышки приборов самописцев. Сигнал на опускание решетки не пройдет. В 4.00 очередная смена прибыла на боевые посты. Несколько минут ушло на прием вахты. Потом доклады с отсеков о заступлении на вахту. После принятия докладов вахтенный инженер-механик докладывает вахтенному офицеру и с его разрешения дает команду «Очередной смене заступить».

После этого было погружение. Опять доклад об осмотре отсеков на заданной глубине. Потом ЦП дал команду на пульт о приеме нагрузки побортно. Как тут можно было умудриться еще и «Лунную сонату» послушать? Командирскую вахту в это время нес капитан 2 ранга Архипов Василий Александрович, прикомандированный от штаба флота как посредник на учение, а также как дублер командира. Вахтенным офицером был командир группы БЧ-2 Ильин Анатолий Семенович. В штурманской рубке находился командир БЧ-1 капитан-лейтенант Шабанов Валентин Анатольевич, в рубке радистов, как и положено при всплытии на связь, командир БЧ-4 старший лейтенант Лермонтов Роберт Алексеевич. Они первыми услышали доклад вахтенного КГДУ с пульта ГЭУ в центральный пост об аварии реактора.

Информация об аварии начинается с доклада. Статья 20 «Руководства по борьбе за живучесть подводной лодки» (РБЖ ПЛ) обязывает: «Первый заметивший поступление воды, возникновение пожара, дым, аварийное состояние боезапаса, большое поступление пара, поступление взрывоопасных и токсичных газов и паров обязан объявить в отсеке аварийную тревогу и немедленно доложить о месте и характере аварии в центральный пост». Доклады в центральном посту принимает вахтенный инженер-механик. Так как доклад в штатной обстановке производится по громкоговорящей связи, то он слышен в центральном отсеке всем находящимся в нем.

Вспоминая о начале аварии ядерного реактора, все обитатели центрального поста начинают фразой: «Как сейчас помню…» Так что же им запомнилось? Как и положено, первый доклад с пульта ГЭУ принял вахтенный инженер-механик капитан-лейтенант Погорелов В.Е. Пронзительный писк вызова по громкоговорящему переговорному устройству «Нерпа» бесцеремонно вернул инженер-механика из мира чарующих бетховенских звуков на штатное место. Вызывал пульт ГЭУ.

Вспоминает Погорелов: «4.07, получаю доклад с пульта вахтенного КЕДУ Юрия Ерастова: «Падает давление в первом контуре кормового реактора, подхвачена КР, запущен ВЦН…»

Доклад с пульта ГЭУ запомнился и другим. Услышал доклад и штурман командир БЧ-1 В.А. Шабанов: «…Момент аварии хорошо помню, в 4.15 4 июля в центральный пост поступил доклад Ерастова: «Правый реактор, кажется… (не литературно), давление ноль, уровень ноль». Весьма емко и лаконично…

Слышал доклад с пульта ГЭУ и командир БЧ-4 РТС Р.А. Лермонтов: «…В 4 часа 05 мин с пульта управление реакторами поступил доклад офицера-управленца Юрия Ерастова: «Сработала аварийная защита правого реактора», т. е. внезапно прекратилась управляемая цепная реакция в нем. Через 2 мин — 2-й доклад: падает давление и уровень в 1-м контуре правого реактора».

Ну, а что запомнилось самому докладчику — вахтенному КГДУ Юрию Васильевичу Ерастову? «Еще раз взглянул на самописец давления в первом контуре правого борта. И не поверил своим глазам: прибор показывал «0». Защита реактора после маневра всплытия-погружения еще была заблокирована, и сброс ее автоматически не произошел.

Несколько секунд лихорадочно соображал, потом дрожащим пальцем сбросил защиту нажатием на кнопку сброса аварийной защиты (а.з.) Запросил 6-й отсек о показаниях прибора в отсеке. По отсечному прибору давление в контуре еще сохранялось на уровне 93 кгс/см². Дал команду отсечь ресиверные баллоны системы ЕВД правого борта, доложил о сбросе защиты ЕЭУ правого борта в центральный пост».

У читателей может возникнуть вопрос — да какая разница в том, какими словами был сделан доклад — ясно, что произошла авария реактора. Для чего сейчас ловить на слове людей, которые 45 лет назад слышали этот доклад, устраивать им «очную ставку». Я, конечно, не следователь, а исследователь. А вот если бы в 1961 году по факту аварии реактора и гибели людей было возбуждено уголовное дело и вопросы начали задавать следователи прокуратуры, то воспоминания очевидцев были бы совсем другие. Имеется пример по гибели подводной лодки «Комсомолец». Когда расследованием произошедшего занималась флотская комиссия, имеющая свой интерес, то оставшиеся в живых свидетели о своих действиях и действиях командования лодки рассказали с позиции, как должно было быть. Когда же расследованием занялась военная прокуратура, то свидетели быстренько поменяли свои показания и начали говорить, как было на самом деле.

В докладе об аварии заложено стратегическое направление борьбы с ней. Борьба с аварией — это комплекс мероприятий, который выполняется в определенной логической последовательности в соответствии с первоначальным докладом, по которому делается анализ произошедшего. Именно по анализу произошедшего с реактором 4 июля 1961 года в соответствии с первоначальным докладом было выбрано ложное стратегическое направление борьбы с аварией.

Но все свидетели как раз этого не хотят признать. Противоречивые свидетельства очевидцев, которые «как сейчас помнят», подтверждают, каким все-таки ненадежным хранителем информации является человеческая память. А с другой стороны, противоречивые показания как раз свидетельствуют о не очень умелых попытках скрыть правду о произошедшем.

Наименее достоверным является доклад, о котором свидетельствует Погорелов. Выражение «подхвачена КР» применимо при ложном срабатывании аварийной защиты. Когда срабатывает аварийная защита по причине, которая может быть легко устранима, так как не несет опасности для реактора, КГДУ останавливает опускание компенсирующей решетки вниз, т. е. «подхватывает» ее. Срабатывание аварийной защиты сопровождается звуковым сигналом, который слышен в центральном посту и приводит в трепет главный командный пост. В таких случаях управленец успокаивает обитателей ЦП: «Сработала аварийная защита по такому-то сигналу. Подхвачена КР». А дальше, после устранения причины срабатывания защиты, выводит реактор на исходную мощность. Не мог Ерастов сбросить аварийную защиту принудительно и доложить в ЦП, что «подхвачена КР».

Не соответствует действительности и утверждение Лермонтова.

Снижение давления в 1-м контуре — это сигнал аварийной защиты 2-го рода. По этому сигналу аварийная защита не срабатывает, снижается только мощность реактора. Не мог Ерастов употребить выражение «Сработала аварийная защита», в потом добавить, что падает давление. Ведь он именно из-за резкого падения давления произвел сброс защиты.

Вероятнее всего, самый достоверный доклад был по воспоминаниям Шабанова. В командных словах нет такого яркого выражения, чтобы с большой достоверностью передать эмоции управленца, у которого на пульте все «по нулям». Только меткое народное выражение могло точно охарактеризовать создавшуюся ситуацию, передать обреченность управленца и убедить главный командный пункт в том, что правый реактор, образно говоря, накрылся медным тазом.

Многие читатели, вспоминая развитие аварии на Чернобыльской АЭС, где была заблокирована защита реактора, могут увидеть злой умысел в том, что авария реактора на К-19 тоже начала развиваться при отключенной аварийной защите. Атомная подводная лодка по своей мобильности в корне отличается от монументального сооружения атомной электростанции. Она должна плавать в надводном и подводном положениях, для чего ей нужно погружаться и всплывать, иногда аварийно. А для этого ей нужен ход. А если при выполнении аварийного маневра из-за чьей-то ошибки произойдет ложное срабатывание аварийной защиты реактора и лодка потеряет ход? Это может поставить лодку и ее экипаж на грань гибели. Поэтому лучше загодя защититься от ложных срабатываний защиты, принимая во внимание, что оператор реактора находится в здравом уме и твердой памяти. Кроме того, нужно учесть то, что транспортные реакторы, установленные на подводных лодках, привести одномоментно в непотребное состояние невозможно.

Причина и развитие аварии абсолютно не связаны с отключением аварийной защиты реактора. Однако есть одно «но». В своих воспоминаниях Ю. Ерастов не совсем достоверно рассказал о том, что же произошло на пульте ГЭУ. И сделал это он не по забывчивости, а умышлено. В тот момент, когда он кинул взгляд на приборы, не один лишь прибор давления показывал «0». Нулевое показание было и на приборе «Расход ГЦН», то есть прибор показывал, что нет расхода теплоносителя по 1-му контуру. В отличие от сигнала «Снижения давления в Ем контуре», что является аварийным сигналом 2-го рода, сигнал «Снижение расхода ГЦН» является сигналом Его рода, по которому срабатывает аварийная защита реактора. Не будь заблокированными аварийные сигналы, сработала бы аварийная защита по сигналу «Снижение расхода ГЦН» и Ю. Ерастов обратил бы внимание на то, что прибор «Расход ГЦН» тоже показывает «0». Сопоставление показаний этих двух приборов могло бы по-другому повлиять на оценку создавшейся ситуации. И кто знает, может быть хватило бы хладнокровия у инженеров-механиков разобраться в показаниях трех приборов и не доводить аварию до трагедии. Вот какое значение имеет достоверный, выверенный, четкий доклад оператора. То, что произошло на К-19, является следствием «эффекта первого доклада». Эмоциональный доклад Ю. Ерастова о том, что правый реактор, образно говоря, «гавкнулся», привел к параличу мысли у инженеров-механиков. Ни один из них не сделал даже слабой попытки трезво, технически грамотно, проанализировать ситуацию.

Чтобы продолжить рассказ об аварии реактора, целесообразно выяснить, на реакторе какого борта произошла авария. На лодке проекта 658, к которому принадлежала К-19, имелось два реактора, расположенных в одном отсеке. На К-19 это 6-й отсек. При ориентации относительно корпуса лодки реакторы занимают позицию: носовой и кормовой. Реактор со своим оборудованием образует паропроизводительную установку — ППУ, работающую на паротурбинную установку — ПТУ. Обе эти установки образуют главную энергетическую установку — ГЭУ. Лодка двухвальная. На каждый вал работает своя паротурбинная установка. Обе ПТУ расположены в одном отсеке, седьмом, поборотно. Естественно — одна из них правая, другая левая. Конструктивно кормовая ППУ работает на ПТУ правого борта, носовая ППУ работает на ПТУ левого борта. Поэтому носовой реактор считается реактором левого борта, кормовой реактор — правого борта.

Вращение от турбины передается на гребной винт через главный турбозубчатый агрегат — ГТЗА. На каждом ГТЗА имеется навешенный турбогенератор, а на линии вала — гребной электродвигатель. Соответственно, имеются станции управления электроэнергетической системой правого и левого борта.

Управление каждой главной энергетической установкой осуществляет командир группы дистанционного управления — КГДУ, по научному оператор, а в обиходе «управленец».

Оборудование реакторного отсека не требует постоянного обслуживания, поэтому назначается один вахтенный машинист-спецтрюмный, осуществляющий периодический контроль работы механизмов реакторного отсека. Его боевой пост размещается в смежном с реакторным, пятом отсеке. Управление турбиной производится машинистом-турбинистом при помощи маневрового устройства из турбинного, седьмого, отсека. Управление электрическими сетями и электрооборудованием своего борта осуществляет, при помощи рук и ног, вахтенный электрик на станции управления (отдельные переключатели на щите управляются ногами) из электротехнического, седьмого, отсека.

Принципиального значения для выполнения мероприятий по борьбе с аварией реактора правого или левого борта нет. Но сбой в работе одной ППУ сразу же скажется на работе всей ГЭУ. Вывод из действия реактора приводит к выводу из действия турбины и турбогенератора. Поэтому электрическую нагрузку нужно перевести на работающий борт. Это мероприятие выполняет электрик. Турбинистам нужно выполнять свои мероприятия по выводу турбины из действия согласно инструкции. Поэтому авария реактора коснулась всех вахтенных ГЭУ, и должна запомниться не только управленцу, но и вахтенным турбинистам и электрикам.

Поэтому, в свете исследования правды «из первых рук» по воспоминаниям членов экипажа, интересно выяснить, на реакторе какого борта произошла авария. А заодно еще раз убедиться, насколько воспоминания очевидцев требуют критического отношения к ним не только из-за физиологических особенностей человеческого мозга, но и по наличию или отсутствию нравственных устоев.

Первое сообщение об аварии реактора на К-19 появилось в газете «Правда». В статье В. Изгаршева от 1.07.1990 года «За четверть века до Чернобыля» со слов командира лодки Н.В. Затеева написано: «В 4 часа 15 минут внезапно сработала аварийная защита реактора левого борта… ЧП? Похоже так…»

27.07.1990 года в газете Северного флота «На страже Заполярья» появилась статья П. Лысенко «Двадцать девять лет спустя». В ней об аварии вспоминает бывший командир электротехнического дивизиона В.Е. Погорелов: «4 июля, 4.00. Заступил на вахту. 4.07. Доклад с пульта вахтенного командира группы дистанционного управления Юрия Ерастова: «Падает давление в первом контуре кормового реактора».

Вспоминает дублер командира лодки В.Ф. Першин: «Я выскочил в ЦП и там мне Затеев коротко сообщил об аварии кормового реактора».

Бывший шифровальщик А.Н. Троицкий в интервью газете «Вести», Санкт-Петербург (№ 19, 1999 г.) рассказывает: «В четыре часа 15 минут 4 июля сработала аварийная защита реактора левого борта…».

Приведенные выше воспоминания принадлежат людям, которые по своим служебным обязанностям не связаны непосредственно с энергетическими отсеками. Для них нет большой разницы — правый реактор, левый…

Но огласили свои воспоминания и те члены экипажа, которые в силу своих служебных обязанностей и воле случая занимались выполнением первичных мероприятий по борьбе с аварией. Это турбинисты и электрики.

Правда, турбинисты довольно вяло в своих воспоминаниях отобразили начало аварии. Турбинист В.И. Зорин честно сознался, что стоял вахту у маневрового устройства на правом борту, на котором произошла авария, и выполнял необходимые действия согласно книжке «Боевой номер».

Турбинисту В.П. Пируеву, дающему интервью газете «Новая газета» (г. Энгельс, 8.01.2003 г.) отступать было некуда. Он уже рассказал, как спас лодку и экипаж, за что получил предложение от замполита лодки поступить в партию. Поэтому и в момент аварии он оказался в нужном месте — у маневрового устройства. Видно, была у него хрустальная мечта — освоить специальность турбиниста-маневриста. Да не успел…

Зато электрики дали много информации, явившейся поводом для размышлений. Из воспоминаний командира отделения электриков Б.Ф. Кузьмина: «4 июля в 4 часа 15 минут только что заступил на вахту в 8-м отсеке по левому борту. На правом борту, как всегда, Иван Максимович Стодоля, управленцем на пульте левого реактора Ерастов Юрий Васильевич…»

С ним соперничает электрик Ф.А. Токарь: «Когда упало давление в контуре, я как раз стоял на вахте по левому борту…» А соперником Ивана Максимовича Стодоли, «как всегда, стоящим на правом борту», выявился электрик А.В. Шашабрин: «4 июля 1961 года очередная вахтовая смена заступила в 4.00. В это время я стоял на посту правого борта 8 отсека. В 4.15 срабатывает защита и все энергоснабжение корабля на правый борт. Далее управленцы дистанционного пульта управления реакторами доложили, что давление первого контура левого атомного реактора упало ниже критического…».

Бывший электрик В.Д. Стрелец хоть и не нес вахту в 8-м отсеке, но поддержал своих товарищей: «Произошла разгерметизация или разрыв первого контура реактора левого борта и уход из него теплоносителя…».

Как видим, все электрики дружно выступили за аварию реактора левого борта. Несмотря на то, что их воспоминания предназначались для публичного чтения, они без лишней скромности изобразили себя в самом ответственном месте, в самое нужное время. Правда, на одно место пришлось несколько участников.

В предисловии к книге «К-19», в которой собраны все эти воспоминания, утверждается, что это «правда из первых рук». Подписал это предисловие один из составителей книги Борис Федорович Кузьмин. Тот самый командир отделения электриков левого борта.

Как же так получилось, что эта самая «правда из первых рук» заплуталась в двух реакторах? А получилось это вот по какой причине. Моряки срочной службы первого экипажа К-19 после аварии и последующего лечения на лодку не вернулись. Они разъехались по домам, так толком ничего не узнав, в чем суть произошедшей аварии. И все свои «воспоминания» большинство черпало из появившихся публикаций в средствах массовой информации. А многие, мне кажется, вообще о том, что произошло на «К-19, узнали из американского фильма.

Командир лодки Н.В. Затеев первым упомянул, что авария произошла на реакторе левого борта. Прочитав об этом, члены экипажа и начали строить свои воспоминания. Сразу же откликнулись и «непосредственные» участники. Их оказалось даже больше, чем это возможно. Ну, это как с бревном на первом коммунистическом субботнике. Почему бы на старости лет и не погреться в лучах чужой славы! Ну, а в действительности, на реакторе какого борта произошла авария?

Вспоминает КГДУ М.В. Красичков: «В четыре часа 4 июля 1961 года я сдал вахту на правом борту капитан-лейтенанту Юрию Ерастову, а капитан-лейтенант Володя Герсов на левом борту, кажется, капитан-лейтенанту Ковалеву А.П., и мы отправились отдыхать в свою каюту в восьмой отсек».

И, наконец, воспоминания последнего свидетеля в этой цепочке КГДУ Ю.В. Ерастова, заступившего на вахту на пульте ГЭУ правого борта: «… Заступил на вахту при нахождении корабля на перископной глубине. Прием-передача вахты прошла в обычном порядке. Главная энергетическая установка правого борта в режиме «ГТЗА на винт». Все параметры в норме, доложил в центральный пост о принятии вахты».

После первой публикации об аварии бывший КГДУ М.В. Красичков написал письмо командиру лодки Н.В. Затееву, в котором напомнил, на каком реакторе в действительности произошла авария, и кто занимался ее ликвидацией. Затеев внял только тому, что авария произошла на правом реакторе. В остальном же остался верен своим убеждениям. Информация о перемене аварийных реакторов произошла незаметно для большинства членов экипажа. Не уследили за публикациями. С верой в непогрешимость командира они стали строить свои воспоминания. Но в своем рвении несколько переусердствовали. Чем и вызывают у читателей критическое, настороженное отношение к таким воспоминаниям.

Авария с ядерным реактором принадлежит к таким событиям, о которых командир лодки обязан немедленно доложить командованию флота. Связь — это уже проблема боевой части связи (БЧ-4).

Авария реактора произошла в 4 часа 15 минут. В 6 часов 07 минут лодка всплыла в крейсерское положение. Радисты открыли приемные вахты на ДВ и КВ. Поступило приказание передать на флагманский командный пункт (ФКП) донесение командира ПЛА о своем местонахождении и об аварии реакторов.

Радисты привычно подготовили текст радиограммы, настроили КВ-передатчик «Искра», подключили антенну «Ива». Но передача не состоялась. Произошло что-то непонятное — передатчик отключался от антенны. Осмотрели приборы, всё в норме. Настроили вновь — пуск! Внутри передатчика возник пробой высокого напряжения, передача не состоялась. Необходимо было установить причину и устранить неисправность.

Для радистов наступил момент испытаний, который растянулся на долгие часы работы, ожиданий и разочарований. До базы 1500 миль. Чтобы преодолеть это расстояние лодкой на одном работающем реакторе, необходимо 6 суток хода. А обстановка в реакторном отсеке ухудшается. В этой ситуации установление связи с берегом — задача № 1. На радистов навалился тяжелый психологический груз. От них зависела судьба экипажа.

Разбирали и собирали блоки передатчика, прозванивали цепи, искали неисправность. Даже замполит лодки А.И. Шипов, как бывший радист, подключился. Наконец, в 9 часов командир БЧ-4 Роберт Алексеевич Лермонтов принял решение прекратить поиски неисправности и сосредоточиться на вопросе, как использовать передатчик ближнего действия «Тантал».

Можно дать открытым текстом сигнал SOS в Международной сети терпящих бедствие кораблей и судов, что приведет к нарушению секретности и скрытности подводной лодки. Первыми могут подойти корабли и суда НАТО. На тот период этот вариант был неприемлем. Замечание в тему. Когда через 38 лет в Норвежском море тонул «Комсомолец», сколько упреков было высказано в адрес командования флота, что не был дан международный сигнал SOS. О времена, о нравы!

Поступило предложение «влезть» в чужую радиосеть и найти посредника по установлению связи с берегом. В учении «Полярный круг» участвовали и дизельные лодки, которые периодически всплывали на сеанс связи. Приемные частоты их были известны радистам К-19 — все они ведут в ТЛГ-режиме прием в общей радиосети. Эту связь и можно использовать. При этом скрытность будет нарушена многократной передачей одного и того же текста в ТЛГ-режиме. Будут нарушены и Правила связи, но будет спасен экипаж. Такая схема связи — единственный наиболее приемлемый выход из создавшейся ситуации.

Командир БЧ-4 принял самостоятельное решение: использовать передатчик «Тантал» и антенну «Штырь» как 2-й узел связи СФ, присвоить себе его позывной и работать в адрес «Подводных лодок в море» в радиосети «Узел связи СФ — ПЛ ПЛ».

Передача велась в телеграфном режиме, что утомительно и тяжело для радистов. Сколько можно выдержать такой темп, чтобы сохранить работоспособность для работы ключом? Ведь радисты К-19 не могли узнать, принят ли их сигнал. Даже если сигнал SOS и будет принят какой-то дизельной подводной лодкой, её командир не имеет права передать квитанцию о приеме. А если дизельные лодки не продублируют сигнал К-19 в адрес узла связи СФ? Тогда остается единственный шанс — выход в эфир открытым текстом. Но как определить, что «самозваная» передача в радиосети «Узел связи СФ — ПЛ ПЛ» станет бесполезной, и пора выходить в эфир открытым текстом? Лермонтов для себя установил крайний срок — 20.00, если к этому времени не будет установлена связь с дизельными лодками,

Возможно, некоторым читателям будут непонятны терзания командира БЧ-4 старшего лейтенанта Р.А. Лермонтова из-за отсутствия дальней связи при имеющейся возможности выйти в эфир открытым текстом. Но тогда военные люди привыкли быть военными людьми в любой ситуации, даже при угрозе жизни и здоровью.

После завершения сеанса связи в 9 часов подводная лодка С-210 не спешила погружаться. Пользуясь случаем, пополняли запас воздуха. Радист лодки Виктор Селиванов тоже не спешил закрывать вахту и продолжал прослушивать эфир. Его внимание привлекла работа какого-то радиста в ручном режиме. Проявив любопытство, Виктор интереса ради принял радиограмму. Записал и передал командиру на расшифровку. Было это в 9.30 4 июля 1961 года. Минут через 10 в радиорубку прямо таки ворвался взволнованный командир С-270 Ж. Свербилов с вопросом к радисту: когда принял радиограмму? Глядя на взволнованного командира, Селиванов понял, что он принял что-то важное. Так оно и оказалось. Это была радиограмма с К-19: «Имею аварию реактора. Личный состав переоблучен. Нуждаюсь в помощи. Широта 66 северная, долгота 4. Командир «К-19».

Командир лодки Ж. Свербилов принял решение идти на помощь. Сомнение вызвало лишь местонахождение лодки — какая долгота: то ли восточная, то ли западная. Вот такая, казалось бы, небольшая оплошность с указанием координат могла свести на нет все усилия радистов. Сюжет прямо как по Жюлю Верну в его «Детях капитана Гранта». Что широта северная, и так понятно, в каком полушарии находится Северный Ледовитый океан. А вот с долготой вышла заминка. События ведь проходили в районе «нулевого» меридиана. Интересно, кто допустил такую оплошность, которая могла еще больше усугубить и без того незавидное положение экипажа К-19? Ведь поиск К-19 мог растянуться на сутки. Но так как радисты С-270 несколько дней назад перехватили радиограмму, в которой командир другой ПЛА доносил для командира К-19 состояние льда в Датском проливе, то решили, что долгота — западная. И не ошиблись. В 16 часов С-270 подошла к борту К-19. В дальнейшем связь с командованием Северного флота командир К-19 осуществлял через С-270.

В трагические страницы истории аварийной К-19 радисты добавили свои. Но, в отличие от механиков, они сумели самостоятельно выйти из создавшегося критического положения. В общем хоре восторженных рассказов о монтаже нештатной системы проливки реактора никто и слова благодарности не проронил в адрес связистов. А ведь они тоже воспользовались нештатной системой, только связи. И с честью справились с возложенными на них обязанностями. При этом на общем фоне хвалебных воспоминаний большинства членов первого экипажа К-19 они оказались удивительно скромными людьми. Сейчас уместно вспомнить их имена. О командире БЧ-4 старшем лейтенанте Р.А. Лермонтове уже упоминалось. Старшиной команды радиотелеграфистов был мичман Корнюшкин Николай Иванович из Брянска. Командир отделения радиотелеграфистов старшина 2 статьи Питель Юрий Алексеевич, умер 30.12.2003 года в Полтаве. Радиотелеграфист старшина 2 статьи Шерпилов Виктор Михайлович.

В настоящее время существует утверждение, что проблема со связью была связана с поврежденным изолятором антенны «Ива». А командир связистов Р.А. Лермонтов считает, что в передатчике «Искра» был блуждающий дефект, который и сыграл свою роковую роль в тот день — 4 июля 1961 года.

Некоторые авторы, пишущие о К-19, встречу ее с дизельной лодкой объясняют удачным маневром Затеева, который направил К-19 в район, где находились дизельные лодки. В действительности, ко времени подхода дизельной лодки К-19 уже давно лежала в дрейфе. Встреча с дизельной лодкой — это не счастливая случайность, а счастливое совпадение двух нарушений существующих правил. Одно нарушение совершили радисты К-19, нарушив Правила связи. Второе нарушение совершил командир С-270, самостоятельно покинув развернутую завесу лодок. Как шутливо объясняет свой поступок командир С-270 Жан Свербилов, сделал он это в силу своей врожденной недисциплинированности. Радиограмму К-19 приняли еще несколько лодок, но только Свербилов самостоятельно пошел на помощь К-19. В 19 часов 4 июля к борту К-19 подошла дизельная лодка С-159 под командованием капитана 3 ранга Г. Вассера. В 3 часа уже 5 июля подошла присланная командованием флота дизельная лодка С-268 под командованием капитан-лейтенанта Г. Нефедова. Она взяла под охрану оставленную экипажем К-19.

«..Прямо на пульте управления реактором собираю Совет в Филях». С трудом набиваемся в тесную гермовыгородку — отсек в отсеке. Нас девять человек, девять инженеров, девять голов… Должны же что-нибудь придумать. Оптимальный вариант нашел лейтенант-инженер Юрий Филин. Филин предложил подсоединить напорный трубопровод подпиточного насоса к трубопроводу системы воздухоудаления из реактора. Это позволяло подать воду прямо в активную зону. Блестящая идея!»

Так командир лодки Н. Затеев поделился своими воспоминаниями о выработке способа борьбы с течью 1-го контура реактора правого борта. В его воспоминания необходимо внести существенную поправку: на совещании присутствовало не девять инженеров, а восемь, девятым был «флотоводец» — командир лодки. А это весьма существенно. Не командирское это дело — руководить электромеханической боевой частью. Для этого есть командир БЧ-5, подменять которого командиром лодки не только не этично, но и пагубно. Командирское дело — утвердить принятое решение или не утвердить. А то получается, будто и не было в БЧ-5 начальников, способных самостоятельно выработать решение по борьбе с аварией.

Как проходил «военный совет», каков был порядок обсуждения ситуации — неизвестно. Но так как инженеры собрались обсуждать технический вопрос, то можно по этому поводу немного пофантазировать.

Первым должен сделать доклад вахтенный КГДУ правого борта Ю. Ерастов, как непосредственный исполнитель первоначальных действий. Его доклад должен быть примерно такого содержания.

В 4.15 прибор давления в 1-м контуре на пульте управления ГЭУ показал «0». Кнопкой сброса была сброшена аварийная защита. Одновременно с падением давления прибор, показывающий расход по 1-му контуру тоже показал «0». Запросил 8-й отсек о нагрузке на электродвигателе ГЦН. Нагрузка соответствует нормальной работе насоса. Вахтенному спецтрюмному реакторного отсека приказал отсечь ресиверные баллоны системы ГВД и доложить показание отсечного прибора на 1-м контуре. Показание манометра было 93 кгс/см². Приказал пустить подпиточный насос на подпитку 1-го контура. Через несколько минут работы насоса манометр на его напоре показал примерно 90 кгс/см², наблюдается тенденция к снижению давления подпитрчной воды.

После доклада Ю. Ерастова все взоры присутствующих должны обратиться к специалистам по контрольно-измерительным приборам — «киповцам»: командирам групп контрольно-измерительных приборов и автоматики (КИПиА). Их силы были представлены старшими лейтенантами Н.П. Волковым, Н.Н. Михайловским, И.Г. Зеленцовым.

В то время киповцы на атомной лодке были баловнями судьбы. В подчинении никого, их даже командирами отсеков не назначали, дефицитом времени не страдали. Работой по специальности заняты в основном после остановки ГЭУ. При работающей ГЭУ они находятся в режиме «на подхвате». И вот наступил их звездный час. Необходимо отчитаться за свой участок работы — выполнить первейшую заповедь инженера-эксплуатационника: удостовериться в правдивости показания приборов.

Первое, что должно было попасть в зону их внимания и компетенции — по какой причине приборы давления и расхода одновременно показали «0». Приборы электронные, а это значит, что имеются датчики, которые вырабатывают электрический сигнал, поступающий на показывающий прибор. Где эти датчики, какая связь между ними, почему их показания одновременно вышли на «0»?

Второе, с чем должны были киповцы определиться — какой прибор дает истинные показания: электронный на пульте ГЭУ или манометр в отсеке. Электронный прибор тем хорош, что он оставляет воспоминания о своей работе. По линии самописца можно определить в любой момент поведение той физической величины, которой он служит. В роковой момент оба самописца прочертили вертикальную линию от номинала до «0». В природе так не бывает, чтобы в одно мгновение снять давление в 200 кгс/см² с такой емкости, как реактор, даже если от него оторвало бы трубу Ду85. Киповцы не утрудили себя анализом показаний приборов — пультового электронного и механического отсечного.

Взяв за основу показание электронного прибора пульта ГЭУ, определили характер аварии — разрыв трубопровода 1-го контура. Это было роковое решение. И принято оно было не на основании инженерных умозаключений, а на психологической основе.

Есть такое понятие «эффект первого доклада». Ю. Ерастов с первого взгляда на прибор давления определил, что «правому реактору, тово… писец!», чем парализовал волю всех остальных. Другого варианта, кроме разрыва 1-го контура, ни у кого уже не возникало.

И на «военном совете в Филях» вопрос о проведении анализа обстановки уже не стоял. Вопрос стоял один: как подать воду в реактор?

На лодке невозможно иметь аварийную систему охлаждения активной зоны реактора, адекватной 1-му контуру. Имеется всего лишь система подпитки 1-го контура с насосом Т4-А, способным дать 1 тонну воды в час. Немного, но все-таки что-то. А реактор устроен таким образом, что какие бы трубы от него не отрывало, все ровно в нем останется вода. Правда, кипящая. Со временем выкипит. Чтобы растянуть процесс испарения, в реактор нужно подать воду от системы подпитки. Другого ничего не придумаешь.

Но на «совете в Филях» этот вопрос стали решать окольным путем. Посчитали, что вода от подпиточного насоса не будет поступать в реактор, а будет выливаться через разрыв трубопровода 1-го контура. Такому решению нет внятного объяснения.

На военных советах принято оперировать документами, картами. Вот и развернули бы на пульте технологическую схему 1-го контура и задумались бы над ней (принципиальная схема 1-го контура изображена на рис. 1) Подача воды от подпиточного насоса подводится на участке трубопровода 1-го контура между невозвратным клапаном и входом в реактор. Только при разрыве трубопровода на этом участке вода от подпиточного насоса будет выливаться в разрыв, не поступая в реактор. Так ли это, можно было бы убедиться, запустив насос Т4-А на подпитку 1-го контура по-штатному. По противодавлению на напоре насоса можно убедиться, куда поступает вода.

Рис. 1. Принципиальная схема 1-го контура

К сожалению, на «военном совете» до этого не додумались. Додумались до другого — соорудить нештатную систему для подачи воды в активную зону через систему воздухоудаления реактора. Идею эту предложил лейтенант Ю. Филин. Но прежде чем оценить эту идею как «блестящую», нужно было бы взглянуть на чертеж реактора (рис. 2) и проследить, куда же попадет вода, поданная в реактор через систему воздухоудаления. Реактор, несмотря на наличие крышки, все же по своей конструкции мало похож на кастрюлю, в которую через крышку можно залить воду. Под крышкой имеется плита, которая вместе с крышкой образует верхнюю сборную камеру, из которой теплоноситель по «горячему» трубопроводу подается в парогенераторы. При разрыве трубопровода вода, поступившая в реактор через систему воздухоудаления, попадая на раскаленную верхнюю плиту сб. 26 паровым облачком улетит через дыру в трубопроводе. Так что охлаждение активной зоны реактора будет производиться методом обрызгивания водой корпуса реактора.

Рис. 2. Реактор

В действительности авария протекала совсем не так, как спрогнозировали на «совете в Филях». Вывод «совета» опровергает распространенную народную поговорку: «Одна голова хорошо, а две лучше». Не всегда количество переходит в качество.

Когда-то я, как начальник комплекса перезарядки реакторов, был назначен руководителем одной довольно простой, но очень важной для флота работой по ремонту реактора. ПЛА К-122 готовилась на боевую службу, и обнаружилось, что у нее течет крышка реактора. А на 30 CРЗ находилась с вскрытым съемным листом К-56, у которой открылась течь корпуса реактора. В целях экономии новой крышки было решено крышку с К-56 переставить на К-122. Перегрузчикам работы на неделю. Поставили лодки по бокам одного пирса и работа закипела. Через три дня кипение прекратилось — нажимной фланец так прикипел к крышке, что никакими силами его не сорвать. Вернее, силы были, не было за что его тянуть. Каких только советов я не наслушался! Единственный выход — приварить четыре шпильки, за которые можно было бы ухватить фланец. Фланец представлял собой отливку из конструкционной стали, к которой ничего не приваривалось.

Пока шли эксперименты по сварке, слух о задержке работы дошел до командования флота. Разобраться в причине задержки решил член Военного совета флота — потребовал к себе руководителя работы. Повез меня замполит нашей технической базы к ЧВСу. На всякий случай сделал я примитивный чертеж, чтобы как-то объяснить суть работы. Доклад делал замполит, я молчал. Перечислил он все партийно-политические мероприятия, которые были проведены в процессе подготовки к работе.

«И фланец не идет?» — с некоторым недоумением переспросил ЧВС. «Не идет», — выдохнул замполит. «Что будем делать?» — ЧВС повернулся ко мне. «Будем продолжать работу, товарищ адмирал». «Вы вот что сделайте, — начал поучать меня ЧВС. — Соберите коммунистов, посоветуйтесь. Не может быть, чтобы никого не осенило, наши люди очень изобретательны». И тут я ляпнул: «Товарищ адмирал, чтобы подорвать фланец, мне нужны не коммунисты, а хороший технолог по сварке». Мой замполит побледнел, а ЧВС остолбенел от такой нанесенной мной обиды. Вот так и рушатся военные карьеры, запоздало мелькнуло у меня в голове.

Не помогли мне ни коммунисты, ни технологи окружающих заводов. Помог молодой сварщик по фамилии, которую я запомнил на всю жизнь — Ларин. Всего за пол-литра «шила» он предложил свои услуги. Не очень веря в успех, я принял его предложение, пообещав «премиальные» в размере 3-литровой банки того же «шила» в случае успеха.

Три часа он затратил на приварку 4-х шпилек. А еще через 6 часов фланец был демонтирован. Но этот «трудовой подвиг» был уже никому не нужен, кроме меня. На К-122 пришлось поставить новую крышку. А я стал владельцем секрета технологии сварки на нажимном фланце, но это больше мне уже не пригодилось.

«Не думаю, что на земле найдется много людей, побывавших внутри ядерного реактора. Не строящегося, не демонтированного, а самого, что ни на есть, настоящего, «живого», взбунтовавшегося, вышедшего из повиновения…

Это случилось за двадцать пять лет до Чернобыльской трагедии, в июле 1961 года. Главный старшина Иван Кулаков добровольно спустился в чрево отсека атомной лодки с поврежденным реактором, чтобы спасти экипаж и корабль от неминуемой гибели».

Так журналист подполковник В. Зданюк в статье «Атомная жизнь Ивана Кулакова», опубликованной в журнале «Советский воин» № 2 за 1991 год, начал рассказ о роли старшины команды трюмных машинистов общекорабельных систем главного старшины срочной службы Ивана Петровича Кулакова в обуздании взбунтовавшегося ядерного реактора на подводной лодке К-19. Вернее сказать, рассказ ведет сам Иван Петрович, а подполковник В. Зданюк оказался очень внимательным и отзывчивым слушателем, искренне поверившим повествованию Ивана Петровича.

Во флотском фольклоре существует много анекдотов о том, как «сапоги» попадают впросак на корабле. Похоже, что Иван Кулаков решил немножко поиздеваться над подполковником. Только так можно оценить интервью, которое он дал военному корреспонденту.

Польщенный вниманием военного корреспондента к своей персоне, Иван Петрович выложил подполковнику все, что он знал, когда-либо слышал или читал про атомные подводные лодки. В 1991 году про аварию на К-19 было еще мало публикаций, и Иван Петрович не постеснялся взвалить на себя большую долю тяжести по спасению человечества от третьей мировой войны. Как говорится, кто раньше встал, того и тапки. Он одним из первых откликнулся как участник аварии, поэтому его и первого отыскали журналисты. В отличие, к примеру, от командира реакторного отсека, которого Иван Петрович спускаясь в «чрево» отсека, не мог не заметить.

Как уже было упомянуто, Кулаков был старшиной команды трюмных машинистов общекорабельных систем. В его заведовании находились системы: воздуха высокого давления, гидравлики, пресной воды, вентиляции, осушительная, водоотливная, фановая с насосами, компрессорами, помпами, вентиляторами, гальюнами. Его боевой пост располагался в центральном отсеке, обслуживал систему погружения-всплытия. С реакторным отсеком он абсолютно ничем не связан. Единственное его заведование в реакторном отсеке, ему доступное — это маховик клапана аварийного осушения реакторного отсека, расположенный по правому борту в корме насосной выгородки на втором этаже. Сам клапан находится в трюме, в необитаемом помещении, куда в нормальных условиях доступа нет. Клапан принадлежит главной осушительной магистрали, проходящей через всю лодку. Реакторный отсек она обходит по правому борту в межбортном пространстве. Для осушения реакторного отсека, в случае его аварийного затопления, используется упомянутый клапан осушения, соединенный с главной магистралью коротким отрезком трубы.

Во избежание случайного затопления трюма реакторного отсека забортной водой через главную осушительную магистраль, что является смертельным для нержавеющих труб, находящихся на первом этаже отсека, клапан аварийного осушения отсека закрыт, а его ручной привод, выведенный в обитаемую часть отсека, опломбирован.

Для удаления небольшого количества воды из трюма реакторного отсека, которая может появиться в процессе эксплуатации установки, предусмотрена трюмная помпа 2П-2 — поршневой насос, расположенный на 2-м этаже в насосной выгородке. При нормальной работе установки помпа 2П-2 используется, в основном, для проверки наличия воды в трюме. Для этого один раз за вахту запускается насос 2П-2. Если насос не «забирает» — значит, все нормально, трюм сухой. Если «забрал», то контроль состояния трюма определяется продолжительностью работы насоса. При кратковременной работе в нагрузку ничего страшного нет — удалили скопившийся конденсат. При продолжительной работе насоса начинается поиск, где и что течет. Из воздушника насоса отбирается проба откачиваемой воды, анализ которой наводит на размышление. Радиоактивность откачиваемой воды свидетельствует о течи 1-го контура, соленость — о течи 4-го контура.

Впрочем, в нашем случае не будем утруждать себя мучительными размышлениями. Считая, что раз произошел разрыв трубопровода 1-го контура, то естественно было предположить, что трюм отсека залит радиоактивной водой 1-го контура, притом в большом количестве, несколько тонн.

Странно, но тогда никто как-то не задумался над физическим явлением, которое происходит, когда вода, нагретая до температуры 300 градусов под давлением 200 кгс/см², вдруг оказывается под атмосферным давлением. Можно представить себе, во что превратился бы реакторный отсек, если бы в П-образной выгородке пару тонн воды мгновенно превратились в пар? К сожалению, никто над такой теплотехникой не задумался, даже дипломированный паросиловик — командир дивизиона движения Ю. Повстьев. Посчитали, что в трюме плещется вода. Радиоактивная, правда. Поэтому ее надо удалить за борт для улучшения радиационной обстановки в отсеке.

Кто дал команду на пуск помпы 2П-2, неизвестно. Все команды на пуск механизмов реакторного отсека дает пульт управления ГЭУ. По команде с пульта ГЭУ в реакторном отсеке готовят механизм к пуску, в электротехническом — пускают. Запустили 2П-2, а она не забрала. Тут бы задуматься, а куда делось пару тонн воды? Но злой рок продолжал преследовать экипаж К-19. Усомнились в исправности помпы. Посчитали, что у нее забилась приемная сетка. Чем она могла забиться в необитаемом помещении? Теперь-то мы знаем, где текло и сколько. А тогда о том, что истекаемая вода превращается в пар, как-то не подумали и обвинили помпу в неисправности. Но навязчивая идея во что бы то ни стало осушить трюм реакторного отсека засела в головах командования лодки. Кто предложил откачать воду из реакторного отсека через главную осушительную магистраль — неизвестно, никто не сознается. Наоборот, даже умалчивают об этом событии. В любом случае такое предложение утверждается командиром лодки. Это было не просто ошибочное решение — это было преступление против своего экипажа. Хотя с первого взгляда оно осенено благородным порывом — облегчить участь обитателей реакторного отсека. Но даже из того небольшого опыта поведения личного состава в зоне радиационной опасности, который был накоплен к тому времени, всем, от командира до матроса, должно было быть ясно, что главное действие в борьбе с радиоактивностью — локализовать, ограничить распространение радиоактивных веществ по кораблю. В реакторном отсеке вытекшая вода 1-го контура находилась в необитаемом помещении, огражденном от обитаемой части отсека биологической защитой. С развитием аварии биологическая защита до определенной степени потеряла свою эффективность. Но ведь реакторный отсек сам по себе является помещением, редко и кратковременно посещаемым личным составом. К тому же радиация в реакторном отсеке представляла угрозу для небольшого числа людей. Работы, выполняемые в отсеке по ликвидации аварии, могли выполняться ограниченным числом личного состава, с частой заменой участников аварийной работы.

Когда же трюмный Иван Кулаков по приказанию ГКП пошел в реакторный отсек, открыл клапан осушения отсека и запустил ГОН — главный осушительный насос 6МВх2 центрального отсека, радиоактивность распространилась по всей лодке через главную осушительную магистраль. Откачка воды из реакторного отсека никоим образом не облегчила участь личного состава отсека, но зато усугубила радиационную обстановку в других, не аварийных отсеках. Вот поэтому и произошло переоблучение всего личного состава лодки.

Первый раз Кулаков заходил в реакторный отсек, чтобы открыть клапан осушения в то время, когда радиационная обстановка в отсеке еще не была угрожающей. Второй раз он зашел в отсек для того, чтобы закрыть клапан осушения. Это было уже после того, как был запущен подпиточный насос, и произошел всплеск радиоактивного излучения. Радиационная обстановка уже была угрожающей. По пути Иван Петрович заглянул в кормовую аппаратную выгородку и заметил, что в месте сварки на нештатном трубопроводе проливки брызжет вода. Вернувшись в центральный отсек, доложил о замечании по трубопроводу. Помощник командира В.Н. Енин организовал команду по ликвидации протечки на трубопроводе. В состав этой аварийной партии под командой Енина вошли ученик спецтрюмного Геннадий Старков и командир отделения электромехаников старшина 2 статьи Леонид Березов как сварщик. От дивизиона движения, по просьбе командира БЧ-5, в отсек пошел лейтенант Филин. Чтобы заварить свищи на трубопроводе, нужно было отключить подачу воды.

Поход в реакторный отсек для устранения протечек был абсолютно не нужным мероприятием. Эти протечки были обнаружены при первом же пуске подпиточного насоса. Это и понятно. Не так просто качественно обварить трубку из «нержавейки» электродуговой сваркой, да еще в таких экстремальных условиях. Старались поскорее дать воду в реактор — не до брызг было.

«Атомная жизнь» Ивана Кулакова на этом эпизоде и закончилась. А состояла она из двух заходов в реакторный отсек не по своей воле. Первый раз зашел в отсек, чтобы открыть клапан осушения, второй чтобы закрыть. При втором посещении он уже «схватил» большую дозу. Отставной мичман Иван Петрович Кулаков не страдал отсутствием скромности. Во всяком случае, под старость лет. Умер Иван Петрович в апреле 2008 года в возрасте 70 лет. Вечная ему память! Умер в счастливом неведении о том, что все то, что он делал в реакторном отсеке и о чем с таким пафосом рассказывал военному корреспонденту, было направлено в ущерб здоровью экипажа. Руками Ивана Кулакова командование лодки затянуло атомный узел на шее личного состава — вся лодка превратилась в зону строгого режима.

И вообще, все, что делалось на К-19 по ликвидации ядерной аварии, можно охарактеризовать как преступление против собственного экипажа. Вот такая цена некомпетентности командования лодки, бездумного принятия решений без учета не только имевшихся на то время рекомендаций, но и просто здравого смысла. Вызывает удивление беспринципность начальника химической службы, не сумевшего организовать безусловное выполнение требований зоны строгого режима. Многие упущения в работе химслужбы можно объяснить отсутствием накопленного опыта. Но ведь 13 октября 1960 на ПЛА К-8 произошла авария ГЭУ, в результате которой создалась угрожающая радиационная обстановка, часть личного состава была облучена. Так что на флоте уже имелся определенный опыт организации на подводной лодке зоны строгого режима. Но у нас не принято учиться на чужом опыте. Впрочем, о какой учебе можно вести речь, если химик-дозиметрист В.П. Лузин в своем интервью газете «Орбиты протона» (21.02.2000 г.) утверждает, что единственным средством защиты на лодке был армейский противогаз (наверное, он имел в виду фильтрующий). И это утверждает один из представителей химслужбы, которые в соседнем с реакторным отсеке готовили изолирующие противогазы ИП-46 для работающих в реакторном отсеке. Кстати, время пребывание в реакторном отсеке для работавших в нем определялось не какой-то определенной дозой облучения, а временем действия регенеративного патрона противогаза ИП-46.