К-19. Рождающая мифы.

Глава 6 МИФЫ «ХИРОСИМЫ»

Из Интернета:

Один: «Из истории К-19 сделали миф. Мифологическая составляющая любой реальной истории — это наша плохая традиция. А еще есть традиция идиотизм компенсировать героизмом, только идиоты компенсируют свою некомпетентность героизмом других, пользуясь служебным положением».

Vladimir: «Из истории К-19 сделали миф… В чем именно миф? Хотелось бы конкретики».

Дается конкретика…

Версия о разрыве трубопровода первого контура имела право на существование в течение первых двух недель с того момента, когда вахтенный КГДУ правого реактора Ю. Ерастов по пультовому прибору определил, что давление в первом контуре равно «0» и классифицировал это событие как авария реактора с разрывом трубопровода первого контура. С убежденностью в том, что произошел разрыв трубопровода первого контура, экипаж покинул аварийный атомоход и на двух дизельных лодках направился домой в базу. На берегу все были распределены по госпиталям и больше никто из личного состава на лодку не вернулся. Что же в действительности произошло с реактором, им было неведомо, а со временем забыли даже, на реакторе какого борта произошла авария.

По факту аварии была создана Правительственная комиссия, которая и должна была выяснить, что же произошло с реактором правого борта.

Правительственную комиссию возглавил заместитель Главнокомандующего ВМФ по кораблестроению и вооружению инженер-адмирал Н. Исаченков. Его заместители — академик А.П. Александров и министр судостроительной промышленности Б.Е. Бутома. В комиссию были привлечены многие руководители и специалисты ведомств, участвующих в строительстве атомных подводных лодок. В работе комиссии принимали участие главный конструктор проекта С.Н. Ковалев и заместитель главного конструктора И. Д. Спасский.

От Северного флота участвовали начальник технического управления флота инженер-капитан 1 ранга И.А. Заводский и флагманский инженер-механик подводных сил флота Э.Л. Кульницкий.

На эсминце Правительственная комиссия направилась в район нахождения аварийной лодки. Требовалось на месте решить кардинальный вопрос: что делать с лодкой — спасать или утопить?

Спасательные работы возглавил первый заместитель Командующего СФ вице-адмирал Васильев. Спасательные силы были представлены экипажем атомной ПЛ К-33 — второй корпус лодок проекта 658.

От штаба 206-й отдельной бригады подводных лодок был начальник штаба бригады капитан 2 ранга В.С. Шаповалов, от электромеханической службы бригады — заместитель начальника службы В.А. Рудаков. От радиационной службы были группы химиков, дозиметристов, дезактиваторщиков. На спасательном судне силы спасения также направились в район нахождения аварийной лодки.

6 июля подошли к назначенному району.

Несмотря на участие в Правительственной комиссии высоких должностных лиц, главным специалистом, способным объективно оценить состояние лодки и энергетической установки, был В.А. Рудаков. Для чего необходимо было посетить лодку.

Вместе с командиром БЧ-5 лодки К-33 М.В. Переоридорогой составили план первоочередных работ и осмотров. Подобрали группу, в которую включили всех нужных специалистов: моториста, электрика, трюмного, двух управленцев, двух турбинистов, спецтрюмного реакторного отсека, двух дозиметристов. План работ доложили Александрову.

Вариант был такой: 7 человек, Рудаков — старший, идут через кормовой люк, 5 человек, старший Переоридорога, идут через рубочный люк центрального отсека. Проверяют радиационную обстановку по отсекам, состояние тормозов на линиях валов, наличие воды в трюмах, поступление забортной воды внутрь ПЛ, температуру в помещениях, наличие работающих механизмов, освещения, показания приборов, вентилирование аккумуляторных батарей, пытаются запустить дизель-генератор для вентиляции лодки. Перечень и порядок работ был одобрен Александровым. В заключение академик напутствовал: «Ничего не делайте с реактором. Работают насосы — пусть работают, стоят — пусть стоят… Я опасаюсь, Владимир Андреевич, что реактор может пойти на мгновенных…».

Опасение Александрова по поводу того, что в реакторе возможно возникновение цепной ядерной реакции деления на мгновенных нейтронах выглядит весьма загадочным. На чем оно основывалось? Вероятно, из-за отсутствия достоверной информации о положении органов управления и защиты реактора.

К подводной лодке подошли на баркасе. Сначала высадили носовую группу. Гамма-активность у дверей в ограждении рубки была 5 рентген, у вентиляционных патрубков — 10 рентген. В корме, после открытия люка, активность была около 20 рентген. Спустились вниз в прочный корпус.

На переборке между девятым и восьмым отсеками активность составляла около 40 рентген, между восьмым и седьмым, турбинным — около 50 рентген. В седьмом отсеке в корме на настиле была вода высокой активности. Заход в седьмой отсек, во избежание радиационных ожогов, отменили.

Работающих механизмов, звуков поступающей воды, истечения воздуха или пара не отмечено. Носовая группа проверила отсеки с первого по четвертый. Вентиляция аккумуляторной батареи была собрана на естественное вентилирование, сама батарея была полностью разряжена. Освещение на лодке отсутствовало. Попасть в пятый отсек к дизель-генераторам не удалось — кремальера дверей со стороны пятого отсека была заклинена.

Активность в носовых отсеках составляла 10… 15 рентген. И в носовых и в кормовых отсеках была большая аэрозольная активность. Проводить какие-либо работы на лодке было невозможно. Вместе с тем разведчики пришли к выводу, что процесс стабилизировался. Каких-либо выбросов с реактора не произошло, а в процессе буксировки лодки первый контур и реактор будут охлаждаться.

О возможности буксировки лодки в базу было доложено Правительственной комиссии. Предстояло пройти почти 1000 миль. Погода благоприятствовала буксировке лодки со скоростью 13 узлов. Буксировка прошла без аварий, поломок, затоплений и пожаров и 10 июля 1961 года лодку поставили к пирсу СРБ в Западной Лице.

Во время посещения аварийной лодки Владимир Андреевич Рудаков, конечно же, не мог получить ответ на главный вопрос — что случилось с реактором? Но и в разрыв трубопровода 1-го контура он не поверил. При возвращении в Западную Лицу помчался в Полярный в госпиталь, чтобы встретиться со старшиной реакторного отсека Рыжиковым. От него он узнал, что давление в 1-м контуре по прибору, расположенному в реакторном отсеке, в момент отключения ресиверных баллонов было 87 кгс/см². Это был обычный манометр давления. А электронный прибор на пульте управления ГЭУ показывал «ноль». Стало ясно, что дело не в большой течи первого контура, а в его «сотой сборке» с датчиками давления и расходомера по 1-му контуру.

Когда лодку прибуксировали в базу, ее уже ожидали члены Правительственной комиссии — нужно было определить причину аварии. Первое посещение лодки дало понять, что это не так просто сделать. Освещения на лодке нет, радиационная обстановка сложная — 30…40 рентген в час, высокая аэрозольная активность, на палубе в реакторном отсеке вода высокой активности.

Понятно, что в таких условиях работать комиссии на борту лодки невозможно. Приняли решение — в течение двух недель произвести полную очистку корабля, дать на лодку электроэнергию и произвести вентиляцию отсеков, организовать санпропускник — поставить рядом с лодкой баржу, на которую свалить все предметы и вещи, загрязненные радиоактивными веществами.

К лодке ошвартовали небольшую ПЗС — плавучую зарядную станцию, для обеспечения лодки электроэнергией. Была выделена группа матросов, которые начали очищать корабль. По-видимому, по установившейся на флоте традиции, это была «аккордная» работа для «годков» — матросов, увольняющихся осенью 1961 года. Конечно же, эти моряки в истории атомного подводного флота остались безымянными. При тогдашнем отношении к радиации и организации дозиметрического контроля, к безопасности людей, работающих в зоне высокой радиоактивности, судьба моряков мало кого волновала. В любом случае эту работу кто-то должен был выполнить.

Через 25 года с такой же человеческой, вернее «солдатской», проблемой столкнулись на крыше реакторного цеха блока № 4 Чернобыльской АЭС.

В 1961 году не только многого не хватало для обслуживания атомных подводных лодок, но и не очень четко представляли, а что же нужно? Каждая неполадка с реактором вдруг высвечивала, казалось бы, нерешаемую проблему. Но проблему решали по-своему, по-античеловечески.

В нашей мемуарной литературе о внедрении атомной энергетики на подводном флоте мало дельных воспоминаний. Все больше о походах на Северный полюс, о Звездах Героев. А о «железках» не очень охотно пишут — мало героизма, нет патетики. В истории нашего подводного флота получилось так, что освоение атомных подводных лодок и освоение корабельной атомной энергетики «слито в одну посуду». Считается, что атомную энергетику осваивали те люди, которые в центральном посту держались за машинный телеграф. Они полагали, что, передвигая рукоятку телеграфа, управляют ядерным реактором. Но из опыта К-19 видно, о чем было сказано раньше, что и освоение телеграфа не всем давалось легко.

Оставили свои воспоминания бывшие начальники технического управления Северного флота — инженер-контр-адмирал Мормуль Николай Григорьевич и инженер-капитан 1 ранга Заводский Иван Александрович. В своих воспоминаниях они, конечно, не могли не коснуться аварий и происшествий на флоте во время их начальствования. К сожалению, ничего дельного не сказали.

Иван Александрович Заводский был начальником ТУ СФ во время аварии на К-19, участвовал в работе Правительственной комиссии. В своих воспоминаниях Иван Александрович аварию на К-19 пафосно обозначил как «Хиросима номер два». В своих воспоминаниях об аварии на К-19 Заводский не объяснил, какая у нее связь с Хиросимой, и почему он эту аварию поставил вторым номером в этом мировом рейтинге. После Хиросимы была, вроде бы, бомбардировка Нагасаки…

О сути самой аварии он сообщил кратко — лопнула импульсная трубка прибора. И обвинил конструкторов в непродуманности конструкции реактора. Ну, Иван Александрович не атомник, теорию ядерного реактора изучать ему не приходилось. Образно говоря, атомные подводные лодки свалились ему на голову со своими проблемами, которые ему, как начальнику Техупра флота, требовалось решать немедленно, не вдаваясь в теорию.

Одна из таких проблем — куда девать высокоактивную воду первого контура с аварийной К-19? Специального танкера для сбора высокоактивной воды еще не построили, береговая техническая база еще в процессе создания. А проблему нужно решать немедленно. Под сбор активной воды решили приспособить плавучую емкость для сбора масла, которая имелась в наличии при соединении дизельных подводных лодок. Вычерпали матросы консервными банками активную воду из трюма реакторного отсека в эту цистерну и уехали в отпуск. Встал вопрос, а что делать с емкостью, куда девать воду из нее? Не век же хранить ее в базе. Так как вода была активностью в первой степени, то ученые порекомендовали разбавить ее до минус шестой степени и вылить в море. Легко сказать — разбавить! А где взять емкость такого объема, чтобы в ней произвести разбавление? И предложил Иван Александрович свой метод разбавления: загрузить в емкость две глубинные бомбы, отбуксировать ее в нейтральные воды и там взорвать. Взрывом вода разбавится, до какой хочешь степени. Доложил начальнику штаба флота Рассохо А.И. Тот связался с Москвой. Получили «добро» на проведение такой операции от Бурназяна — начальника третьего главка Минздрава СССР, ведающего радиоактивностью.

Загрузили бомбы в емкость, при этом Ивану Александровичу как инициатору пришлось самому руководить их загрузкой. Потащил буксир эту бочку с высокоактивной водой и двумя глубинными бомбами в точку «Н» мирового океана в сопровождении эсминца. На вторые сутки оторвалась бочка, и понесли волны ее на свой же берег. Взять снова на буксир не удалось — шторм. Тогда приняли решение расстрелять ее немедленно, пока на родной берег не выбросило. Со второго выстрела рванули бомбы и возвели высокоактивную воду в минус шестую степень.

Постепенно очистили третий этаж реакторного отсека. Затем второй. Но причину аварии выявить не удалось. Определили, что в первом контуре достаточно воды, но она очень медленно убывает. Получается, что произошел незначительный разрыв трубопровода в необитаемом помещении реакторного отсека. Приняли решение вскрыть П-образную необитаемую выгородку. Кому-то нужно было спуститься в нее, чтобы в хитросплетении труб и трубочек найти ту, которая течет.

Выбор пал на Карцева Алексея Николаевича, сотрудника Института биофизики, члена Правительственной комиссии от 3-го Главного управления Минздрава СССР. Выбор пал на него потому, что у него был портативный радиометр PK-01, измеряющий гамма- и рентгеновское излучение.

Вот что он рассказывает об увиденном: «Осторожно встал на трубу, затем пополз по ее скользкой поверхности и стал искать место разрыва трубы, а труб там более десятка. Чем дальше я полз по трубе, тем сильнее ухудшалась радиационная обстановка — десятки рентген в час. Тихо, шума вытекающей воды не слышно. Лезу дальше и вдруг вижу, что одна из трубок, идущая от большой трубы вверх, разорвана и ее концы просто болтаются в воздухе. Из нижнего конца вытекает тонкая струйка воды. Эта разорвавшаяся трубка (внешний диаметр 2…3 см) шла к манометру на пульт управления реактора. Это была большая удача, что я так быстро обнаружил причину резкого падения давления в первом контуре. Вода вытекала из трубки очень медленно. Очевидно, вскрывать реактор и монтировать нештатную систему подпитки было ненужным делом.

А далее было так. Мастеровому выдали три литра спирта, и он спокойно ножовкой отпилил концы разорвавшейся трубки. В мастерской был отлит свинцовый контейнер, куда концы трубки и были помещены, т. к. они сильно «светили».

Составив и подписав все нужные бумаги и тем самым выполнив Правительственное задание, комиссия со свинцовым контейнером возвратилась в Москву. Предстояло произвести еще ряд специальных исследований на прочность, химический состав металла этой трубки. Что там было обнаружено, мне не известно. В то время все было совершенно секретно».

Этим рассказом о работе в Правительственной комиссии Алексей Николаевич поделился в альманахе «Подводник России» № 6 за 2005 год.

На этом эпизоде, собственно, и завершилась версия о разрыве трубопровода первого контура и во всей своей неприглядности оголилась жестокая правда, как из-за невежества инженеров, управляющих ядерным реактором, погибло 8 человек. Поэтому члены экипажа так цепко держатся за разрыв трубопровода, который якобы создал безвыходное положение. Конечно же, члены экипажа К-19 не знали о выводе Правительственной комиссии и не знали, что же в действительности произошло с реактором.

Об истинной причине аварии командир лодки Затеев знал еще в 1961 году. Тем, кто продолжает исповедовать миф о разрыве трубопровода первого контура, настоятельно рекомендуется прочитать так называемые «дневниковые записи» Затеева, как их назвал писатель Николай Черкашин, которому их доверил Затеев. Я назвал их «так называемые», потому что это не дневниковые записи, а воспоминания, в которых иногда в одной фразе соседствуют эпизоды, разделенные тремя десятками лет. Ну да Бог с ним, с этим определением литературного жанра. Знакомимся со свидетельством Затеева.

Затеев вспоминает, что в октябре 1961 года ненароком угодил на совещание по атомному кораблестроению, которое проводил в Главном штабе заместитель Главкома ВМФ адмирал В.А. Касатонов. Может показаться удивительным, но в октябре 1961 года я тоже ненароком повстречался с адмиралом Касатоновым В. А. Правда не на совещании, а в казарме. И не в Москве, а в Севастополе.

В 1961 году я проходил срочную службу в 41-й отдельной бригаде торпедных катеров Черноморского флота, которая была уже преобразована в бригаду ракетных катеров. На ракетном катере РК-37 проекта 205 я был старшим мотористом-электриком. В октябре 1961 года после удаления аппендицита я нес щадящую вахту — дневальным в казарме. В одно погожее утро, после объявления подъема личного состава, от оперативного дежурного по телефону получил команду: «Дежурному звену — боевая тревога». В то время в наш Констанцский дивизион входили еще и торпедные катера проекта 183. На каждые сутки от бригады заступало дежурное звено катеров. Только прокричал: «Дежурному звену — боевая тревога», как открылась входная дверь, и коридор казармы озарился блеском адмиральских погон. Тогда ведь золотые погоны носили и в будние дни. Во всю свою послеоперационную мощь завопил «Смирно». Подскочил дежурный по казарме с рапортом, что ничего не случилось, только объявлена боевая тревога дежурному звену, и личный состав убыл на пирс. После команды «Вольно» личный состав как ветром сдуло из казармы на физзарядку.

Прибывший адмирал оказался командующим Черноморским флотом Касатоновым Владимиром Афанасьевичем.

На шум из своих кают начали выглядывать сверхсрочники, ночующие в казарме. Первым под руку адмиралу попался боцман — мичман Полищук в обширных сатиновых трусах синего цвета. «Фамилия?» — грозно спросил адмирал. «Главный старшина Ересько», — не моргнув глазом, выпалил мичман Полищук, назвав фамилию находящегося в отпуске старшины команды мотористов. «Демобилизовать главного старшину Ересько», — кивнул адмирал кому-то из сопровождающей свиты.

Появление командующего в казарме катерников было связано с аварийным происшествием на флоте, отдаленно связанным с Карибским кризисом. Хотя и поется в песне, что «Куба далеко», однако кубинские события оказали влияние и на деятельность Черноморского флота. Боевую службу в районе Босфора начали нести и подводные лодки.

И вот одна такая лодка, С-149, после несения службы возвращалась в базу в Балаклаву. Командир лег отдыхать, а вахтенному офицеру захотелось пострелять уток из своего охотничьего ружья, для чего решил подойти поближе к берегу. В районе Тарханкута лодка с ходу под двумя дизелями села на камни. Своими силами сняться не смогли. Вот командующий и решил на торпедном катере подскочить к месту происшествия для оказания, так сказать, помощи. Заодно и посетил казарму катерников, где под руку попался заспанный мичман Полищук.

Касатонов к месту происшествия убыл на торпедном катере, которым командовал старший лейтенант Чернышов. На этом катере штурманским электриком был Аркадий Шинелев. Мотористом на подводной лодке, сидящей на мели, был Володя Волков. В 1962 году судьба свела нас троих в один 107 класс первого курса Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища, которое мы все благополучно окончили в 1967 году.

Касатонов В.А. командовал Черноморским флотом до февраля 1962 года. После взрыва 21 января 1962 года торпедного боезапаса на подводной лодке Б-37 СФ он 28 февраля сменил командующего Чабаненко. Командовал Северным флотом до 1964 года. 2 июня 1964 года стал заместителем Главкома ВМФ.

Конечно, не столь важно, кто проводил тогда совещание, важно то, что на нем обсуждали. Но такая оговорка является еще одним подтверждением того, что опубликованные воспоминания Затеева вовсе не являются дневниковыми записями, а представляют собой заметки об аварии, причем выверенные с учетом уже создавшегося общественного мнения таким образом, чтобы у читателей и слезу выдавить, и самому выглядеть достойно.

На том совещании присутствовали академик А.П. Александров и главный конструктор реактора Николай Антонович Доллежаль. Затеев вспоминает, что в перерыве совещания Александров позвал его, командующего Северным флотом Чабаненко, Доллежаля и показал фотографию концов оборванной трубки и ознакомил с заключением о причине ее разрыва.

Так что на этом эпизоде миф о разрыве трубопровода первого контура потерял право на существование — сам командир лодки Затеев признал факт разрыва импульсной трубки. Всего-навсего! Но миф потому и является мифом, что не соответствует здравому смыслу.

Прошло тридцать лет, спала завеса секретности, и миф о разрыве трубопровода первого контура вновь получил хождение не только в устном фольклоре членов экипажа К-19, но и в печатном виде. Не все же уловили момент перемены в трактовке причины аварии. Да и отказываться от такого мифа нет резона. Разрыв трубопровода первого контура — это безысходность в ликвидации аварии, вынудившая пойти на жертвы. А разрыв импульсной трубки — это полная несостоятельность инженеров-механиков, не сумевших разобраться в показаниях трех приборов. Как говорится, заблудились в трех соснах. И при этом закопали в землю 8 своих товарищей. Очень велика цена ошибки. Поэтому и авария окутана таким героическим пафосом, чтобы скрыть эту ошибку.

Несмотря на то, что факт разрыва импульсной трубки признал сам командир К-19 Н. Затеев, с этим не желает согласиться автор «Повести о «Хиросиме» Александр Романенко. Он ставит под сомнение компетентность Правительственной комиссии, в составе которой были академик Анатолий Петрович Александров и заместитель Главкома ВМФ по кораблестроению и вооружению адмирал Н. Исаченков. Вот какой «разнос» он им устроил в своей повести: «При анализе аварии этими специалистами было установлено, «что в контуре первичного теплоносителя возникла течь по причине нарушения целостности металла одной из импульсных трубок расходомера. От этой трубки брался импульс и для электронного манометра, установленного на пульте управления ГЭУ. При течи импульсной трубки вышли из строя и показывающие приборы».

Даже несведущему в области ядерной энергетики читателю подобные «умозаключения» высокопоставленных инспекторов расследования покажутся сущим бредом. В аппаратной выгородке фактически бил фонтаном насыщенный ураном теплоноситель из ранее опрессованного первого контура, «сотворимого» еще заводской сдаточной командой».

Автор повести имеет базовое образование инженера-механика специальных энергетических установок подводных лодок, закончил Севастопольское ВВМИУ. Наличие такого образования предполагает некоторую осведомленность его владельца в области ядерной энергетики. Диплом выпускника факультета журналистики МГУ и его кандидатская степень филологических наук, которыми располагает Романенко, просто обязывают с уважением относиться к людям, пусть это даже и опальные академики. Такой выпад против создателя атомной энергетики — это тлетворное влияние Запада. Голливудский фильм «К-19» настолько поразил бывшего советского подводника-атомщика своим примитивизмом, что тот стал сам нести сущий бред с точки зрения корабельной ядерной энергетики.

Причину разрыва импульсной трубки Затеев не назвал. Конкретно по ней нигде ничего не сказано. Представляется, что совершенно точно установить причину разрыва импульсной трубки не представлялось возможным. Одно можно уверенно сказать, что вины личного состава в ее разрыве нет. Так как причина разрыва трубки не озвучена, то это дало возможность некоторым «технологам» от литературы пофантазировать по этому поводу, выдвигая свои версии. Оформилось две версии причин разрыва импульсной трубки — «ковровая» и «силовая».

Первую версию озвучил Затеев, но ясно, что не им она создана. Кто-то ему ее «удружил». Не дело командира корабля вникать в тонкости сварки металлов. Но она понравилась и писателю Н. Черкашину. В этой версии они нашли некую аналогию стихотворению С. Маршака про конницу, которая потерпела поражение, потому что не хватило гвоздя подковать коня.

В их версии таким «гвоздем» явился асбестовый коврик, которым заводской сварщик не прикрыл трубы 1-го контура, когда велась сварка. В результате такой оплошности искры и капли расплавленного металла попали на полированную поверхность трубопровода. В этом месте произошел местный перегрев металла, изменилась его микроструктура, а затем под воздействием высоких давления и температуры в присутствии ионов хлора образовалась микротрещина, приведшая впоследствии к разрыву трубы. В общем, капля расплавленного металла явилась тем гвоздем, которым была расковыряна дырка в импульсной трубке.

Что про это можно сказать?

Во-первых, никто наружную поверхность труб 1-го контура не полирует. В соответствии с требованиями чистоты к внутренним полостям 1-го контура трубы внутри сначала шарошат металлическим ершиком для удаления грязи и окалины. Затем пыжуют чистым батистом, чтобы не осталось ворсинок, обезжиривают спиртом и до запуска в работу оба конца трубы закрывают пробками, которые иногда забывают вынуть при сварке труб. Что и случилось на левом реакторе на К-19, когда из трубы 2-го контура забыли вынуть пробку.

Во-вторых, импульсная трубка располагалась вертикально, так что расплавленный металл к ней не прилипнет. Закон всемирного тяготения, знаете ли, существует…

В-третьих, на подводной лодке практически нет прямолинейных труб, все они изогнутые. Поэтому большинство участков труб 1-го контура сваривают в цехе, предварительно выгнув их по макету. Ведь качество каждого сварного стыка на трубопроводах 1-го контура проверяется при помощи гаммаграфирования. Эту проверку удобней проводить в цехе, нежели в трюме подводной лодки.

В-четвертых, нержавеющую сталь, из которой изготовлены трубы 1-го контура, сваривают аргонной сваркой. Она не дает такого снопа искр и брызг металла, как электродуговая сварка. Просто тлеет синенький огонек, расплавляя электродную проволоку в струе аргона.

В-пятых, межкристаллитная коррозия, вызванная воздействием хлор-ионов в условиях повышенных давления и температуры, приводит, в основном, к образованию свищей в трубопроводе, а не к разлому трубы.

Вторую версию, «силовую», запустил бывший начальник технического управления Северного флота контр-адмирал-инженер Мормуль Н.Г., который разрыв трубки связывает с опрессовкой 1-го контура реактора правого борта. И базу подвел — чтобы не срывать сроков сдачи первого атомного ракетоносца, происшествие скрыли, контур не освидетельствовали, вот оно и проявилось в неподходящий момент.

Лучшим доказательством, что это не так, может служить пример из служебной деятельности самого Николая Григорьевича. Через 20 лет после опрессовки 1-го контура на К-19 в результате ядерной аварии произошла опрессовка 1-го контура на ПЛА К-222 проекта 661. В этот раз слабым местом оказался компенсатор на всосе циркуляционного насоса. Ребром встал вопрос — что делать с реакторной установкой? Лодка и так до неприличия задержалась в ремонте. Вариант по замене всего оборудования, предложенный промышленностью, флоту не подходил.

И тогда Мормуль предложил самый простой вариант — заварить трещину на компенсаторе и провести гидравлические испытания 1-го контура. Если гидравлика пройдет нормально — допустить реактор к эксплуатации. Вот и все обследование 1-го контура. Гидравлика прошла без замечаний. Однако никто из представителей промышленности акт не подписал, кроме конструктора установки Шульженко. Командующий флотом Михайловский акт утвердил. Лодка вышла из ремонта и плавала с заваренным компенсатором до самой своей естественной смерти. А Мормуль до самой своей смерти гордился этим своим предложением по выходу из создавшегося, казалось, безвыходного положения, когда катастрофически срывались сроки выхода лодки из ремонта.

Таким же образом поступили и с реактором на К-19. Заменили на отсечном клапане сильфон, который лопнул при опрессовке, контур испытали гидравликой и допустили к дальнейшей эксплуатации. И за это решение Мормуль гневно осуждает строителей К-19, обвиняя их в том, что они своим решением заложили в реакторную установку бомбу замедленного действия. Какими мы становимся умными задним числом и принципиальными, когда самим не нужно нести ответственность! Интересно было бы узнать, как представлял себе инженер-контр-адмирал освидетельствование реакторной установки, уже побывавшей в работе?

Всем инженерам, которые солидарны с «силовой» версией, хотелось бы напомнить, что все элементы любой установки имеют определенный запас прочности, заложенный конструктором. Сильфон лопнул при давлении 400 кгс/см². Давление в 1-м контуре при этом было кратковременным. Так что после опрессовки 1-го контура в материале труб не могли сохраниться остаточные явления, влияющие на их прочность.

К тому же из практики известно, что при превышении установленного давления в первую очередь страдают трубы большего диаметра, или происходит отрыв трубы меньшего диаметра в месте приварки к трубе большего диаметра. При этом в результате повышенного давления трубы раскрываются вдоль своей оси, а не поперек, как это произошло на К-19.

Вероятней всего, такой разрыв импульсной трубки мог произойти в результате резонансного явления. Трубка присоединялась к напорному трубопроводу, испытывавшему вибрацию от работы циркуляционного насоса. Сама трубка имела достаточно большой свободный пролет между креплениями.

Вероятно, был просчет конструкторов. Во всяком случае, в случившемся разрыве импульсной трубки вины личного состава нельзя усмотреть.

Оценив величину течи в 1-м контуре как максимально большую — разрыв трубопровода, инженеры-механики предложили охлаждение активной зоны реактора осуществить с помощью нештатной системы проливки, которую необходимо было смонтировать.

Система эта оказалась не только нештатной, но и весьма таинственной как для большинства членов первого экипажа К-19, так и для некоторых весьма заслуженных подводников, отдавших десятки лет жизни службе на подводном флоте. Таинственной в том смысле, что не все понимают не только, откуда бралась вода и чем она подавалась в реактор, но и такой практический вопрос, где взяли трубы для неё, и кто ее смонтировал.

У бывшего помощника командира В.Н. Енина свое представление о нештатной системе проливки: «Анатолий Козырев, Юрий Повстъев и Михаил Красичков сориентировались по месту и предложили систему проливки с использованием насосов вакуумирования».

«Насосы вакуумирования» — это, наверное, имелись в виду компрессоры ЛК-2-150 из системы вакуумирования. Нет, эта система прямой связи с реактором не имеет. По-видимому, помощник командира систему воздухоудаления спутал с часто упоминаемой в центральном посту системой вакуумирования, которая предназначена для поддержания вакуума в необитаемых помещениях.

Бывший командир электротехнического дивизиона В. Погорелов вспоминает, что нужно было приварить медный трубопровод к «воздушнику» на КР. А о том, куда пристроить второй конец этого трубопровода, не упоминает. Вода для проливки откуда будет браться и с помощью чего будет подаваться в реактор?

Владимир Семенович Разуваев за время своей службы на К-19 с 1968 года по 1978 в должности командира БЧ-5 тоже не смог разобраться, что за систему смонтировали его предшественники для аварийной проливки реактора: «В известной аварии 1961 года при разгерметизации системы первого контура пришлось монтировать систему аварийной проливки реактора от системы второго контура, что не было предусмотрено в конструкции. После этой аварии на всех реакторах последующих АПЛ, в том числе и на атомных станциях, такая система была установлена» (А. Романенко «Повесть о «Хиросиме»).

Для Владимира Семеновича эта «известная» авария так и осталась неизвестной, несмотря на высокую должность командира БЧ-5.

Но самую нелепую систему проливки выдумал автор упомянутой «Повести о «Хиросиме» Александр Анатольевич Романенко, подводник, инженер-механик, выпускник Севастопольского ВВМИУ. Вот что он пишет в своей повести: «Изготовлением специального трубопровода занялись командир группы дистанционного управления инженер-старший лейтенант М. Красичнов и сварщик старшина 1 статьи В. Березок (так в оригинале — В.Б.). Руководство работами по изготовлению и установке временной системы проливки активной зоны, как и положено в таких ситуациях, возглавил командир БЧ-5 Анатолий Козырев. Необходимо было аварийным партиям войти в аппаратную выгородку, вскрыть на крышке реактора воздушник и к нему приварить металлический трубопровод, на котором был закреплен шланг из прочной водонепроницаемой ткани, через который должна поступить вода в активную зону».

Куда засунуть или на что натянуть другой конец шланга из водонепроницаемой ткани, автор повести предлагает читателям додумать самим, для автора это, по-видимому, оказалось неподъемным из-за избытка инженерного образования.

Так же как и для бывшего начальника технического управления Северного флота контр-адмирала-инженера Н.Г. Мормуля, бывшего «киповца» первой АПЛ Советского Союза К-3. Вот его мнение по этой аварии: «Из-за резкого падения давления воды и падения уровня вследствие большой течи первого контура сработала аварийная защита реактора. Дабы не сгорела его активная зона, надо было снимать остаточное тепловыделение, то есть подавать в реактор холодную воду. Повреждение тепловыделяющих элементов реактора, в которых находится уран, привело бы к опасному росту радиоактивности и угрозе жизнедеятельности личного состава. Штатной системы для этой цели тогда не существовало. Было принято решение смонтировать нештатную систему для охлаждения реактора».

Дослужившись до такого высокого для механика чина, Николай Григорьевич так и не разобрался ни в самой сути аварии, ни в том, что было на лодке, а чего не было для охлаждения реактора.

Ясность вносит сам автор идеи нештатной системы проливки, бывший командир группы Ю.Филин: «Идея создать нештатную линию аварийной проливки реактора от подпиточных насосов Т-4А с подачей через воздушник реактора возникла у меня довольно быстро, примерно через полчаса. Этот воздушник врезан в верхнюю точку пролива реактора и предназначен для удаления газа из реактора при его заполнении теплоносителем, а также при разогреве реакторной установки, когда из воды выходит растворенный газ. После этого воздушник глушат ручной арматурой. Расстояние от подпиточных насосов, расположенных в коридоре реакторного отсека, примерно метров пять. Подаваемая от насосов вода попадает непосредственно в реактор, в его верхнюю часть, при этом обеспечивается его эффективное охлаждение».

Когда заходит речь о ядерной аварии на К-19, раздаются гневные обвинения конструкторов в их непредусмотрительности по обеспечению аварийного охлаждения активной зоны реактора в случае невозможности организовать расхолаживание реактора штатными средствами через парогенераторы или холодильник 1–3 контура. Да, действительно, начало эксплуатации первых ядерных энергетических установок вскрыло много недоработок и упущений конструкторов. Но упреки по этому поводу не все справедливы.

Самую большую проблему, которая проявилась с первым пуском лодочного ядерного реактора и надежно не решена на лодках до настоящего времени — куда девать тепло остаточного тепловыделения при невозможности организовать циркуляцию теплоносителя в первом контуре. Как от реактора забрать это тепло и кому его отдать?

Когда невозможно организовать циркуляцию теплоносителя в первом контуре, проблему расхолаживания реактора можно решить при помощи проливки активной зоны водой от постороннего источника. Смысл такой проливки — вода подается в реактор, проходит через активную зону реактора, охлаждает ее и выливается в трюм через разрыв в трубопроводе, в случае течи 1-го контура.

Возможно, для некоторых подводников, клеймящих конструкторов реактора, будет откровением, но такая штатная система существовала и на К-19 во время аварии в 1961 году. Только называлась она системой подпитки. Система эта многофункциональная. Оборудована она двумя подпиточными насосами Т-4 А плунжерного типа производительностью 1 т/ч. Насосы могут работать и на свой борт, и на другой, и оба вместе. При помощи этой системы производится подпитка 1-го контура теплоносителем, ввод растворов для нормализации водного режима в реакторе или для аварийного прекращения цепной ядерной реакции деления в случае выхода из строя компенсирующих органов реактивности, проведение гидравлических испытаний 1-го контура, манипуляций по перекачке газа в системе ГВД.

Подача воды в реактор при герметичном 1-м контуре будет подпиткой, при негерметичном — проливкой. В этом случае вода подается в реактор подпиточным насосом, а выливается из него через течь в трубопроводе. Система подпитки на К-19 была в строю. Почему же на К-19 решили монтировать нештатную линию подачи воды в реактор? Как выразился симпатичный житель деревни Простоквашино кот Матроскин: «Средства у нас есть. Ума у нас нет».

Вот что по поводу штатной системы заявляет автор идеи нештатной схемы проливки Ю. Филин: «Подпитка 1-го контура по штатной схеме от подпи-точных насосов Т-4А результатов не давала, подаваемая вода либо утекала в образовавшуюся дыру, либо поступала не в реактор».

В этом эпизоде и проявилась вся несостоятельность инженеров-механиков К-19 как инженеров-эксплуатационников. Разберем подробнее этот момент, приведший, в конечном итоге, к трагедии, о чем инженеры-механики К-19 стыдливо умалчивают, прикрываясь самоотверженностью моряков-спецтрюмных.

Трубопровод системы подпитки подключен к «холодной» нитке первого контура после невозвратного клапана. Такое место подключения выбрано для того, чтобы при любых течах в системе 1-го контура подпиточная вода всегда попадала в реактор. Ну, разве что, от реактора оторвется сам трубопровод «холодной» нитки. Это, во-первых. А во-вторых, при такой схеме подачи холодной подпиточной воды в разогретый реактор не будет нанесен удар по его тепловому режиму. Холодная вода попадает сначала в межэкранное пространство, подогревается, то есть охлаждение производится путем перемешивания холодной воды с разогретым теплоносителем в межэкранном пространстве. Эффективность охлаждения будет невысокой. Но при течи 1-го контура главнейшей задачей борьбы с аварией является поддержание уровня теплоносителя в реакторе, недопущение образования в реакторе паровой полости.

Из слов Филина можно сделать вывод, что инженеры-механики не смогли проконтролировать работу подпиточного насоса. Управленцы работу подпиточного насоса привыкли контролировать по электронному прибору на пульте управления ГЭУ, показывающему давление в 1-м контуре. Но ведь этот прибор в действительности был неисправен. Ориентируясь на его нулевое показание, управленцы уже совершили одну ошибку, оценив аварию как разрыв 1-го контура. Пустив насос на подпитку контура и ориентируясь опять же на нулевое показание неисправного пультового прибора, совершили вторую ошибку — определили, что вода не попадает в реактор, куда-то выливается, конечно, через разрыв в трубопроводе. Убедиться в работоспособности системы подпитки у них не хватило инженерной смекалки. А сделать это довольно просто.

Каждый насос оснащен манометром, показывающим давление в напорном трубопроводе. При открытии клапана на напоре насоса манометр покажет давление в конце напорного трубопровода. Напорный трубопровод, как уже выяснили, присоединен к «холодной» нитке системы 1-го контура. Открыв клапан на напорном трубопроводе насоса и тем самым соединив насос с трубопроводом 1-го контура, по манометру насоса можно было убедиться в том, что в реакторе еще есть давление, и напорный трубопровод 1-го контура не оторван от реактора, а значит, реактор можно подпитывать через штатную систему подпитки. При работе насоса по росту показаний его манометра можно убедиться, поступает вода в реактор или нет. Кроме того, работу подпиточного насоса можно оценить по электрической нагрузке на его электродвигатель. Произвести такой анализ доступно инженерам-механикам, выпускникам высшего военно-морского инженерного училища. Но на механиков напало оцепенение от панического доклада и первоначального вывода из него — разрыв 1-го контура. Мысли у всех парализовало, и в такой экстремальной ситуации родилась простая идея: подать воду в реактор подпиточным насосом через систему воздухоудаления. Такое решение сродни тому, как если бы, не удостоверившись, что дверь не заперта, сразу полезли разбирать крышу, чтобы попасть в дом.

Интересно, что отказавшись от использования штатной системы подпитки по вышеназванной причине, механики, тем не менее, настойчиво пытались восстановить циркуляцию в 1-м контуре при помощи циркуляционных насосов, пока не вывели их из строя.

В принципе, идея на подачу воды в реактор сверху имеет право на существование, если бы монтаж системы для этого не осуществлялся на крышке аварийного реактора. В создавшейся ситуации она никак не отличается гениальностью, как ее представляют члены экипажа К-19 и прочая окололитературная братия, не представляющие себе всю ее ущербность, как инженерного решения. Об этом пойдет речь дальше.

Командир лодки утвердил такое предложение. Спецтрюмные взялись за дело.

Что представляет собой система воздухоудаления? В верхней части механизма привода компенсирующей решетки присоединен трубопровод Ду10 с ручной запорной арматурой и смотровым глазком. Трубопровод уходит в трюм насосной выгородки, в необитаемое помещение. Все соединения на системе только сварные. Для подсоединения к ней необходимо разрезать трубопровод и воспользоваться сваркой.

Из чего была сделана нештатная системы проливки?

Подпиточный насос Т4-А расположен в носовой части реакторного отсека по правому борту. Чтобы подсоединить его к системе воздухоудаления реактора правого борта, расположенного в кормовой части отсека, требуется 6…7 м трубки Ду10 из нержавеющей стали. А где ее взять на лодке, находящейся в океане за 1000 миль от базы?

Из тех, кто непосредственно занимался монтажом нештатной системы, в живых оставался только командир реакторного отсека М. Красников. Он один мог рассказать, что и как делалось в реакторном отсеке. Когда в 1990 году начали восстанавливать весь ход событий, связанных с аварией, предводители «хиросимского» движения не стали слушать Красникова. Взамен объективных сведений, которые мог привнести в общую картину аварии Красников, начали своими дилетантскими придумками смешить честной народ. Вот что по поводу нештатной системы рассказывает главный «технический эксперт» ядерной аварии инженер-электрик, бывший командир электротехнического дивизиона В. Погорелов, очень ревностно «отшивавший» Красникова от его причастности к монтажу системы. Воспоминания Погорелова 1993 года: «Им надо было отвернуть заглушку «воздушника» на компенсирующей решетке и приварить медный трубопровод, который применяют для зарядки торпед воздухом высокого давления. Едва открыли заглушку воздушного спуска, как оттуда вырвалось облако радиоактивного пара. Пар заполнил выгородку и стал разлагаться на водород, который тут же начал возгораться то тут, то там голубыми вспышками. Мы предвидели подобную ситуацию. Шланги и огнетушители были на «товсъ». Пожар потушили в считанные минуты».

В 2006 году Погорелов в своих воспоминаниях настолько воодушевился своей ложью, что пишет: «После вскрытия воздушника КР помещение выгородки заполняет паровое облако, вижу вспышки и возгорание ионизированного водорода от пламени электросварки».

Чем глубже знакомлюсь с воспоминаниями членов первого экипажа К-19, тем больше убеждаюсь в справедливости известной истины: в большом можно удачно соврать, а в мелочах — невозможно, они сразу выдадут. Как уж пытаются «идеологи» ядерной аварии нас запутать в главном, но сами путаются в мелочах, которые выдают их низменные намерения во всей неприглядности.

Я как-то спросил у Красникова, не приходилось ли ему встречаться с Погореловым, не смотрел ли он ему в глаза, может быть, просматривалось в них какое-то раскаяние за свою ложь, может, испытывает чувство стыда за свои аварийные «басни»? И встречался Красников с Погореловым, и писал ему. Оказывается, всю эту ложь Погорелов выдает во имя благой цели — поднять авторитет первого экипажа К-19.

Договорился до того, что находясь в третьем отсеке, мог видеть вспышку в кормовой выгородке шестого отсека. Уж кому-кому, а командиру электротехнического дивизиона лучше всех на лодке знать, как ведет себя свободный водород — у него в заведовании имелась аккумуляторная батарея, несущая постоянную угрозу взрыва водорода. У водорода нет привычки гореть — как только набралось больше 4 %, так сразу взрыв. А то, что тушили в реакторном отсеке — это совсем другой источник, который тоже характеризует невежество подводников, и речь о нем еще впереди. Пока что, по рассказу Погорелова, готовят дизель-генератор для сварки, как он утверждает, медного трубопровода с нержавеющим. И это говорит инженер-механик! Да еще электрик! Или он нас за круглых идиотов принимает?

Версия с медным трубопроводом для торпед не прошла мимо внимания американских кинематографистов. В голливудском фильме трубы для нештатной системы они прямо таки вырывают из торпед. И этот же кадр не прошел мимо внимания наших кинозрителей, среди которых были и члены экипажа. Стажер командира В. Першин после просмотра фильма так и заявил: «Решили смонтировать нештатную установку из труб высокого давления, которые используются для зарядки торпед воздухом высокого давления. Трубы с торпед срезали и приготовили для установки на реактор».

Нашелся и тот, кто эти трубы с торпед срезал. Не мог же старшина команды торпедистов мичман Неживой Николай Филиппович не воспользоваться таким благоприятным моментом, раз зашел разговор о торпедах: «…В 1961 году при аварии на К-19 я принимал непосредственное участие в ее ликвидации: помогал командиру БЧ-5 Козыреву и аварийной группе Корнилова, снимал трубопроводы с торпед и доставлял их в пятый отсек. В результате я получил острую лучевую болезнь».

Меньше всего мне хотелось бы как-то комментировать или злословить по поводу такого весьма странного заявления, явно навеянного американским фильмом. Я с величайшим почтением и уважением отношусь к Николаю Филипповичу как к подводнику. Через восемь лет после К-19 ему пришлось пережить аварию на К-8.

Спецтрюмные вопрос о трубопроводе решили самостоятельно, использовав свои внутренние резервы, которые буквально находились у них под ногами в отсеке по правому борту. От подпиточного насоса, расположенного в носовой части реакторного отсека, в корму отходит трубопровод для слива протечек. Он такого же диаметра, как и напорный трубопровод. Оба трубопровода к насосу присоединяются при помощи одинаковых накидных гаек. Такого же диаметра и трубопровод системы воздухоудаления. Вот этот трубопровод протечек и использовали для нештатной системы.

В воспоминаниях членов экипажа много внимания уделяется монтажу нештатной системы, при этом никто, я это подчеркиваю — никто из них даже не представляет себе приблизительно, как этот монтаж выглядел в натуре. Ведут речь о светящихся трубопроводах, о клубящихся облаках радиоактивного пара, заполнившего выгородку, о вспышках водорода, о тушении пожара. А что конкретно делалось в отсеке — ни гу-гу. Вот только о Корнилове и ведут речь. А какой конкретно его вклад в монтаж этой системы?

А монтаж системы проходил так. Как уже упоминалось, напорный трубопровод и трубопровод протечек присоединялись к насосу одинаковыми накидными гайками. Гайки отвернули и трубопровод протечек присоединили на место напорного трубопровода. Свободный конец его завернули в реакторную выгородку. В реакторной выгородке трубку системы воздухоудаления ножовкой перепилили после клапана. Никакого облака пара при этом не вырывалось — клапан ведь закрыт.

Первоначально решили попробовать соединить трубопроводы при помощи дюритового шланга. Надели кусок шланга на концы трубопроводов, на шланг наложили хомуты из проволоки. Как известно, поршневые насосы пускаются при открытом клапане на напоре. Как только перед пуском насоса открывали клапан на трубопроводе воздухоудаления, шланг срывало с трубопровода. В такие моменты, действительно, при срыве шланга, пока закрывался клапан, из трубки вылетало облачко радиоактивного пара. Эти срывы шланга являлись подтверждением, что в контуре было приличное давление. Стало ясно, что трубопроводы необходимо соединить при помощи сварки, хотя на лодке это не так просто сделать.

«Вспоминальщики» экипажа К-19 просто умиляют нас предусмотрительностью, проявленной командованием лодки. Все, оказывается, было предусмотрено, предугадано, рассчитано, загодя приготовлено. Бывший помощник командира Владимир Николаевич Енин утверждает, что еще будучи на заводе, Козырев и Повстьев организовали подготовку специалиста по сварке спецстали, то есть нержавейки. Ну, для чего ему понадобилось делать такое лживое заявление? Наверное, по той же причине, что и Погорелову — для повышения авторитета первого экипажа К-19. Специалисты по сварке трубопроводов 1-го контура даже на таком гиганте, как завод в Северодвинске, являются штучным продуктом. Чтобы иметь допуск для сварки 1-го контура нужно быть не просто сварщиком, а иметь талант сварщика-аргонщика.

Сварке трубопроводов 1-го контура придавали большое значение. За организацию сварки отвечал заместитель министра среднего машиностроения Е.П. Словский. Каждый сварной шов, наложенный на трубы 1-го контура, проверялся методом гаммаграфирования. Это не такой уж простой метод, и требует больших затрат времени. При выявлении в сварочном шве «колов», то есть, непроваров, сварной шов зачищают в этом месте, вновь проваривают, а затем опять просвечивают. Славский ввел личную ответственность за качество шва. Отменил на этом этапе социалистическое соревнование и сдельную оплату. Оплачивался только качественный сварной шов. Оплата увеличивалась, если шов принимали с первого предъявления. Сварщик, который с первого захода сдает ОТК свою работу, на заводе был в большой цене.

Легированные стали свариваются при помощи сварки в среде инертного газа — аргона. В состав оборудования для аргонной сварки входит специальный генератор, баллон с аргоном и специальная аппаратура сварщика. Почему-то Енин не озвучил фамилию сварщика, подготовленного специально для такого случая. Пусть члены экипажа благодарят судьбу за то, что перед походом на лодку пришло пополнение спецтрюмных, среди которых был их ангел-спаситель в лице Коли Савкина, умеющего держать в руках электрододержатель.

Ни аргонной сварки, ни такого специалиста-сварщика на лодке не было и не могло быть. В принципе, нержавеющую сталь можно варить и постоянным током электродами для нержавейки. На лодке была электродуговая сварка постоянным током. Для этой цели в режим сварки переключается дизель-генератор. На этом и остановились. На месте стыка двух трубок наложили муфту из трубки большего диаметра. Осталось обварить концы муфты. Но сделать это мог человек, имеющий хотя бы элементарные навыки сварщика.

Члены экипажа К-19, от кока до командира лодки, в своих воспоминаниях утверждают, что без лейтенанта Корнилова нештатная системы проливки не была бы смонтирована. Даже, если бы на лодке находился сам главный конструктор реактора Николай Антонович Доллежаль, и он бы не обошелся без сварщика. Так что центральной фигурой при монтаже нештатной системы являлся сварщик. И такой фигурой был матрос Николай Савкин, до службы в армии получивший навыки сварщика. Но о нем не вспомнили при награждении, о нем напрочь забыли сослуживцы в своих воспоминаниях. Не успели с ним даже близко познакомиться — ведь он прибыл на лодку за месяц до похода.

Ничего, кроме недоумения, не вызывают воспоминания офицеров экипажа К-19, повествующие об организации работ в реакторном отсеке. Все эти «очевидцы» даже понятия не имеют, кто и что делал в реакторном отсеке. Один (В.Ф. Першин) считает, что были организованы 4 аварийные партии, некоторые считают, что все спецтрюмные гурьбой навалились на «атомную амбразуру» реактора. Вот как представляет себе организацию работ в реакторном отсеке бывший командир электротехнического дивизиона В.Е. Погорелов: «Непосредственно руководят работами в 6-м А.С. Козырев, Ю.Н. Повстъев, М. Красичков — старший КГДУ. Поочередно (активность на крышке реактора до 200… 250 Р/ч) по 2–3 человека в группе, запакованные в изолирующее снаряжение, первая смена начинает работы с воздушником КР. Но Борис Корнилов в самые напряженные моменты не соблюдает очередность, хотя и полностью сознает всю серьезность нависшей угрозы».

Интересно, в чем, по мнению Погорелова, заключалась исключительность лейтенанта Корнилова, без которого «в самые напряженные моменты» не могли обойтись? Есть командир БЧ-5, есть командир дивизиона движения, есть командир реакторного отсека — но они не могут обойтись без лейтенанта. Для какой нужды требовался лейтенант в реакторном отсеке? Руками водить? Так там и без него хватало тех, кто указания выдает. Может, помогал старшине команды Рыжикову ключи гаечные искать? Или помогал сварочный кабель подтаскивать к месту сварки? Может кто-нибудь из членов экипажа дать вразумительный ответ — зачем был нужен в реакторном отсеке Корнилов при наличии в отсеке штатной команды и при находящемся там командире дивизиона движения Ю. Повстьеве?

Об организации работ в реакторном отсеке рассказано и в «Повести о «Хиросиме». Вот как ее автор А. Романенко представляет себе там происходящее: «Под руководством командира реакторного отсека старшего инженера-лейтенанта Бориса Корнилова группа моряков в составе: старшины 1 статьи Юрия Ордочкина, старшины 2 статьи Евгения Кашенкова и матроса Семена Пенькова приступила к работе. При вскрытии воздушника повалил ионизированный радиоактивный пар, состоящий из продуктов распада тяжелой воды: ионов водорода и катионов кислорода. При первой же пробе огня сварки мгновенно вспыхнула эта дьявольская смесь. На помощь своим товарищам прибыла вторая аварийная партия в составе инженера-капитана-лейтенанта Юрия Повстьева, главного старшины Владимира Рыжова (по-видимому, автор имел в виду старшину команды спецтрюмных Бориса Рыжикова — В.Б.), матросов Николая Савкина и Валерия Харитонова. К ним подключились командир электротехнического дивизиона капитан 3 ранга Владимир Погорелов, старшие лейтенанты турбинист Николай Волков и инженер группы контрольно-измерительных приборов и автоматики Игорь Зеленцов. Пожар был быстро ликвидирован. Резко возросла температура в аппаратной выгородке и в реакторном отсеке. Духота, дым, пар и жара способствовали густому туману, который застлал очки защитных масок. Пришлось их снять и продолжить работы без каких-либо предохраняющих средств. Через каждые десять минут менялись аварийные партии.

Теряющих сознание заменил капитан 3 ранга Анатолий Козырев. Капитан-лейтенант Владимир Енин, старшие лейтенанты Николай Волков, Игорь Зеленцов и главный старшина Игорь Кулаков (по-видимому, автор имел в виду старшину команды трюмных Ивана Кулакова — В.Б.) начали доставлять в центральный отсек обессилевших и облученных моряков».

А. Романенко всех, чьи фамилии ему были известны, пристроил в своей повести для участия в монтаже нештатной системы проливки.

В действительности команда спецтрюмных работала двумя группами. Одну группу возглавил командир реакторного отсека капитан-лейтенант Красников, вторую — старшина команды спецтрюмных главный старшина Борис Рыжиков. В состав первой смены входили старшина 1-й статьи Ю. Ордочкин, матрос В. Харитонов, старший матрос С. Пеньков, во вторую: старшина 2-й статьи Е. Кашенков, старший матрос Н. Савкин, матрос Г. Старков. А вот сварщик был один — спецтрюмный машинист Николай Савкин. Когда начали сваривать трубопровод, радиационная обстановка в отсеке уже ухудшилась до такой степени, что работать можно было только в противогазе ИП-46. Требовалось наложить два шва, но в той обстановке это было не просто — варить в ИП-46, с защитным сварочным щитком, на крышке реактора…

По утверждению М. Красникова, сварку трубопровода закончила смена Рыжикова.

А вот бывший командир группы Ю. Филин утверждает другое: «Эта работа была героически выполнена аварийной партией под руководством инженера-лейтенанта Бориса Корнилова, моего одноклассника по училищу».

Уважаемый Юрий Павлович, простите за некоторую фамильярность с моей стороны! Мне понятно желание человека каким-то образом подчеркнуть свою близость к человеку, возведенному в ранг национального героя. Но существует древняя поговорка, звучащая примерно так: «Платон мне друг, но истина дороже». М. Красичков мог присвоить себе право нанесения «серебряного шва» на нештатной системе, не опасаясь разоблачения. Но он поступил благородно по отношению к своему подчиненному старшине. И Вы прекрасно знаете из беседы с Красниковым, кто занимался сваркой системы. Вы не поверили рассказу Красникова? У Вас для этого имеются основания? А какие у Вас есть основания утверждать, что нештатная система была смонтирована при личном участии лейтенанта Корнилова? Вы же в реакторном отсеке не присутствовали. Только потому, что лейтенант Корнилов Ваш друг и одноклассник? Лейтенант Корнилов достоин того, чтобы его имя осталось в памяти и одноклассников, и сослуживцев, и просто у людей, сердцем воспринимающих чужую боль. Но будьте благородны и к тем, кто беспрекословно, вытирая пот и сопли, выполнили чудовищное по своей сути приказание инженеров, которые впали в прострацию с началом аварии и отсиделись в дальних отсеках.

Смене Красникова предстояло опробование нештатной системы. Когда запустили подпиточный насос, в отсек зашел лейтенант Корнилов. Зашел не потому, что наступил ответственный момент, как утверждает Погорелов, а потому, что уже закончился. Так как сварку трубопровода закончили, то командир лодки разрешил Корнилову, как будущему командиру реакторного отсека, подменить Красникова, чтобы набираться опыта.

После запуска насоса Т-4 А выяснилось, что сварочный шов был не очень качественный, через свищи брызгала вода. Но вода уходила в реактор. А это было главное, чего добивались. Проработав несколько секунд, остановился насос. Пользуясь тем, что в отсеке находился лейтенант Корнилов, Красичков побежал на пульт управления разбираться. Пока добежал до пульта — насос вновь запустили. Оказалось, остановка насоса была вызвана переключением его на другую цистерну воды. Вновь запустили насос и подали воду в реактор.

Теперь проследим, куда попала вода, которую подали в реактор. Вообще — то, инженеры на пульте управления должны были сделать такой анализ до того, как смонтировали нештатную систему проливки. Приличные инженеры так всегда и делают. Прежде чем внедрять задуманную идею, предварительно проанализируют, во что выльется ее внедрение. С тем, что подача холодной воды в раскаленный реактор изменяет его нейтронно-физические характеристики, еще не приучились считаться из-за новизны атомной энергетики и учитывать в своем обращении с ядерным реактором. Но что мешало взять чертеж реактора, на котором стрелочками показана схема движения теплоносителя в реакторе? Даже беглого взгляда достаточно было бы, чтобы убедиться, что ядерный реактор мало похож на кастрюлю с макаронами, хотя что-то неуловимое присутствует. Например, ни кастрюля, ни реактор в днищах не имеют отверстий для спуска воды. Чтобы промыть только что сваренные макароны, мы их помещаем в дуршлаг — вода сверху наливается и через дырочки в донышке вытекает, осуществляя промывку, а заодно и охлаждение макарон.

Непонятна логика инженеров К-19, решивших подать воду в реактор сверху. Нет, если руководствоваться логикой слесаря-сантехника жилищно-коммунального хозяйства, то их действия и желания объяснимы — дать воду в реактор, Но как инженеры, они обязаны были взять чертеж и провести пальцем по пути движения теплоносителя в реакторе, обозначенного стрелочками. Обязаны потому, что инженеры, окончившие высшее военно-морское инженерное училище и прошедшие подготовку в учебном центре по подготовке специалистов для атомных подводных лодок, просто обязаны помнить, что схема движения теплоносителя в реакторе двухпетлевая. Об этом невозможно было забыть, так как с датчиками давления каждый оператор в течение несения вахты на пульте ГЭУ регулярно контролировал температуру теплоносителя внутри центральных каналов и периферийных. Рабочие каналы или тепловыделяющие сборки (ТВС) объединяются в две группы — центральную и периферийную по потоку теплоносителя.

Через входной патрубок теплоноситель попадает в реактор в межканальное пространство. Затем через отверстия в донышках поступает во внутреннюю полость центральных каналов, поднимается вверх и через окна в подвеске канала истекает в сборную камеру, образованную промежуточной и верхней плитой. Из сборной камеры теплоноситель по межэкранному пространству опускается в нижнюю камеру. Из камеры через отверстия в донышках периферийных каналов теплоноситель поступает внутрь каналов и поднимается вверх. Через окна в подвесках каналов теплоноситель поступает в полость, образованную верхней плитой и крышкой реактора, и дальше через выходной трубопровод подается в парогенераторы.

А теперь рассмотрим, куда будет поступать вода, поданная в реактор через воздушник КР. По кольцевому зазору, образованному штоком и стойкой КР, вода попадет в полость, образованную крышкой реактора и верхней плитой. Инженеры К-19 хотели одного — заполнить реактор водой, так как, по их мнению, весь теплоноситель вытек в трюм через разрыв трубопровода первого контура. Если хорошенько присмотреться к чертежу реактора, то обнаружим, что вода, поданная в реактор через воздушник КР, из-под крышки реактора через выходной патрубок устремится в трубопровод первого контура, чтобы через разрыв вылиться в трюм. Получалось, что при таком способе подачи воды в реактор она тоже будет выливаться в разрыв трубопровода 1-го контура. Так что сама идея сооружения нештатной системы — абсолютно бездарное инженерное решение при тех условиях, при которых протекала авария, и при том анализе аварии.

Если несколько детализировать идею подачи воды в реактор, то конкретная цель — подать воду вовнутрь рабочих каналов. И если в периферийные каналы еще какие-то капли могут попасть, то к центральным каналам воде не добраться никак. Какой же был смысл монтировать нештатную систему проливки, которая не в состоянии пролить активную зону? Это было абсолютно не нужной затеей и совершенно бездарным инженерным решением. Впрочем, в цепи всех допущенных ошибок при анализе создавшегося аварийного положения это решение вполне закономерно. Каким был примитивный анализ — таким примитивным и оказалось принятое решение. К несчастью тех, кто занимался монтажом нештатной системы, инженеры-механики ошиблись в своих выводах о разрыве 1-го контура, и холодная вода, поданная в реактор по нештатной системе, проявила в некоторой степени охлаждающее действие на активную зону, оказав при этом губительное действие на тех, кто эту систему соорудил.

Судя по воспоминаниям членов экипажа, тех, кто видел когда-нибудь прибор АСИТ-5, и тех, кто о нем понятия не имеет, они не понимают, что же он измеряет. Вернее сказать, температуру чего он измеряет. Все употребляют выражение «температура внутри рабочих каналов», понимая в буквальном смысле температуру разогретого топлива. Ю.П. Филин, кандидат технических наук, многолетний сотрудник Института атомной энергии им. И.В. Курчатова, даже пример привел, чтобы передать весь трагизм, исходящий от температуры внутри рабочих каналов, достигшей предела измерения прибора — 600 градусов. «Это уже температура малинового каления», — объясняет он. Пример этот подходит для сельской кузницы, но не для активной зоны реактора.

Бытующее среди операторов выражение «температура внутри рабочих каналов» означает температуру теплоносителя на выходе из рабочих каналов.

Температурный режим в реакторе контролируется измерением температуры теплоносителя на входе его в активную зону и на выходе из активной зоны, а также на выходе из центральных и периферийных рабочих каналов. Температура на входе и на выходе теплоносителя из реактора измеряется при помощи термопар, которые задействованы в системе АКМСТ (автоматическойя коррекции мощности по средней температуре). Температура теплоносителя на выходе из рабочих каналов измеряется термометрами сопротивления: две точки измерения в периферийной зоне и две — в центральной. Головки термометров расположены в просвете окон в подвеске рабочего канала, через которые теплоноситель выходит из рабочих каналов. Вода, поданная в реактор через воздушник КР, попав на верхнюю плиту, над которой выступают головки подвесок рабочих каналов, в первую очередь, охлаждают головки термометров сопротивления. Инженеры лодки не уточняют, как именно происходило снижение температуры — по всем четырем точкам замера или только периферийным. Вероятнее всего, что снижение температуры наблюдалось только в периферийных каналах. До центральных каналов вода вряд ли добралась вообще.

Так что ликование по поводу снижения температуры в реакторе после подачи воды через воздушник КР не больше, чем самообман и очередное мифотворчество.

Посудите сами. Производительность подпиточного насоса Т4-А 1 м³/ч, т. е. 1000 литров в час. Или 0,27 литра в секунду. Или 16 литров в минуту. А теперь представьте себе, что внутрь разогретой до температуры свыше 500 градусов массы металла в 30 тонн весом с 2,5 тоннами горячей воды такой же температуры при наличии непогашенного источника тепла плеснули пару ведер холодной воды. Неужели от этих нескольких ведер прямо на глазах температура понизится на сотню градусов? Впрочем, это заблуждение сыграло положительную роль чисто в психологическом плане, в поднятии духа экипажа.

Это сейчас, через полсотни лет после тех трагических событий, можно бесстрастно оценивать идею создания нештатной системы проливки реактора, выявляя всю ее несостоятельность как инженерного решения. А тогда нештатная система проливки оказала большое моральное воздействие на личный состав. Люди воспрянули духом — реактор охлаждается, самое страшное позади.

И все же бесстрастно оценивать идею создания нештатной системы проливки реактора нельзя. Вся трагедия аварии К-19 заключается именно в том, что нештатная система проливки, которую соорудили спецтрюмные по указанию инженеров-механиков, явилась убийцей для ее создателей.

Холодная вода, попадая на металл, разогретый до температуры, как выразился Ю. Филин, «малинового каления», вскипает с силой взрыва. Попав на твэлы, вода своим взрывообразным вскипанием разрушила их оболочку. Началось разрушение топлива. Произошло то, чего опасались, ради избавления от чего и соорудили нештатную систему. Против чего боролись, на то и напоролись. Подав холодную воду в реактор, тем самим ускорили разрушение твэлов. Появившееся голубое пламя в реакторной выгородке свидетельствовало о том, что в отсек пришла смерть. В классическом виде ее изображают с косой. Оказывается, она может трансформироваться в другие образы.

Голубое пламя в отсеке появилось от сильнейшей ионизации воздуха радиоактивным излучением. Академик А.П. Александров поинтересовался у начальника химслужбы К-19 Н. Вахромеева, что зарегистрировала система контроля КДУС-1. Начхим доложил, что было зафиксировано все, даже нейтроны. «Не может быть», — усомнился Александров по поводу появления нейтронов в отсеке.

Командир лодки Затеев сравнивал спецтрюмных с Александром Матросовым, которые также своими телами закрыли амбразуры с бьющими из них лучами смерти. Лукавил Николай Владимирович. Если употребить армейскую терминологию в данном случае, то правильно было бы сказать, что спецтрюмные подорвались на мине, которую снарядили инженеры-механики и подбросили морякам-спецтрюмным, чтобы те ее разрядили. А сами в это время находились в укрытии.

От ошибок не застрахован никто. В нашем обиходе чаще всего становятся известными врачебные ошибки, приводящие к летальному исходу. Инженеры-механики К-19 совершили подобную ошибку. Было бы нечестно сейчас предъявлять им обвинения. Но правду от них хотелось бы услышать. Прошло уже достаточно времени, чтобы разобраться в произошедшей аварии. Конечно, морякам и офицерам первого экипажа, далеким от атомной энергетики, такой анализ не под силу. Но были такие, которые продолжили занятие с атомом. У Красникова, который сам лично занимался «разминированием» реактора, хватило и знаний и мужества признать, что нештатная система проливки стала убийцей для спецтрюмных. Но члены экипажа всеми силами старались не дать ему возможности об этом сказать громко. Двенадцать лет пролежало его письмо у Ваганова без движения.

Виталий Аввакумович Ковальков после аварии продолжил службу в 1-м институте Министерства обороны, стал кандидатом технических наук. Юрий Павлович Филин, автор идеи нештатной системы проливки, с 1965 года проработал в Институте атомной энергии им. И.В. Курчатова. Неужели у них за 30 лет работы в этих научно-исследовательских институтах не возникло желания произвести анализ произошедшей аварии? Скорее всего, результаты такого анализа их не утешили. И этим кандидатам технических наук выгодней было подключиться к общему хору голосов моряков срочной службы, весьма далеких от атомной энергетики.

Замполит К-19 А. И. Шипов передал мне суть разговора академика А.П. Александрова с Затеевым, при котором он присутствовал. Анатолий Петрович сказал: «Если вы считаете, что необходимо было монтировать нештатную систему — то это ваше право. Но это было ненужным делом. Я гарантирую, что никакого взрыва реактора не было бы».

Об этом разговоре с Александровым Затеев нигде не упоминает. Но вступил заочно в полемику с главным конструктором реактора академиком Николаем Антоновичем Доллежалем. В своей книге «Атомная энергия» Н.А. Доллежаль написал: «Следует отметить, что эксплуатацию реакторов первого поколения, особенно в первые годы, осуществлял личный состав, который отличался своей самоотверженностью, однако не обладавший (возможно, не по своей вине) тем, что в современных документах называется «культурой эксплуатации».

В ответ Затеев пишет в своих воспоминаниях: «Слово «культура означает «возделывание» Но ведь именно мы, подводники-атомщики первого поколения помогали вам, Николай Антонович, возделывать никем еще не паханое поле — корабельную энергетику. У нас хватило «эксплуатационной культуры» даже на то, чтобы в нечеловеческих условиях найти способ создать ту самую систему аварийного расхолаживания, которую генеральный конструктор Доллежаль забыл предусмотреть, и которую после нашего печального опыта стали ставить на всех последующих реакторах. И за эту вашу недоработку восемь человек из «бескультурного» в эксплуатационном плане экипажа заплатили своими жизнями».

Николай Владимирович не акцентирует внимание на то, что у экипажа К-19 хватило эксплуатационной культуры, чтобы загубить один реактор. Что же касается аварийной системы охлаждения, то академик Н.А. Доллежаль был более осведомлен по этой проблеме, чем командир К-19. 29 декабря 1956 года на стенде 27ВМ в Обнинске произошла разгерметизация 1-го контура через гильзу АР. Несмотря на постоянную подпитку контура в присутствии академиков А.П. Александрова и Н.А. Доллежаля, проливки реактора от насосов здания 150, активная зона частично расплавилась. Невозможно создать на лодках 1-го поколения такую систему аварийного расхолаживания, чтобы гарантированно расхолодить реактор.

Идея о том, чтобы зарезервировать систему подпитки с целью подачи воды в реактор в аварийной ситуации у проектантов реакторной установки возникла до аварии на К-19.

Решение об установке такой системы было принято 27 июня 1961 года. К системе воздухоудаления подключался трубопровод от подпиточного насоса.

А восемь жизней было заплачено не за недоработку Доллежаля, а за отсутствие «эксплуатационной культуры» специалистов-киповцев, не сумевших разобраться в трех приборах. Поэтому и пришлось морякам-спецтрюмным проявлять свою самоотверженность при выполнении своего воинского долга.

А сейчас хочется уделить внимание оценке действий инженеров-меха-ников по монтажу нештатной системы проливки со стороны разных категорий людей, ознакомившихся с ядерной аварией. Одни, слабо ориентирующиеся в реакторных установках, монтаж нештатной системы считают гениальным решением. К ним относятся и члены первого экипажа, гордясь своей изобретательностью — дескать, утерли нос НИКИЭТу, проектировавшему реакторную установку и не предусмотревшему такой системы. Другая категория — подводники-атомщики. Они критически оценивают необходимость монтажа такой системы. А самые продвинутые в этой области приводят примеры из своей флотской деятельности, когда при подобных обстоятельствах находили другое решение.

В настоящее время уже мало осталось тех, кто хорошо знает ГЭУ первого поколения. А те, кто считает, что помнят и знают, своими воспоминаниями только вводят других в заблуждение.

Особенно много путаницы внес бывший начальник Техупра Северного флота контр-адмирал-инженер Н.Г. Мормуль своими рассказами об авариях в подводном флоте, не отличающимися выверенностью фактов. В некоторых случаях он вообще какие-то события одной аварии переносит на другую.

Не обошел он вниманием и первую радиационную аварию, произошедшую 13 октября 1960 года на АПЛ К-8. Лодка вышла в поход на штурм Северного полюса, однако, после несколько часов хода открылась течь 1-го контура в парогенератор, и настолько большая, что давление в 1-м контуре стало стремительно падать. «Авария грозила перегоранием стержней урана в активной зоне реактора. Чтобы не допустить этого, надо было срочно приступить к проливне реактора, то есть подавать в него холодную воду до тех пор, пока не ликвидируют опасный излишек тепла.

Увы, согласно инструкциям произвести проливку не удалось. Как потом выяснится, в трубопроводе находилась заглушка, поставленная туда еще строителями во время испытания системы на герметичность…».

Вот и все, что о первой аварии написал Н.Г. Мормуль. Писал он в то время, когда никому уже не было дела до ГЭУ первого поколения — в «живом» виде они уже не существовали, никого они не интересовали. О них можно было уже писать что угодно. Никто не стал бы, да и некому было проверять написанное, выяснять его соответствие правде.

Написал контр-адмирал, что в каком-то трубопроводе была забыта заглушка, и кочует эта заглушка по страницам воспоминаний подводников как свидетельство безответственного отношения судостроителей к подводникам. Такой тогда период настал — валить все беды подводников на промышленность. Мормуль не обременял себя сомнениями и раздумьями: как лодка могла выйти из завода с системой, не проверенной на работоспособность? Заглушка была, только в другой системе и на другой лодке. И была обнаружена при первом же пуске реактора.

За давностью лет многие эпизоды стираются в памяти, события переплетаются между собой, теряются временные ориентиры. В одном из своих интервью вице-адмирал-инженер Владимир Андреевич Рудаков (скончался 10 февраля 2011 года) тоже уделил внимание нештатной системе проливки, сооруженной на К-3.

Владимир Андреевич был командиром дивизиона движения на первой атомной подводной лодке К-3. Из своей службы на К-3 вспомнил об одной ситуации, когда потребовалось изобретать нештатный способ охлаждения активной зоны. А вызвано это было следующей причиной.

Первые наши атомоходы донимали течи в системе 1-го контура: текли трубопроводы, парогенераторы, холодильники. Ремонтные работы с 1 — м контуром могли проводиться только после расхолаживания реактора, что представляет собой длительный процесс. Времени в обрез, сроки поджимали. Рудаков вспоминает о случае, когда на К-3 пришлось менять холодильник 3–4 контуров.

«Когда мы разрешали вырезать эти теплообменники, температура в реакторе резко пошла вверх. Что делать? Вваривать, заваривать эти трубопроводы заглушками, не оставалось времени. Тогда придумали. Личного состава в реакторном отсеке не было по штату. Только офицеры управления и командир дивизиона движения. Как раз с Юрием Трифоновичем Горобенко и придумали обратным ходом пустить воду через воздушник КР, прямо внутрь реактора.

Для этого что нужно было сделать? Подключить шланг питательного насоса, пустить обратным ходом воду через воздушник прямо внутрь реактора. Мы сделали через судовую выгородку, в специальный коллектор. Потом мы это дело внедрили уже на всех лодках. Трагедия К-19 заключалась в том, что не участвовали по вине покойного командира в тех самих занятиях, что мы проводили с офицерами бригады лодок. Они стали изобретать велосипед в море. Не через судовую выгородку дали обратный ток, а полезли в реакторную выгородку, разрезали сам воздушник, начали варить и переоблучились. Это была ошибка в незнании обстановки».

При всем моем глубочайшем уважении к памяти Владимира Андреевича Рудакова, позволю себе с ним не согласиться и объяснить его заблуждение. Время берет свое. Несмотря на его феноменальную память, предполагаю, что он смешал две системы в одну, к тому же перепутал время их внедрения.

Проблема с расхолаживанием реактора заключалась не в том, что требовалось время для вваривания заглушек. Рудаков упустил из виду, что все теплообменники отключаются от своих контуров клапанами. В противном случае при вырезке любого теплообменника пришлось бы осушать два контура. Проблема заключалась в том, что после вырезки теплообменника 3–4 контуров, 3-й контур становился недееспособным. А без 3-го контура нельзя пускать циркуляционные насосы 1-го контура. Вода 1-го контура, поступающая на охлаждение верхних подшипников ГЦН и ВЦН, охлаждается в холодильниках ХГЦН и ХВЦН водой 3-го контура. Кто же будет рисковать насосами? Вот тогда вспомнили о системе подпитки. Уже упоминалось о самом принципе проливки реактора. Мало подать воду в реактор, нужно, чтобы она через что-то выливалась. При течи 1-го контура она будет вытекать через повреждение. А если контур плотный? Для этой цели использовали систему воздухоудаления. Насосом Т-4А подавали воду в реактор, а через воздушник КР дренировали в трюм насосной выгородки. Только таким способом можно было охладить активную зону.

Совершенно невозможно понять, о какой судовой выгородке Рудаков ведет речь. Не было на лодке такого понятия. Тем более, в отношении системы воздухоудаления на первом поколении лодок. Если в строю подпиточный насос, то какой смысл использовать 2-й контур?

Вполне возможно, что Владимир Андреевич свои воспоминания отнес к тому времени, когда система воздухоудаления была незамкнутой и выводилась в отсек. Воздухоудаление проводилось в реакторный отсек до появления сплошной струи воды 1-го контура. В таком случае, конечно, можно было на конец трубопровода надеть шланг и дать воду от 2-го контура. Потом спохватились и систему воздухоудаления завели в необитаемое помещение, в П-образную выгородку.

Подобные случаи, требовавшие расхолаживания реактора для проведения срочных ремонтных работ на 1-м контуре, привлекли внимание проектантов. Практика эксплуатации первых ЯЭУ подсказала, что в составе реакторной установки необходимо иметь автономную систему расхолаживания активной зоны реактора, не связанную с оборудованием 1-го контура, обеспечивающем расхолаживание в штатном режиме. Оно как раз и может нуждаться в ремонте.

Реакторная установка так устроена, что не так просто выбрать место на реакторе для двух отверстий, через которые можно организовать охлаждение активной зоны. Доступна только крышка. Вот в ней и сделали два отверстия для подключения системы ремонтного расхолаживания, как она стала называться. В одно отверстие вставили длинную гильзу для подачи воды в нижнюю сборную камеру, в другое — короткую гильзу — для вывода воды из верхней сборной камеры. В систему входили насос ЦН-108 и холодильник, расположенный вне прочного корпуса. По-штатному гильзы были заглушены. Насос подключался при помощи шлангов. Широкого применения эта система не нашла из-за своего изъяна — теплообменника вне прочного корпуса. Но зато могла использоваться для проливки реактора при течах 1-го контура питательным насосом второго контура.

Итак, на совещании «в Филях» определились, что для спасения реактора необходимо смонтировать нештатную систему подачи воды в активную зону, присоединив напорный трубопровод подпиточного насоса к трубопроводу системы воздухоудаления из реактора.

«Блестящая идея!» — комментирует это решение командир лодки Н.В. Затеев. — «Но для ее осуществления необходима сварка вблизи пышущего невозможными жесткими «гаммами», «бетами», «альфами» реактора. Нужны Александры Матросовы, которые закроют своими телами амбразуры с бьющими из них лучами смерти.

Ко мне подошел командир первого отсека лейтенант Борис Корнилов:

— Разрешите, я пойду!

— Боря, ты знаешь, на что идешь?

— Знаю, товарищ командир…».

Прочитал это, и встала перед глазами сцена из былых наших кинофильмов, прославляющих патриотизм, героизм, готовность к самопожертвованию советского человека. Стоит строй офицеров и матросов — экипаж подводной лодки. Перед строем командир лодки с суровым видом, тяжело выдавливает из себя слова: «Товарищи! Наш ядерный реактор взбунтовался. Нужны добровольцы — заткнуть грудью ядерную амбразуру. Если мы этого не сделаем, мир сотрясется от ядерного взрыва. А это третья мировая война». Командир замолчал. Молчал и строй. Думали. Каждый из стоящих на верхней палубе первого советского ракетоносца, всплывшего из-за аварии ядерного реактора во враждебных водах вблизи американской военно-морской базы Ян-Майен, готов был шагнуть в ядерную преисподнюю. Но некоторые сомневались, а хватит ли у них умения обуздать непокорный реактор. Но вот строй качнулся и из заднего ряда вышел лейтенант Борис Корнилов, командир первого отсека…

В Интернете по материалам журнала «Русский дегустатор» под рубрикой «Как это было в жизни» появились воспоминания командира К-19 Николая Затеева. Материал этот — перевод с английского, как это не будет удивительно. Подтверждением того, что это перевод с иностранного, сделанный человеком, очень далеким от техники, могут служить такие фразы: «Была предпринята попытка вынуть охладитель из реакторного отсека верхнего уровня при помощи специального насоса, но в насос попал воздух, и он не мог всасывать воду, потому что теплый воздух нагрел охладитель до образования пара».

«Мы вынуждены были осушить маслоотстойник верхнего отсека с помощью главной дренажной системы. Но как только мы включили насос, уровень радиации в пятом, четвертом и третьем отсеках резко поднялся. Очевидно, продукты распада вымывались вместе с маслом и через каналы дренажной системы попадали в отсек».

Если эту абракадабру перевести на технический язык, то получится следующее. Попытка откачать насосом 2П-2 воду 1-го контура из трюма не удалась, так как она находилась в состоянии пара. Попытка удалить воду из трюма через главную осушительную магистраль привела к повышению радиации в носовых отсеках.

То, что это воспоминания Затеева, подтверждено выдержкой из письма М. Красичкова Затееву. Так вот, в этих воспоминаниях Затеев уже по-другому рассказывает о том, кто был занят монтажом нештатной системы проливки:

«Постепенно события принимают катастрофический характер. В шестом отсеке началась работа по оснастке новой системы охлаждения под руководством старшего лейтенанта Красичкова».

Упомянул Затеев и лейтенанта Корнилова: «Лейтенант Борис Корнилов подошел ко мне и попросил разрешения помочь в шестом отсеке. Все, что я ответил: «Борис, вы понимаете, о чем просите?» Он с твердой уверенностью заявил: «Я понимаю, товарищ командир».

Оказывается, у командира К-19 Н.Затеева воспоминания были и в импортном исполнении.

В интервью газете «Советская Россия» (№ 20 от 17.02.2001 г.) капитан 1 ранга Виталий Аввакумович Ковальков, а во время аварии командир группы дистанционного управления, старший инженер-лейтенант, рассказывает: «Лейтенант Корнилов Борис был самым молодым офицером на лодке. Лезть в зараженный отсек, где радиоактивность под 1000 рентген в час, просто не входило в его обязанности. Он мог бы просто действовать согласно штатному расписанию — остался бы жив, и кто бы его упрекнул? Но когда случилась авария, он первым сказал: «Я пойду. А вместе с ним на мученическую смерть пошли также добровольцы: моряки Савкин, Харитонов, Кашенков, Ордочкин, Старков, Рыжиков и Пеньков. Мне до смерти не забыть их».

Старший лейтенант Ковальков тоже готов был сделать шаг вперед, но его опередили. Добровольцев больше не требовалось.

Командир для укрощения реактора выбрал лейтенанта Корнилова — самого молодого, неопытного офицера, всего полгода назад выпущенного из училища, ничего еще не умеющего, ни к какому виду самостоятельной деятельности на лодке еще не допущенного. Только такому и заниматься ликвидацией ядерной аварии реактора, если умудренные опытом старые управленцы «не успели» выразить свою готовность кинуться на ядерную амбразуру.

25 июля 1990 года газета «На страже Заполярья» опубликовала интервью с бывшим командиром электротехнического дивизиона Владимиром Евгеньевичем Погореловым. Вот что он рассказал об организации работ в реакторном отсеке при ликвидации аварии: «Как командир реакторного отсека, Корнилов в самые напряженные моменты идет в выгородку вне всякой очереди, хотя прекрасно понимает степень опасности. Непосредственно руководят работами в шестом отсеке Козырев, Повстъев и управленец старший лейтенант Михаил Красичков».

К правде «из первых рук», преподнесенной нам тремя парами рук участников аварии, напрашивается естественный вопрос: так каким же отсеком командовал лейтенант Борис Корнилов? Если первым, как утверждает командир лодки, то участие Корнилова в монтаже нештатной системы действительно могло состояться лишь на добровольных началах. И тогда, как отмечает В.А. Ковальков, он мог действовать согласно штатному расписанию — остался бы жив, и кто бы его упрекнул за это. Так, например, поступил сам Ковальков: инициативу не проявил, ни добровольно, ни по просьбе, ни по приказу в аварийный отсек не попал, отсиделся в кормовых отсеках до подхода дизельных лодок, остался жив и кто его за это упрекает? Какие могут быть упреки в адрес старшего лейтенанта Ковалькова за то, что он остался жив. Мы же теперь знаем, что если бы в отсек вообще никто не пошел, то это было бы благо для всех.

И Юра Ордочкин с Борисом Рыжиковым уволились бы своевременно. А лучшей наградой для них были бы не ордена посмертно, а значки «За дальний поход», о которых они мечтали, уходя в свой первый дальний поход, который обернулся для них вечностью. Судьба или штатное расписание щадяще обошлись со старшим лейтенантом Ковальковым. И капитан 1 ранга Ковальков обещает до самой смерти сохранить память о моряках, работающих в реакторном отсеке. Капитан 1 ранга Ковальков А.В. две недели не дожил до своего 68-летия. Так что вопросы В.А.Ковалькову адресовать уже неуместно. А хотелось бы узнать, по какой причине капитан 1 ранга Ковальков не желал вспоминать командира реакторного отсека Михаила Красичкова, о котором упоминает Затеев? Только потому, что тот живым остался, да еще и орденом награжден?

Лейтенант Корнилов окончил ВВМИУ им. Ф.Э. Дзержинского осенью 1960 года. В декабре этого же года появился на флоте, был назначен на АПЛ К-19 командиром группы дистанционного управления, пока дублером.

Пока длилась сдача на допуск к самостоятельному управлению, Корнилова назначили командиром первого отсека. В то время на лодках этого проекта командира минно-торпедной боевой части (БЧ-3) штатом не было предусмотрено. И это притом, что на лодке было два торпедных отсека — 1-й и 10-й. Зато был интендант-снабженец в офицерском чине.

Торпедными стрельбами занимался помощник командира. А командиром отсека назначался офицер из БЧ-5, как правило, кто-то из КГДУ. Вот Корнилова и назначили командиром первого отсека. В перспективе, после сдачи на допуск к самостоятельному управлению, он планировался на командира реакторного отсека.

Из офицеров дивизиона движения: управленцев и киповцев, только у командира реакторного отсека в заведовании была ярко выраженная материальная часть и имелся в подчинении личный состав — команда спецтрюмных машинистов. Заниматься личным составом никому не хочется. Поэтому, как правило, командиром реакторного отсека назначался молодой офицер. И оборудование отсека хорошо изучит, и опыта работы с личным составом наберется. А потом, когда наберется опыта и знаний, по иерархической лестнице может добраться до обязанностей 1-го или 2-го КГДУ, у которых в заведовании будет находиться помещение пульта управления ГЭУ и водоподготовка. В «аварийном» походе вместо штатного командира реакторного отсека старшего лейтенанта В. Плюща, находящегося в отпуске, обязанности командира реакторного отсека исполнял капитан-лейтенант М. Красичков, уже назначенный командиром дивизиона живучести на К-19, но еще не сдавший на самостоятельное исполнение этих обязанностей.

Прочитал я про Корнилова, и вспомнилась своя лейтенантская молодость, начало службы, начавшейся на Камчатке в августе 1967 года в 343 экипаже на атомной подводной лодке К-14.

Новый 1968 год застал К-14 где-то под Сан-Франциско при несении боевой службы. После празднования католического Рождества началось движение американского флота. Атомный авианосец «Энтерпрайз» вышел из базы на американском побережье и направился к берегам Индокитая. Нам дали команду его перехватить. Для этого понадобилась максимальная скорость. Получили разрешение на подъем мощности реактора до 100 % и помчались. АПЛ К-14 проекта 627А могла выжать и 30 узлов. Не снижая скорости, отметили Новый год без происшествий. А вот через два дня после Нового года в турбинном отсеке появился «хоттабыч», т. е. повысилась аэрозольная активность. Начали поиск источника. К этому времени я еще не был допущен к самостоятельному управлению реактором. Прошел только первую ступеньку на пути к заветной цели — сдал экзамен на допуск под наблюдением. Примерно в таком положении в 1961 году находился и лейтенант Борис Корнилов.

К поискам по обнаружению причины повышения активности воды 1-го контура меня не привлекали. Чем я мог помочь? Хотя готов был пойти в реакторный отсек на выполнение любого задания. Но что мне можно было поручить? Разве что наблюдать за показаниями приборов, периодически посещая реакторный отсек. А самым нужным человеком в реакторном отсеке оказался старшина команды спецтрюмных машинистов мичман Аверьянов. Моя самоотверженность, готовность к самопожертвованию выглядела бы просто смешной и бесполезной по сравнению с его практическими навыками по обслуживанию оборудования реактора, которые очень пригодились в тот момент.

Без моего участия был определен источник, поставлявший радионуклиды во второй контур. Им оказался реактор левого борта. В нем была установлена тогда еще экспериментальная активная зона ВМ-2А. Как потом было определено, на ней не совсем верно было сделано шайбование центральной части рабочих каналов. При мощности реактора 100 % нарушилось охлаждение этой части рабочих каналов. В результате произошла их разгерметизация. Одним словом, произошла ядерная авария. Как мне помнится, температура теплоносителя внутри центральных рабочих каналов, измеряемая по прибору АСИТ-5, не намного превышала допустимую. Буквально на десяток градусов, а не на сотни, как это было на К-19. «Энтерпрайз» мы, конечно, не догнали. Мощность левого реактора снизили. Пять суток лодка была разделена реакторным отсеком на две самостоятельно обитаемые части — носовую и кормовую. Но все обошлось, переоблучения личного состава не было. Ядерная авария на ПЛА К-14 числится, а вот экипаж лодки в списках подразделения особого риска не числится. Но, как поется в песне, моряки об этом не грустят.

343 экипаж, и в частности, электромеханическая боевая часть с честью вышли из создавшегося положения. Конечно, оно было не столь катастрофическим. Связь была, продукты были, один реактор в строю, лодку не загрязнили. Провентилировали, отмыли кормовые отсеки.

Так что понятие о том, какую ценность как специалист представляет собой лейтенант на атомной подводной лодке, у меня имеется. Тем более, во время ликвидации ядерной аварии. Имеется и четкое представление о том, кто должен заниматься этой аварией.

Весьма странно слышать от командира лодки утверждение, что работа по ликвидации ядерной аварии была организована на добровольных началах. А если бы не нашлось добровольца? Какое решение принял бы командир в таком случае?

Служба на подводных лодках так устроена, что выискивать добровольцев в аварийных случаях не то что нет необходимости, а противоестественно. Подводная лодка территориально поделена на отсеки, которыми управляют командиры отсеков. В своих отсеках они руководят всем — от борьбы с поступлением воды или возникшем пожаром до раскрепления имущества по штормовому. Поэтому, когда по лодке прозвучал сигнал «Радиационная опасность», командир реакторного отсека капитан-лейтенант Михаил Красников побежал в свой реакторный отсек — туда, где находился источник этой самой радиационной опасности. Вспоминает М. Красников: «В отсеке мы проверти состояние систем, обеспечивающих работу первого контура, проверили отключение реси-верных баллонов от компенсаторов объема с местного поста. Манометры показывали 60… 70 кгс/см² вресиверных баллонах. Объяснт ребятам обстановку, первые выводы о характере аварии, наши последующие действия. Радиационная обстановка в отсеке была пока нормальная и я пошел на пульт ГЭУ.

У операторов к этому времени возникла идея подать воду, используя систему удаления воздуха из реактора. Ухватив суть идеи, я вернулся в отсек. Собрал своих помощников, и мы стали думать, как решить эту задачу. Выяснилось, что матрос Савкин имеет небольшой опыт электросварки. Это было важно, так как стало очевидно, что потребуются сварочные работы. Начался поиск необходимых труб для монтажа системы. Тем временем командир электротехнического дивизиона капитан-лейтенант Погорелое В.Е. и лейтенант Васильев А.М., как электрики, начали готовить дизель-генератор на сварку. В отсек к нам зашли командир подводной лодки Николай Владимирович Затеев и замполит Шипов. Доложив обстановку, я попросил их побыстрее покинуть отсек, чтобы не подвергать их ненужному риску».

Не верить Красникову нет оснований. Его рассказ укладывается в рамки необходимых действий командира реакторного отсека. А вот правдивость рассказа Затеева о том, как он провожал лейтенанта Корнилова на амбразуру, вызывает очень большое сомнение: «Лейтенант Корнилов ушел в шестой аварийный отсек вместе с обреченными на верную и мученическую смерть главстаршиной Борей Рыжиковым, старшиной 1-й статьи Юрой Ордочкиным, старшиной 2-й статьи Женей Котенковым, матросами Семеном Пеньковым, Колей Савкиным, Валерой Харитоновым и Геной Старковым. Посылая этих ребят, этих мальчишек в подводницких робах в атомное пекло, я не мог не придти к ним, не подбодрить их. Меня вежливо попросили покинуть отсек радиационная обстановка в нем не допускала пребывание в нем лишней минуты.

Что-то слишком рано Николай Владимирович отправил в реакторный отсек лейтенанта Корнилова с моряками-спецгрюмными на верную и мученическую смерть. Если пребывание спецтрюмных в реакторном отсеке не вызывает вопросов, то отправка в реакторный отсек лейтенанта Корнилова вызывает недоумение. Какие обязанности ему были поручены исполнять при живом, опытном и еще здоровом командире реакторного отсека капитан-лейтенанте Красникове?

Вполне возможно, что Затеев за давностью лет, прошедших со времени аварии, упустил из виду, что реакторный отсек он посещал два раза. Первый раз он пришел с замполитом А.И. Шиповым, когда еще не было определено, что делать с реактором. Радиационная обстановка в реакторном отсеке уже начала ухудшаться. Александр Иванович рассказал мне об этом посещении реакторного отсека. А запомнилось ему больше всего то, как их выпроваживали из этого отсека. Юра Ордочкин чуть ли в спину не подталкивал: «Уходите, товарищ капитан 3 ранга, у вас дети». «Пришли в отсек воодушевить этих пацанов, а они о наших детях беспокоятся», с каким-то смущением вспоминал Шипов об этом эпизоде. Может, за всю службу Александра Ивановича этот морж срочной службы был единственным, кто напомнил ему о долге перед семьей, и в меру своих возможностей проявил о нем сыновью заботу. А то все о служебном да партийном долге напоминали…

Второй раз командир лодки Затеев посетил реакторный отсек, когда уже определились с объемом работ и готовились к монтажу нештатной системы проливки. На этот раз он пришел в отсек с командиром БЧ-5 А.С. Козыревым. Радиационная обстановка в отсеке уже не позволяла находиться в нем без средств защиты, и их обоих быстро выпроводили из отсека. Утверждение Зате-ева о том, что это он послал этих мальчишек в подводницких робах в атомное пекло, выглядит слишком напыщено и неправдоподобно. Еще нужно уточнить, кто кого куда посылал. Конечно, у командира лодки имелось право не утвердить предложение по монтажу нештатной системы. Но он таким правом не воспользовался. Вопрос, делать или не делать эту систему, вообще не обсуждался — конечно, делать. Так же не обсуждался вопрос, кому ее делать — конечно же, тем, кто занимается обслуживанием реакторной установки. Машинисты спецтрюмные с командиром отсека капитан-лейтенантом Красниковым находились на своем боевом посту в готовности к выполнению любой работы, которая им была под силу в создавшейся обстановке.

В услугах лейтенанта Корнилова обитатели реакторного отсека не нуждались. Они сами со всеми проблемами справились. И подходящий трубопровод нашли в своем отсеке, и Александр Матросов свой нашелся. Эта роль выпала на долю старшего матроса Николая Алексеевича Савкина. Это он на крышке реактора занимался сваркой трубопровода, благодаря которому все члены экипажа К-19 теперь ходят в героях. Теперь они про эту нештатную систему рассказывают так, как будто сами сварщику электроды подавали… Благодаря этому трубопроводу, за который его создатель, моряк Савкин, заплатил собственной жизнью, о командире лодки Затееве снят фильм, сделавший его, можно сказать, всемирно известным. Вот кого нужно было спросить командиру: «Коля, ты знаешь, на что идешь?» Но не нашлось тогда у капитана 2 ранга Затеева при посещении реакторного отсека пару теплых напутственных слов для старшего матроса Савкина, когда тот готовился взобраться на свою Голгофу — крышку реактора. А ведь мог Савкин и не сознаться в том, что владеет сваркой. Может и живым бы остался… И через сорок лет не нашлось у капитана 1 ранга Затеева слов благодарности в память о советском моряке Николае Савкине, совершившем гражданский поступок, который не захотели оценить ни командир, ни сослуживцы. Именно, не захотели. Нашелся другой герой, более яркий. А Николай Савкин канул в безвестность, оставив живущим свой орден, как укор живым об их забывчивости. Хоть бы теперь выяснили, кто же все это время оплакивал Колю Савкина…

Можно допустить, что за время, прошедшее после аварии, многие детали забылись, и командир лодки некоторые события переставил местами. Но когда он начал рассказывать о том, как отправлял на мученическую смерть лейтенанта Корнилова, Михаил Красичков написал Затееву письмо. Напомнил командиру, кто был командиром реакторного отсека и за что был награжден орденом Красной Звезды, представление на который подписывал Затеев. Заодно подсказал командиру, на реакторе какого борта произошла авария. На письмо Красникова Затеев не отреагировал и продолжил фальсифицировать события, произошедшие в реакторном отсеке. А что же произошло в реакторном отсеке? Рассказывает Красичков: «После того, как стал известен объем работ, мы решили работать в две смены. Обстановка в реакторном отсеке стала постепенно ухудшаться. Это тоже надо было учитывать. С одной сменой работал главный старшина Борис Рыжиков, с другой сменой я. Так, подменяя друг друга, мы начали монтажные работы. Вновь к нам зашли командир и инженер-механик. Я их быстренько препроводил из отсека, так как уже было опасно находиться без средств защиты. Моряки тем временем нашли трубопровод нужной длины и диаметра и обрезали трубку воздухоудаления из реактора. Пока готовили дизель-генератор, попробовали соединить трубопроводы с помощью резинового шланга: надели шланг на оба конца трубопроводов и затянули хомутами из проволоки. Но как только пускали подпиточный насос, шланг мгновенно срывало.

Как только приготовили дизель-генератор на сварку, смена Рыжикова начала варить стык. Вот здесь и пригодился опыт сварщика у Савкина. На концы трубок надели соединительную муфту в виде короткой трубки большего диаметра и обварили с двух концов.

Смена Рыжикова закончила сварку и пошла отдыхать. Заступила моя смена. Осмотрев сварочные швы, начали готовить к пуску подпиточный насос. В отсеке, кроме меня, находились Ордочкин, Харитонов и Пеньков. Подготовив насос, дал команду на пульт ГЭУ на его пуск. Насос заработал и через несколько секунд остановился. В момент переговоров с пультом в отсеке появился лейтенант Борис Корчилов. Он подошел ко мне и сказал, что командир разрешил подменить меня (потом я узнал, что о подмене он попросил сам, то есть в отсек он шел добровольно). Я ему сказал, что сварка закончена, насос к пуску готов, да вот пульт что-то не пускает его. Сейчас побегу туда и дам им разгон.

Этот момент оказался для меня самым драматичным. Борис спас мою жизнь ценою своей, ведь пусти пульт сразу по моей команде подпиточный насос, и всё, что получил Борис, получил бы я. Но об этом тогда никто не знал и не мог предположить.

Довольно сердитый, появляюсь на пульте. А мне операторы наперебой говорят, что насос уже пущен. Вздох облегчения: наконец охлаждающая вода стала поступать в реактор. И в этот момент доклад из отсека: наблюдается голубое пламя в районе ионизационных камер. Это, конечно, была ионизация воздуха, вызванная мощным потоком всевозможных излучений. Все, кто был в это время в отсеке, получили облучение, далеко превышающее предельно допустимые дозы. О появлении голубого пламени немедленно доложили в центральный пост. Отсек загерметизировали, личный состав вывели из отсека. Я задержался на пульте управления, и в это время у меня появилась тошнота и слабость. Прихватил первый приступ рвоты. В первый момент подумал: ну вот, с утра ничего не ел, только курил — видимо от этого. На пульте подсказали — это от облучения. Рвота не проходила, ребята с пульта помогли мне перейти по верхней палубе в первый отсек. А там уже все мои друзья по несчастью лежали в койках — каждый со своим персональным ведром. Уложили и меня в койку и поставили рядом ведро. В реакторный отсек я больше не заходил…».

Из воспоминаний Красникова получается, что Корнилов в реакторный отсек попал добровольно. Состоялась ли в действительности такая трогательная сцена напутствия лейтенанта командиром лодки, как он рассказал, не так уж теперь важно. Важно отметить то, что Корнилову разрешено было подменить Красникова тогда, когда в реакторном отсеке уже была смонтирована нештатная система проливки. Что вполне объяснимо: посчитали, что самое страшное позади — система готова, осталось только запустить насос подпитки и контролировать его работу. С такими обязанностями, решили, может справиться и лейтенант. Ему в будущем предстоит быть командиром реакторного отсека, пусть набирается опыта. Благородный порыв лейтенанта Корнилова обернулся для него трагедией, которая в настоящее время окутана чудовищной ложью. И исходит эта ложь от командира лодки Затеева.

Я задал замполиту А.И. Шипову вопрос: почему, по его мнению, Затеев пошел на обман, и настойчиво нас убеждает, что творцом нештатной системы проливки является именно лейтенант Корнилов. Ведь остался непосредственный участник событий в реакторном отсеке. На лодке невозможно скрыть что-то от экипажа. Есть воспоминания других членов экипажа. Все они, мягко говоря, не отличаются стройностью изложения событий. При внимательном рассмотрении этих воспоминаний обнаруживается желание что-то скрыть, переключить внимание на второстепенный вопрос. Александр Иванович высказал свое мнение.

Конечно же, утверждает он, монтажом нештатной системы занимались спецтрюмные под руководством командира отсека Михаила Красичкова. Ну, а кому еще этим заниматься? Есть же корабельные расписания, чего еще выдумывать и искать добровольцев? Никто Корчилова на смерть не провожал и не принуждал пойти в реакторный отсек. Пошел добровольно, хотелось, по-видимому, как-то проявить себя, стать соучастником событий, в которых для него не нашлось места. Ну, что сейчас гадать, какие чувства его обуревали, когда он попросил разрешения подменить командира отсека, который уже восемь часов занимается реактором? Весьма благородно со стороны лейтенанта. Ведь больше никто из офицеров БЧ-5 не изъявил желания подменить Красичкова.

То, что случилось с Корниловым в отсеке — роковое совпадение. Никто такого не предвидел и не предполагал, что такое может случиться.

Но еще большая неожиданность приключилась уже на берегу, в базе. Из Москвы пришло печальное известие, что 10 июля умерли Корнилов, Ордочкин и Кашенков, 12 июля умер Савкин, 13-го — Харитонов, 15-го — Пеньков. Ну что военные в таких случаях делают? Представляют к награждению посмертно. Лейтенанта Корнилова, как единственного офицера в этой группе умерших, представили к званию Героя Советского Союза. Но в представлении же не напишешь, что он по роковой случайности попал под мощное излучение. Вот и написали представление так, как и положено писать на Героя, приписав ему все заслуги по ликвидации аварии. Тогда на это просто смотрели — нам еще жить, а лейтенанта уже нет в живых….

Ну, а через 30 лет после аварии, когда о ней заговорили, встала дилемма — как освещать события — так, как было в действительности, или так, как было написано в представлении. Несмотря на подсказки, Затеев по своему интерпретировал события того времени. Одни офицеры поддержали его, другие промолчали. Поступили, как им это было выгодно. Личный состав срочной службы вообще не знал конкретно, кто и что делал в реакторном отсеке, поэтому, не кривя душой, без угрызения совести, поддержали командира. Он командир — ему видней!

Судя по тому, что в книге воспоминаний «К-19» заместителю командира лодки по политической части Шипову Александру Ивановичу посвящено всего полтора строчки текста: «Шипов вел свою работу на корабле, не проявлял особой инициативы и изобретательности», то можно сделать вывод, что он относился к тем, кто не захотел кривить душой. При первом нашем знакомстве, как только он узнал, что я состою в переписке с Красниковым, сказал: «Я давно говорил, Миша, давай напишем так, как было». Значит, протест против фальсификации событий, затеянной Затеевым, созрел раньше, до меня.

Мне не хочется, чтобы читатели, и в первую очередь члены экипажа, обвинили меня в попытке ниспровергнуть лейтенанта Корнилова с постамента героя. Я только хочу, и даже не то, что хочу, а считаю необходимым правильно расставить акценты.

Когда у нас с Красниковым завязалась переписка, мне, всю свою «атомную службу» проведшему в зоне строгого радиационного режима, было интересно узнать, как были организованы работы в реакторном отсеке.

При работах в зоне строгого режима степень опасности облучения определяет специалист из службы радиационной безопасности. На атомной лодке это начальник химической службы. По его рекомендации командир лодки, как полноправный представитель государства, принимает решение, кого и на какое время послать в зону радиационной опасности. Понятно, что в зависимости от сложности предстоящей работы ее исполнителем должен быть соответствующий специалист. Это само собой разумеется. А вот в отношении пребывания в опасной зоне есть варианты. Можно одного человека продержать в опасной зоне, в результате чего он получит смертельную дозу. А можно эту смертельную для одного человека дозу распределить между несколькими специалистами, если позволяют обстоятельства. Монтаж нештатной системы на подводной лодке вовсе не напоминает бросок на ядерную амбразуру, как образно выразился командир лодки Н. Затеев, рассказывая о добровольцах, требующихся для этого дела. Эта работа требует достаточно длительного времени. Только дизель-генератор готовили для сварки больше двух часов. Авария произошла в 4 часа утра, а воду в реактор подали около 12 дня. Все это время кто-то должен был находиться в реакторном отсеке, в котором радиационная обстановка становилась все хуже и хуже. Машинистов-спецтрюмных на лодке ограниченное количество, командир отсека вообще один, Вот я и спросил Красичкова, как была организована работа в реакторном отсеке: кто руководил, кто участвовал, как происходила смена работающих, кого привлекали к работам в реакторном отсеке. Людские ресурсы спецтрюмных ограничены, по логике вещей, их нужно использовать только в случае крайней необходимости, когда без их участия никак не обойтись. Экипажу К-19 в некотором роде повезло в том, что в поход, кроме штатных спецтрюмных, пошли и ученики, прибывшие накануне из учебного отряда. Опытными специалистами были старшина команды спецтрюмных машинистов главный старшина Рыжиков Б.И., командир отделения старшина 1-й статьи Ордочкин Ю.В., спецтрюмные старшина 2-й статьи Кашенков Е.Ф. и старший матрос Савкин Н.А. Матросы Пеньков С.В., Старков Г.А. и Харитонов В.К., прибывшие из учебного отряда, только начали осваивать специальность спецтрюмного. На лодке, кроме аварийного реактора, в работе оставался еще один действующий реактор, который тоже требовал внимания и заботы. Если со спецтрюмными было весьма напряженное положение, то с подменой командира реакторного отсека вопросов не должно было возникать — претендентов было много.

В том походе участвовали командиры групп дистанционного управления (КГДУ): инженеры-капитан-лейтенанты Красичков М.В. и Ерастов Ю.В., старшие инженеры-лейтенанты Герсов В.А., Ковалев А.П., Ковальков В.А., Кузьмин А.К.; командиры групп КИПиА: старшие инженеры-лейтенанты Волков Н.П., Зеленцов И.Г., Михайловский Н.Н.

Инженеры-лейтенанты Корнилов Б.А. и Филин Ю.П. в походе были дублерами КГДУ. Командиром турбинной группы был старший инженер-лейтенант Глушанков Г.В. Ну, у него своих забот хватает в турбинном отсеке и при нормальной обстановке. А уж при ядерной аварии турбинный отсек первый реагирует на недуг реактора.

Знатоками реактора и его оборудования являются «управленцы» и «кипов-цы». Девять офицеров, девять инженеров высокой профессиональной подготовки плюс два дублера — это для лодки могучая сила, если ее рационально использовать при ликвидации ядерной аварии. Рационально — значит равномерно распределить на всех дозу облучения. Это непреложный закон для организации работ в зоне радиационной опасности.

Мой вопрос Красичкова расстроил и он, как мне показалось, с печалью ответил, что никому и в голову не взбрело прийти в отсек ему на помощь. И добавил, что первого управленца он не видел ни в отсеке, ни на пульте. Зато тот первым проскочил на дизельную лодку, когда началась эвакуация пострадавших. Написал, было, и фамилию этого офицера, но потом спохватился и замарал чернилами — не разобрать. Красичков сразу предупредил меня, что расскажет только о том, что сам видел и делал и не собирается кого-то обсуждать и оценивать. У меня тоже не было таких намерений.

Но появилась книга воспоминаний экипажа К-19. В своих воспоминаниях члены экипажа столько всего наговорили про монтаж нештатной системы, что возникло несколько вопросов, которые хотелось бы выделить для выяснения.

Командир лодки Н. Затеев, вспоминая об аварии, почему-то не упоминает ни одного инженера-механика, кроме молодого лейтенанта Корнилова. Такое впечатление, будто ликвидацией аварии занимались только командир лодки и лейтенант Корнилов. Не удостоился упоминания даже командир дивизиона движения капитан-лейтенант Юрий Николаевич Повстьев, умерший через 18 дней после аварии. Не вспомнил Затеев и о Красичкове, единственном из живых инженеров-механиков, награжденном орденом. И командира БЧ-5 Анатолия Степановича Козырева, перенесшего лучевую болезнь 3-й степени, тоже не упоминает. Весьма странно командир лодки выразил свое отношение к этим должностным лицам, на которых лежал груз ответственности не только за принятия решения по борьбе с ядерной аварией, но и за реализацию этого решения. Решать нужно было не только технический вопрос, но и чисто житейский — жить или не жить.

Весьма загадочно выглядит смерть Ю.Н. Повстьева. Загадочной не с физиологической стороны — здесь как раз все ясно: острая лучевая болезнь 4-й степени шансов на жизнь не дает. Но возникает вопрос — была ли острая необходимость доводить до острой лучевой болезни со смертельным исходом? Должность командира дивизиона движения предполагает, что вся тяжесть по руководству борьбой с ядерной аварией ложится на него. А какую тяжесть в виде лучевого облучения он сможет выдержать? Логика подсказывает, что, имея в подчинении столько офицеров, ему без большого ущерба для общего дела, можно было бы более щадяще отнестись к собственной жизни.

И где же находилась эта офицерская элита инженеров-механиков, когда в реакторном отсеке матрос Савкин под руководством главного старшины Рыжи-кова на крышке реактора заваривал трубопровод?

С капитан-лейтенантом Красичковым ясно — как командир реакторного отсека, он вместе со старшиной команды спецтрюмных Рыжиковым «тянул» двухсменку. Двум управленцам необходимо было быть на пульте управления. А остальные управленцы и киповцы чем были озабочены? Какой вклад они внесли в ликвидацию ядерной аварии?

Вспоминает Ю.П. Филин: «В ходе аварии я выполнял обязанности вахтенного КГДУ на пульте ГЭУ, оставшейся в работе исправного борта, при этом установка работала в турбогенераторном режиме. Моим напарником был мичман старшина команды турбинистов А. Фатеев. Турбина управлялась дистанционно с пульта.

Часов через 10 меня вызвал командир БЧ-5: «Юра, нужно сходить в реакторный отсек, больше некому». Предстояло проверить работу нештатной системы проливки и переключить несколько клапанов с ручным управлением».

Вот те на-а! Куда же остальные управленцы подевались? К этому времени, о котором упоминает Филин, были «выведены из строя» Красичков и Корнилов, они находились уже в первом отсеке.

В упоминавшемся уже выше коллективном интервью газете «Советская Россия» (№ 20 от 17.02.2001 г.) В.А. Ковальков рассказывает: «Не знаю, каким цинизмом надо обладать, чтобы изображать этих героев растерянным паникующим сбродом. Мыслить так способны только те, кто сам — попади он в такую ситуацию — первым делом прыгнул бы за борт, прихватив спасательный жилет своего товарища.

Тому, кто пишет подобные сценарии, не оценить и не понять, какое требуется мужество, чтобы добровольно шагнуть в это ядерное пекло, когда на твоих глазах оттуда выносят моряков со страшными лучевыми ожогами, и ты прекрасно сознаешь, что иной судьбы и у тебя не будет. От чудовищной радиации люди выходили из строя, и на смену им шли другие добровольцы., Вторую группу возглавил как раз наш старпом, тот самый старпом, который, если верить американскому сценарию, во время аварии был изолирован в своей каюте».

Не забыл Ковальков и себя: «И тогда, чтобы спасти жизнь всех, кто-то должен был рискнуть своей — снова зайти в зараженный отсек, запустить реактор и дать лодке ход. Решили послать туда трех человек. И вот сидящий перед вами Борис Федорович Кузьмин без колебания пошел в реакторный отсек. (Надо бы в электротехнический, Кузьмин электрик. — В.Б.) Вторым вызвался секретарь комсомольской организации, а третьим на пульт управления пошел секретарь партийной организации лодки».

Тут подключился В.А. Шабанов: «Извини, Виталий Аввакумович, но тут я тебя дополню. Ведь секретарем парторганизации у нас на лодке был ты, и это ты третьим пошел тогда на пульт управления реактором».

В.А. Ковальков: «Ну, если бы не я, то какой же из меня тогда был бы парторг».

К словам В.А. Ковалькова следует добавить кое-что из корабельного расписания. Ввод и вывод из действия реакторов производят КГДУ, условно обозначаемые № 1 и № 2, которые по боевой тревоге расписаны на пульте. Место пребывания Виталия Аввакумовича, как КГДУ № 1, во время аварии, а тем более при вводе или выводе установки из действия, по штатному расписанию, на пульте ГЭУ. И это независимо от того, титулованный ли он член партии или беспартийный. Главное, чтобы свой служебный долг выполнял, а не делал одолжение своим присутствием. Что же тогда делал на пульте 10 часов молодой лейтенант Филин?

Прочитав это интервью, мне захотелось узнать, чью же фамилию затушевал в своем письме Красичков. При очередной встрече с Шиповым задал ему вопрос: а кто был на лодке секретарем партийной организации? «Да откуда же я помню, сколько лет прошло?» — изумился Александр Иванович. — «А для чего нужно»? Ну, я ему и рассказал о том, что Красичков скрыл фамилию управленца № 1, который первым перебежал на дизельную лодку. «Так это ж Ко-вальков», — внес ясность Шипов. Комментировать не буду — передаю то, что услышал. Это о цинизме…

А вот об упоминаемой второй группе добровольцев следует сказать более подробно. После пуска насоса для подачи воды в реактор радиационная обстановка не позволяла личному составу больше находиться в отсеке, к тому же он уже был и не в состоянии там находиться. Личный состав вывели, отсек загерметизировали. Но потребовалось закрыть в реакторном отсеке клапан аварийного осушения, оставшийся открытым после осушения трюма реакторного отсека через главную осушительную магистраль. Закрывать клапан пошел старшина команды трюмных Иван Кулаков. Для этого ему пришлось спуститься на второй этаж насосной выгородки. Выполнив свою работу, заглянул в реакторную выгородку и заметил, что на сваренном нештатном трубопроводе по месту сварки, через свищи, брызжет вода. Доложил в центральный пост. Там по этому поводу запаниковали и решили снарядить экспедицию в реакторный отсек для устранения неисправности. Начали формировать аварийную партию. Возглавил ее помощник командира капитан 3 ранга Енин Владимир Николаевич. Это решение в полной мере характеризует непростую обстановку, которая сложилась в электромеханической боевой части при ликвидации ядерной аварии. Не дело помощника командира ходить в реакторный отсек заваривать свищи на трубопроводе при наличии такого обилия офицеров в БЧ-5. Несмотря на пламенные слова Ковалькова о том, что «от чудовищной радиации люди выходили из строя, и на смену им шли другие добровольцы», среди механиков этих добровольцев не оказалось. Командир БЧ-5 Козырев и командир дивизиона движения Повстьев к этому времени уже набрали доз выше всяких норм, Красичков и Корчилов уже окончательно были выведены из строя, а куда ж делись остальные инженеры-механики, чтобы заменить вышедших из строя? Организовывать сварочные работы в аварийном отсеке было бы более уместно оставшимся в строю двум командирам дивизионов БЧ-5, чем помощнику командира.

Но для устранения протечек на трубопроводе помощника командира недостаточно. Нужен специалист по сварке. Кроме того, чтобы заварить свищи, нужно кому-то отключить подачу воды. Сварщиком пошел командир отделения электромехаников БЧ-2 старшина 2-й статьи Березов Леонид Алексеевич. Вот кому следовало задать вопрос: «Леня, ты знаешь, на что идешь?» Он знал, на что шел — к этому времени уже было наглядно видно, что радиация в реакторном отсеке делает с людьми. Но пошел Леонид, зная, что ему придется вести сварку на крышке реактора.

Из спецтрюмных в строю еще оставался матрос Старков Геннадий Андреевич. Он и пошел обеспечивающим в отсек. А для переключения системы в отсеке, по просьбе командира БЧ-5, побывал лейтенант Филин.

С технологической точки зрения, особой необходимости в устранении протечек на трубопроводе не было, они не оказывали существенного влияния на безопасность реактора. Но оценивать с этой точки зрения поступок людей, добровольно выполнивших эту работу, нельзя, аморально. Очень жаль, что этот благородный поступок как-то не нашел активных отзывов у членов экипажа.

За «вылазку» в реакторный отсек Березов и Кулаков получили лучевую болезнь 3-й степени, Енин и Старков — 2-й степени. Енин был награжден орденом Красного Знамени, Березов — орденом Красной Звезды, Старков — медалью «За отвагу», Кулакова награда обошла.

Конечно, этот вопрос запоздалый и противоестественный. Какой смысл сейчас, когда большинство участников ликвидации аварии уже ушли из жизни, разбирать и анализировать их действия? Но ядерная авария на К-19 приобрела своеобразный вид. Стараниями живых членов экипажа освещение ядерной аварии превратилось в процесс мифотворчества, который, похоже, будет длиться нескончаемо.

Невозможно не обратить внимание на воспоминания бывшего электрика старшины 2-й статьи Виктора Дмитриевича Стрельца: «При этом необходимо подчеркнуть, что семь человек из числа погибших приняли участие по долгу службы, так как были специалистами по его обслуживанию. Это, согласно штатному расписанию, было их заведование, за бесперебойную работу которого они непосредственно и отвечали. Кстати, точно также поступили бы и остальные члены экипажа в своих отсеках, случись у них что-либо подобное, в смысле аварии.

Особое место в вышеперечисленном списке занимает фигура лейтенанта Корчилова Бориса Александровича, добровольно принявшего на себя, с разрешения командира АПЛ, командование шестым реакторным отсеком и возглавившего всю работу по ликвидации аварии. Огромное значение его подвига состоит также в моральной поддержке, как старшего по званию, рядовых матросов, проводивших работы по монтажу аварийной системы охлаждения реактора.

Общее руководство осуществлял командир БЧ-5 капитан 3 ранга Козырев Анатолий Степанович. Первый инструктаж ребятам по проведению сварочных работ непосредственно в реакторном отсеке провел исполняющий обязанности командира 6-го отсека командир группы дистанционного управления реакторами старший инженер-лейтенант Красичков Михаил Викторович».

Возникает законный вопрос к доктору сельскохозяйственных наук В.Д. Стрельцу — на каком основании он утверждает, что КГДУ старший лейтенант Красичков, кроме инструктажа по проведению сварочных работ, не способен был организовать работу в реакторном отсеке по монтажу нештатной системы, и поэтому командир лодки заменил его лейтенантом Корниловым, еще не допущенным не только к управлению реактором, но и к самостоятельному проведению инструктажа по сварочным работам? Во время аварии старшина 2-й статьи Стрелец находился на своем боевом посту во втором отсеке, там, где аккумуляторная батарея, а это, по лодочным меркам, очень далеко от реакторного отсека. Так что собственных воспоминаний о происходящем в реакторном отсеке у Стрельца быть не может, все сведения могли быть почерпнуты только через «матросское радио». Так же, как и у всех остальных членов экипажа, рассказывающих о «светящихся трубах» в реакторном отсеке.

В.Д. Стрелец считает, что из восьми умерших от облучения только семь человек имеют непосредственное отношение к ликвидации аварии реактора, так как были специалистами по его обслуживанию. А какую же роль он отводит восьмому — командиру дивизиона движения капитан-лейтенанту Ю.Н. Повсть-еву, «хозяину» реактора и непосредственному начальнику лейтенанта Корнилова? Где же Повстьев «взял» такую дозу, чтобы получить 4-ю степень лучевой болезни? Он что, не причастен к ликвидации аварии, что о нем почему-то никто не вспоминает? Выходит, что он не мог оказать ни технической, ни моральной поддержки матросам, работающим в реакторном отсеке, поэтому с этой задачей успешно справился лейтенант Корнилов. Просто удивительно, с каким безразличием члены экипажа относятся к смерти Ю.Н. Повстьева. Как будто и не было на корабле командира дивизиона движения!

На долю Юрия Николаевича выпало две ядерные аварии. Первое испытание на должности командира дивизиона ему устроили его подчиненные-управленцы, посадив компенсирующую решетку на нижние упоры. Тогда судьба благосклонно с ним обошлась: удар начальницкого гнева пришелся на командира БЧ-5 Володара Владимировича Панова — он был переведен на другую лодку. И вот опять ядерная авария. И на этот раз его подчиненные не оказали ему существенной помощи. Ни в профессиональном отношении — элементарно не смогли разобраться в показаниях трех приборов, ни в чисто человеческом плане. Никто из офицеров дивизиона его не подстраховал, не прикрыл от радиации. Не лейтенанту Корнилову, а командиру дивизиона Повстьеву пришлось решать все вопросы, связанные с монтажом нештатной системы. На лодке, боевом корабле, по-другому не может быть! Должность командира дивизиона предполагает, что ее владелец сам определяет, где ему находиться в ответственный момент. Он не был «добровольцем» в реакторном отсеке, он был там по велению своего служебного долга, так же как и командир реакторного отсека капитан-лейтенант М.В. Красичков, которого все упорно снижают до звания старшего лейтенанта, как и спецтрюмные машинисты. Свою судьбу он разделил с судьбой моряков, заплатив своей жизнью за допущенную ошибку своих подчиненных, отстоявших шанс на свою собственную жизнь в кормовых отсеках.

А вот отстоять честь и достоинство своего командира после его смерти никто из них не решился. И слова благодарности никто не проронил в адрес кавалера ордена Красного Знамени капитан-лейтенанта Ю.Н. Повстьева, награжденного посмертно 9 августа 1961 года за стойкость, мужество и героизм. «Стойкость, мужество и героизм» — это для Председателя Президиума Верховного Совета СССР писалось, и было давно. Для чего теперь это вспоминать?

Вот цена всем этим «воспоминаниям», «правде из первых рук», как пытаются нас убедить члены экипажа К-19.

Ситуация с трагедией, случившейся в реакторном отсеке в первые минуты подачи воды в реактор, стараниями членов экипажа превращена в некий фарс, во флотском фольклоре характеризуемый как наказание невиновных и поощрение не участвующих.

Члены экипажа К-19 всеми силами пытаются сделать из лейтенанта Корнилова некоего супермена, способного решить такие задачи, которые не в состоянии были решить старшие, а значит и более опытные товарищи и начальники. В американском фильме этот герой вообще, можно сказать, с улицы пришел на лодку перед походом. Он даже не знал, в какой стороне на лодке расположен реакторный отсек. Помог старпом, корректно подтолкнув его в сторону кормы. Но все бывшие участники аварии, а также не участники аварии, не могут или не хотят понять одну простую истину, доказанную практикой: никто на лодке не мог проявить большую готовность к самопожертвованию с пользой для дела, кроме моряков Николая Савкина и Леонида Березова, выполнившихсварку трубопровода на крышке реактора. Если достигнутый успех мерить амбразурой, то этих моряков по достоинству можно сравнить с Александром Матросовым. Так уж повелось в Советских Вооруженных Силах, что амбразуры своими телами закрывают рядовые, а не командиры!

Поступок лейтенанта Корнилова измеряется не амбразурой, его оценка лежит в другой плоскости человеческих отношений, определяемой таким понятиями как долг и честь офицера. Он не успел поучаствовать в монтаже нештатной системы — ее смонтировали другие. Ему не пришлось закрывать своим телом амбразуру. Как оказалось, эту огневую точку, стреляющую невидимыми смертоносными лучами, не смогли укротить. Лейтенант Корнилов был в упор расстрелян из внезапно открывшейся амбразуры, о существовании которой даже не подозревали. Он не закрыл эту амбразуру, это сделать было невозможно. Он своим телом прикрыл своего товарища. Капитан-лейтенант Красичков остался жив лишь потому, что в отсеке появился лейтенант Корнилов. Не появись он, Красичков продолжил бы переругиваться с пультом управления из отсека и получил бы то, что получил Корнилов. Об этом до конца дней своей жизни помнил Красичков и благодарил судьбу за то, что она благосклонно отнеслась к нему и его семье, послав ему на помощь ангела-спасителя в образе лейтенанта Корнилова.

Рождение мифа

Миф этот зародился не в реакторном отсеке аварийной лодки К-19, не на пульте управления ЕЭУ, а в студии Первого канала Центрального телевидения России в программе «Как это было». На передачу, посвященную ядерной аварии, были приглашены непосредственные участники тех событий — бывший КЕДУ Ю.В. Ерастов и бывший командир электротехнического дивизиона В.Е. Погорелов. Присутствовал на передаче и капитан 1 ранга Г. Богацкий, непонятно кого представлявший — во время аварии он был в отпуске. В. Погорелов и Г. Богацкий привлекли мое внимание своими тужурками, на которых красовались командирские лодочки — высший знак доблести подводника. В голове сразу мелькнула мысль — где же эти военпреды так успешно освоили управление подводной лодкой, что удостоились чести носить командирский знак, за который нужно в море пахать и пахать. Как говорится, встречают по одежке, провожают по уму.

Погорелов ничего нового к тому, что я знал о К-19, не добавил. Все те же измышления, не имеющие ничего общего с теми реальными событиями, которые происходили в реакторном отсеке. А вот Богацкий, признаться, удивил.

Коснулся он послеаварийных событий. Оказывается, пока основной экипаж, участвующий в аварии, находился в госпитале, группа тех, кто не участвовал в походе, тоже спасали К-19, уже от… высшего флотского командования.

По утверждению Богацкого, в верхах, после долгих раздумий, что делать с лодкой, решили ее затопить. А чтобы она в процессе буксировки к месту погребения не затонула раньше времени, к ней прикрепили понтоны, которые изготовили специально для К-19 на СРЗ «Нерпа». Весьма занятная получается картина — буксировать аварийную лодку в базу более 1000 миль можно было без понтонов, а чтобы отвести ее для утопления — понадобились понтоны. Но с таким решением высшего командования не пожелали мириться оставшиеся члены экипажа. Они воспылали к субмарине такой любовью, что решили спасти ее на благо Отечества. Под покровом ночи группа энтузиастов отсоединяла понтоны и катером оттаскивала их, пряча в дальнем уголке бухты. И такую акцию проделывали несколько раз, пока в верхах не смилостивились и не решили оставить К-19 для продолжения службы в ВМФ.

Я был поражен, услышав такую несусветную…, скажем помягче, выдумку капитана 1 ранга с командирской лодочкой на тужурке, не представляющего себе какого труда и усилий стоит закрепление понтонов на корпусе подводной лодки. Вся эта выдумка Богацкого продиктована стремлением как-то оправдать орден Мужества, который он получил вместе со всеми членами экипажа «за мужество и героизм, проявленный при ликвидации аварии», когда находился в отпуске.

В передаче принимал участие вице-адмирал Рудаков Владимир Андреевич. Тот самый Рудаков, который, будучи капитаном 2 ранга, первым обследовал аварийную К-19, и по его выводу о состоянии лодки было принято решение буксировать ее в базу. Неужели ее привели в базу для того, чтобы очистить от радиоактивных отходов, переоблучив при этом сотни матросов, а потом затопить? Не возразил вице-адмирал заявлению Богацкого. А уж ему-то, готовившему К-19 к постановке в завод, было известно, как решалась судьба лодки. Видимо такие передачи не допускают дискуссии среди участников. Или не захотел выставить капитана 1 ранга в неприглядном свете.

Ведущий передачи Олег Шкловский вел себя наступательно, настойчиво добиваясь от присутствующих подтверждения, что все пострадавшие были лишены заботы государства. А под конец передачи ведущий поставил вопрос: могла ли авария реактора развиться в ядерный взрыв вблизи американской военно-морской базы Ян-Майен, и не привело ли бы это событие к началу третьей мировой войны?

Ответ держал вице-адмирал Рудаков. Его ответ не мог не поразить специалистов по атомной энергетике. Да, ответил заместитель Главкома ВМФ по кораблестроению и вооружению, еще как мог. Мощность такого взрыва была бы как две Хиросимы. Вот так состоялось предательство атомной энергетики человеком, который первым ее осваивал.

После этой передачи члены первого экипажа К-19 приняли облик миротворцев. Теперь они уже не просто боролись с аварией — они в водах Атлантического океана выполняли миссию по предотвращению третьей мировой войны.

Следует отметить, что идейным вдохновителем мифа о предотвращении в водах Атлантического океана мировой катастрофы является последний Главнокомандующий Военно-Морского Флота СССР — первый Главнокомандующий ВМФ России адмирал Чернавин Владимир Николаевич. В своих мемуарах «Флот в судьбе России» (1993 г.) он так и пишет: «Вблизи военно-морских баз США и НАТО могла произойти трагедия с непоправимо страшными последствиями. Это был первый Чернобыль в водах Атлантического океана. Сознавая последствия, моряки совершили смертельный бросок на амбразуру атомного реактора, и своими телами прикрыли человечество от возможной ядерной катастрофы. Они были первыми, кто создавал ракетно-ядерный щит Родины и ее ВМФ».

Работая над этой книгой, В.Н. Чернавин решил рассказать о создании атомной энергетики для флота через воспоминания участников этой работы. Произошла встреча с академиком А.П. Александровым, тогда еще возглавлявшим Институт ядерной энергии имени И.В. Курчатова, бывшим министром среднего машиностроения Е.П. Славским и Г.А. Гладковым, одним из создателей реактора. Из стенографической записи этой беседы, приведенной В.Н. Чер-навиным в книге, трудно понять вообще, о чем идет речь. Так, разговор старичков на завалинке, вспоминающих о былом, которое известно только им. Например, из всех проблем, стоящих перед учеными по внедрению атомной энергетики на подводные лодки, в этой беседе Александров особо выделил требование ученых убрать с подводных лодок светящиеся знаки, чтобы личный состав не облучался от них. Очень важная проблема! Разговор состоялся тогда, когда флот уже пережил ядерные аварии на подводных лодках К-19, К-27, К-431 с гибелью подводников от облучения, ядерные аварии на К-140, К-222, К-116, К-314, К-192, при которых сотни людей были облучены в разной степени.

Поговорили о ненадежных парогенераторах лодок первого поколения, но согласились, что реакторы для флота быстро совершенствовались, и проблема надежности парогенераторов довольно быстро была снята.

Разговор закончился обоюдными комплиментами.

Александров: «Не умаляя ничьих заслуг и достоинств, я все-таки должен сказать, что в культуре освоения атомной энергетики у военных моряков было и остается чему учиться. В этом отношении мне особенно памятен, конечно, экипаж «Ленинского комсомола». Особенно его инженеры-механики. Сначала Б. Акулов, затем Р. Тимофеев».

Чернавин в ответ похвалил подводную лодку 941 проекта «Тайфун»»: «Прямо скажем, корабль очень удачный. А главное — надежные, современные реакторы. Они на испытаниях практически не доставляли нам хлопот».

Тон произошедшего разговора не содержал никакой тревоги по поводу угрозы человечеству, которую представляют ядерные реакторы советских подводных лодок. Хотя А.П. Александров вспомнил о Чернобыле, который, по его словам, предупредил все человечество, что атомная энергетика требует в создании, эксплуатации, обслуживании высшей квалификации и высшей ответственности.

Владимира Николаевича Чернавина нельзя обвинить в незнании атомного флота. Начинал с командира ПЛА К-21 при Главкоме ВМФ С.Г. Горшкове. Ядерную аварию на К-19, став Главкомом, расценил как предпосылку к мировой ядерной катастрофе. Интересно отметить, что во время руководства флотом Чернавиным в июне 1989 года в районе острова Медвежий на ПЛА К-192 подводники сражались с ядерной аварией, произошедшей на обоих реакторах, при том на одном реакторе был настоящий разрыв первого контура, а не такой символический, каким его представляют на К-19. Тогда Главком Чернавин не оценил бросок подводников на атомную амбразуру реактора, не проникся тревогой за скандинавский народ, у которого под боком тлел «атомный фитиль». В то время ему было не до амбразуры, не до аварии на лодке старого поколения, на которой, к счастью, обошлось без гибели людей. Главком ВМФ Чернавин тогда доказывал общественности, какой несовершенной конструкции была самая глубоководная в мире подводная лодка «Комсомолец» — нужно же было как-то оправдать гибель людей. И самому оправдаться за то, что не обратился за помощью к скандинавам.

У Главкома Чернавина была возможность узнать мнение Александрова о причинах высокой аварийности реакторных установок подводных лодок. Узнать мнение академика, почему через 28 лет после «первого Чернобыля» в Северной Атлантике, как изволил Владимир Николаевич назвать аварию на К-19, на флоте еще не единожды зрел призрак нового «Чернобыля» Ведь ко времени состоявшегося разговора военно-морской флот потерял восемь подводных лодок из-за аварий реакторов. В чем причина — в ненадежной конструкции советских реакторов или низкой культуре их эксплуатации личным составом? Однако Владимир Николаевич выразил признательность академику Александрову за надежные, современные реакторы. Откуда тогда взялись атомные амбразуры, которые подводникам приходилось закрывать своими телами, спасая человечество от ядерной катастрофы? Ведь с самого начала внедрения атомной энергетики Александров убеждал подводников — ядерный реактор по своей физической сущности не может взорваться как атомная бомба.

В своей книге «Запас плавучести» Н.Г. Мормуль приводит мнение бывшего командира группы КИПиА ПЛА К-3, впоследствии начальника цикла по системам управления и защиты реактора в учебных центрах ВМФ в Обнинске, Палдиски и Сосновом Бору капитана 1 ранга Виталия Михайловича Дейкуна: «С первых шагов практического освоения ЯЭУ широко распространилось мнение, что при возникновении каких-то аварийных условий ядерный реактор с его активной зоной может повести себя как атомная бомба. То есть мгновенное нарастание мощности в реакторе может привести к атомному взрыву.

Некоторое время такое мнение не опровергалось и не подтверждалось серьезными доказательствами даже в кругах, непосредственно причастных к созданию и освоению ядерньгх энергоустановок. Правда, на одном из совещаний в период строительства и подготовки к испытаниям ЯЭУ первой советской АПЛ К-3 «отец» атомной энергетики академик А.П. Александров, адресуясь к офицерам первого дивизиона БЧ-5 и всем присутствующим, категорически заявил, что такое событие исключается, так как это невозможно по физикотехническим характеристикам такого типа реакторов. Тепловой взрыв с соответствующими последствиями, конечно, не исключается, как и на любой теплогенерирующей установке при нарушении баланса тепловыделения и теплосъема. После катастрофической аварии ЯЭУ на АПЛ К-19 в инструкции по эксплуатации ЯЭУ были официально внесены изменения, категорически отвергающие возможность ядерного взрыва, и определены конкретные действия по предотвращению теплового взрыва».

Если Александров категорически отвергал возможность ядерного взрыва на реакторах первого поколения еще до аварии на К-19, а после аварии эта категоричность была оформлена документально в инструкции по управлению ЯЭУ, то о какой мировой ядерной катастрофе можно говорить сейчас, после 50 лет эксплуатации лодочных реакторов? Разве что себя не уважать.

10 апреля 1963 года при глубоководном испытании затонула американская подводная лодка «Трешер». На месте ее гибели натттли кусок полиэтилена со следами огня, служивший для защиты реактора. Появилась версия гибели лодки от взрыва реактора. Однако специалисты категорически отвергли эту версию, заявив, что «физически невозможно, чтобы реактор взорвался как бомба». И этого заявления оказалось достаточно, чтобы разговоров о глобальной ядерной катастрофе у берегов США, которую несет ядерный реактор «Трешера», больше не велось. Сказали американские специалисты, что ядерный реактор не может взорваться как атомная бомба — им поверили. Для советских подводников заявление по такому же поводу, даже самого Александрова, не является авторитетным. В том числе и для Главкома Чернавина. К сожалению, Чернавин в этом заблуждении не одинок.

23 марта 2002 года состоялись похороны последних подводников АПРК «Курск», обнаруженных в разрушенных отсеках лодки. В 10.30 после панихиды в Морском корпусе Петра Великого к журналистам вышли полномочный представитель Президента России по Северо-западному федеральному округу Виктор Черкесов, Главнокомандующий ВМФ адмирал Владимир Куроедов, командующий Северным флотом Геннадий Сучков.

Главнокомандующий Военно-морским флотом России адмирал Владимир Иванович Куроедов сделал заявление: «Я несколько слов скажу! Сегодня на флоте День траура и печали. Мы простились с мужественными людьми, с героями в истории флота. Жертвуя своей жизнью, экипаж, командир спасли сотни тысяч жизней на северо-западе России, Скандинавии, предотвратив возможный ядерный взрыв реактора. Мы и сегодня не можем представить эти последствия. Эти люди спасли и сотни, тысячи будущих подводников, помогая сегодня нам в раскрытии причины аварии страшнейшего торпедного оружия. Светлая им памятъ\»

Общенациональная газета «Известия».RU вышла со статьей Елены Ротке-вич под броским заголовком «Моряки «Курска» спасли мир от ядерной катастрофы». Ну, а как же — сам Главком об этом сказал! Выходит, Главком Куроедов лично опроверг заключение комиссии о том, что реакторы «Курска» «не представляли никакой опасности, и их остановка произошла автоматически». Для чего тогда создаются комиссии?

В. Куроедов, как известно, был ярым сторонником версии гибели «Курска» от столкновения с иностранной подлодкой. Эта версия позволяла вину за гибель «Курска» если не свалить полностью на американцев, то хотя бы вести бесконечную дискуссию перед мировой общественностью и своим народом об их коварстве. С подъемом «Курска» эта версия не нашла подтверждения. Зато открылась целая череда должностных нарушений, которую генпрокурор Владимир Устинов охарактеризовал как «обычное российское разгильдяйство». Для Главкома в такой ситуации лучший выход — переключить внимание общественности на героические действия личного состава по предотвращению ядерной аварии.

Писатель Николай Черкашин не удержался и тоже вставил свое слово о героизме русских подводников, думающих, прежде всего, о человечестве. По его мнению, личный состав реакторного отсека во главе с командиром группы капитан-лейтенантом Аряповым, прежде чем покинуть реакторный отсек и перейти в 7-й, турбинный, «дожали» вручную «до места» компенсирующие решетки. Как у Николая Андреевича все легко и просто выходит в обращении с реактором! Как будто и не было трагедии в 1986 году на РПКСН К-219, связанной с опусканием вручную компенсирующих решеток. Три захода сделали командир отсека старший лейтенант Н. Беликов и спецтрюмный С. Преминин в аппаратную выгородку реактора, чтобы опустить пять компенсирующих решеток. При этом последний заход Преминина оказался для него смертельным.

Для того чтобы стало понятно, что представляет собой операция по опусканию КР вручную, приведу короткую выдержку из инструкции по ручному опусканию КР: «Перевод на ручное управление КР осуществляется следующим образом. Отворачивается гайка в заглушке ручного привода вместе с клапаном. При этом клапан специальным ключом удерживается от проворачивания. После того как гайка сделала половину оборота, на трех следующих оборотах гайки производится легкое покачивание клапана за его шестигранник ключом, что обеспечивает вхождение внутренних шлицев вала ручного привода в шлицы на хвостовике выходного вала. На шестигранник вала ручного привода надевается специальный ключ, который закрепляется в резьбе корпуса заглушки на месте вывернутой гайки. Перед постановкой ключа необходимо отвернуть гайку Ml0, снять шайбу и вынуть болт вместе с гайкой Ml2 и шайбой. Опускание КР производится вращением рукоятки ключа против часовой стрелки, а подъем — вращением рукоятки ключа по часовой стрелке.

После опускания КР необходимо выполнить эти же мероприятия в обратном порядке — перевод управления КР с ручного на электропривод».

И таких заходов нужно выполнить 8 раз для двух реакторов. К тому же, все это нужно выполнять в темноте, в угасающем свете аварийного фонарика, при температуре в отсеке за 60 градусов.

Если бы на «Курске» действительно вручную «дожимали» до места компенсирующие решетки на обоих реакторах, то личный состав реакторного отсека полег бы в отсеке от теплового удара.

Писатель Черкашин не только не представляет себе, как происходит опускание КР вручную, но и не знает особенностей подводной службы на атомных лодках в современных условиях.

К аппаратным выгородкам всегда было пристальное внимание, и их всегда держали на замке, ключ от замка находился на пульте ГЭУ. Название «аппаратная выгородка» сохранилось с тех пор, когда по условиям секретности реактор называли «аппаратом». Реакторная выгородка — это выгороженная над реактором часть отсека, которая при работе реактора вакуумируется. В 1979 году на К-171 под руководством командира БЧ-5 тайно от центрального поста ввели в действие реактор, чтобы выпарить с его крышки пролитую воду. В результате выпаривания в выгородке поднялось давление и три человека оказались заперты в ней, где и погибли, в том числе и командир БЧ-5. Вот такая цена необдуманного поступка. После такого происшествия было дано грозное указание — ключи от аппаратных выгородок держать в центральном посту и выдавать только с разрешения командира. На момент выхода личного состава из реакторного отсека на «Курске» в центральном посту отсутствовали не только живые люди, но и сам центральный пост. Допустим, личный состав мог обойтись и без ключа — при помощи лома открываются любые двери. Но как было сказано, для опускания КР необходим специальный ключ. По виду он напоминает ручку от мясорубки, только больших размеров. Обычно он крепился на переборке в аппаратной выгородке, чтобы быть всегда под рукой.

В 90-е годы в стране расцвел терроризм. Проявилось такое явление и в военно-морском флоте. Средства массовой информации как-то оповестили, что на атомной подводной лодке в Гаджиево обиженный на старпома моряк закрылся в реакторном отсеке и угрожал устроить взрыв реактора, вручную подняв до предела компенсирующие решетки. Матроса спецслужбы, конечно, нейтрализовали. А для предупреждения подобных провокаций на лодки поступила команда — ключи для ручного привода КР хранить на пульте управления ГЭУ в сейфе командира дивизиона движения. Так что еще неизвестно, было ли чем личному составу «дожимать» решетки на «Курске». Благодарить нужно не личный состав, а конструктора реактора — после такой встряски, которую испытали реакторы вместе с лодкой, механизм опускания КР сработан безукоризненно, о чем было отмечено комиссией. А действия личного состава отсека по «дожитию» решеток реактора, о которых поведал писатель Черкашин, выразились в том, что командир отсека поднял крышку автономного прибора, расположенного в реакторном отсеке и имеющего автономную аккумуляторную батарею и убедился в том, что все решетки находятся внизу. Всего-то!

Если уж разговор зашел о случаях опускания решеток КР вручную в аварийных ситуациях, то в советском подводном флоте есть прямо-таки блистательный пример выполнения своего воинского и профессионального долга лодочными инженерами-механиками. 21 августа 1980 года на ПЛА К-122 Тихоокеанского флота, находящейся на боевой службе, произошел пожар в 7-м электротехническом отсеке. В результате пожара произошло задымление отсеков с 3-го по 8-й. Пожар в электротехническом отсеке приводит всегда к обесточиванию системы управления и защиты реакторов. На реакторах КР не опустились вниз, а доступ в реакторный отсек был невозможен из-за пожара. Лодка всплыла. Отсутствие связи при авариях на советских подводных лодках стало уже привычным явлением. О пожаре родимому командованию доложили через английский «газовоз». Он же и подбросил двадцать 20-литровых канистр с пресной водой. Личный состав выбрался на надстройку. В 7-м отсеке продолжал бушевать пожар. Корпус в районе аварийного отсека приобрел малиновый цвет. А перед механиками стояла проблема — как привести реакторы в безопасное состояние.

Конечно, всплывшая аварийная советская атомная подводная лодка не могла не привлечь внимание вероятных противников. На горизонте замаячил американский вертолетоносец «Иводзима», в 30 кабельтовых занял позицию японский эсминец. Лодку приготовили к взрыву в случае попытки захвата ее супостатом. А механики решали прямо противоположную задачу — как предотвратить возможную угрозу, исходящую от не полностью заглушенных реакторов… В пятый реакторный отсек до реакторов не добраться ни с носа через 4-й отсек, ни с кормы через горящий 7-й.

Командир БЧ-5 капитан 2 ранга Юрий Алексеевич Шлыков предложил войти в реакторный отсек через съемный лист 5-го отсека. Открутили 12 гаек, подняли крышку весом в 200 килограммов. Спустились в отсек и опустили КР на обоих реакторах. Кто спускался в отсек — установить до настоящего времени не удалось, На фоне трагедии, забравшей жизни 14 подводников, эпизод с опусканием КР потерялся в глубинах начальницкого гнева. Крышку люка поставили на место, обеспечив герметичность прочного корпуса, лодку на буксире привели домой в бухту Павловского. Погибших похоронили на территории базы, живых наказали, командира БЧ-5 сняли с должности.

Учитывая, что большинство журналистов, писателей и даже подводников от кока до Главнокомандующего путают атомную бомбу с ядерным реактором, есть смысл поговорить об этом поподробнее.

Ну, какому советскому человеку, принадлежащему к старшему поколению, не известен принцип атомной бомбы! В далекие 50-е годы страна основательно готовилась к ядерной войне. Проводилось массовое просвещение населения по знаниям основ ядерного оружия — его основных поражающих факторов и способов защиты от них. Для этой цели в любом государственном учреждении был оборудован «Уголок гражданской обороны». Не только работники данной организации, но и посетители, пришедшие решать свои дела и дожидавшиеся приема, коротали время за изучением содержания такого «Уголка».

Украшением его был красочный плакат. Гроздь красных и зеленых шариков изображали ядро атома урана-235. Зеленые шарики — это протоны, красные — нейтроны. Этот краснозеленый мячик красной дробинкой — нейтроном, разбивался на две части. При этом вылетали еще две красные дробинки, которые раскалывали еще два краснозеленых мячика — ядра урана-235. Так схематически был изображен принцип осуществления цепной ядерной реакции деления, лежащий в основе ядерного оружия.

Тем, кто зациклен на панической мысли о возможности превращения ядерного реактора в атомную бомбу, я предлагаю ответить на вопрос, по-своему наивный — из чего была сделана первая советская атомная бомба? Те, кому я задавал этот вопрос, недоуменно взглянув на меня, уверенно отвечали — как из чего — из урана, конечно! Видно, сразу вспоминают плакат по гражданской обороне с красно-зелеными мячиками. Прискорбно, но среди моих респондентов, дающих такой ответ, есть и инженеры-механики специальных энергетических установок, как записано в их дипломах. После получения ответа на заданный вопрос, задаю дополнительный: что раньше появилось — атомная бомба или ядерный реактор? Тут и не задумывается никто — первую атомную бомбу сбросили на Хиросиму в 1945 году, а об атомной электростанции, где используется ядерный реактор, заговорили лишь в 1954.

Обращаю внимание на то, что употреблены выражения — «атомная бомба» и «ядерный реактор». Почему так? Здесь уместно заметить, что термин «атомная бомба» ошибочен, поскольку действие такого оружия основано на практическом использовании деления ядер, а не атомов. Это неудачное словосочетание было рождено американским журналистом Уильямом Лоуренсом. Это был единственный журналист, допущенный к участию в Манхэттенском проекте, как историограф.

Готовя текст официального заявления президента США Гарри Трумэна по случаю бомбардировки Хиросимы, он и употребил выражение «атомная бомба». Этот термин и получил распространение так же, как потом выражение «атомные электростанции».

А реактор «крестили» ученые, поэтому и употребляется выражение «ядерный реактор», что соответствует истине.

Но вернемся к бомбам. По использованию делящегося вещества атомные бомбы бывают урановые и плутониевые. Еще в 1939 году учеными — и нашими, и не нашими — было установлено, что цепная ядерная реакция деления может проходить на уране и плутонии. Если урана на земле имеется в избытке, то плутония нет вообще. Это искусственный элемент. Но, тем не менее, американцы на Хиросиму сбросили урановую бомбу, а на Нагасаки — плутониевую. Первая советская атомная бомба, взорванная в 1949 году, была в плутониевом варианте. Ядерная бомба на высокообогащенном уране-235 была испытана только в 1951 году.

Почему так получилось, что у нас первой получилась бомба из искусственного материала, а не из того, который, образно говоря, валяется под ногами?

Терминами «уран», «урановая бомба» можно пользоваться в обиходе, на бытовом уровне. В действительности оказалось, что существуют два сорта урана, химически идентичных, но фактически резко отличающихся своими ядерными характеристиками. Это изотопы урана-238 и урана-235. В природной смеси содержание урана-238 составляет 99,8 %, урана-235 — 0,72 %.

Имеющим элементарное понятие о принципиальном устройстве атомной бомбы известно зловещее понятие «критическая масса». Для обывателей это понятие означает, что при определенном количестве урана самопроизвольно начнется цепная ядерная реакция деления. То есть, критическая масса — это своеобразный детонатор для инициирования взрыва атомной бомбы.

Для ученых-ядерщиков «критическая масса», «критический объем» означают, что для того, чтобы проходила незатухающая цепная реакция деления, система должна быть таких размеров, чтобы утечка нейтронов была такой малой, чтобы число вторичных нейтронов в каждом последующем поколении равнялось числу первичных нейтронов. Как просто! Но не получилось. Взяли 400 кг естественного урана и никаких признаков выделения энергии — ни взрыва, ни кипения, ни разогрева.

Вот тогда начали разбираться с ураном. А он оказался двуликим Янусом. Его малораспространенный изотоп уран-235 делится при поглощении нейтрона любой энергии. При этом, чем меньше энергия нейтрона, тем больше вероятность его захвата ядром урана-235 с последующим делением. Максимальное значение наблюдается при очень малой энергии нейтронов, близкой к энергии их теплового движения, примерно 1/40 эВ. Такие нейтроны называются тепловыми.

Другой изотоп — уран-238 — не делится нейтронами малых энергий. Этот процесс происходит только в том случае, если энергия нейтрона больше некоторого порога, примерно 1 МэВ, причем вероятность деления тем выше, чем больше энергия нейтрона над этим порогом.

Ученые предположили: так как в естественной смеси изотопов урана-238 в 140 раз больше, чем урана-235, то цепная реакция затухает вследствие того, что энергия вторичных нейтронов ниже пороговой. Тщательные измерения показали, что энергия вторичных нейтронов составляет в среднем около 2 МэВ, что почти в два раза больше, чем порог деления урана-238.

Почему же цепной процесс в естественном уране затухает?

Физики установили наличие конкурирующих процессов взаимодействия нейтронов с ядрами урана. Реакции могут протекать по разным каналам. Один канал — возможный исход захвата нейтрона: деление образовавшегося ядра, соответственно возникновение 2-3-х вторичных нейтронов и новое разветвление нейтронных цепей. Другой канал — образование более тяжелого изотопа урана-236 или урана-239. В этих процессах возбужденное ядро, возникшее в результате захвата нейтрона, излучает избыток энергии в форме сгустка коротковолнового электромагнитного излучения. Породив такой квант электромагнитного излучения и удержав нейтрон, новое ядро переходит в основное невозбужденное состояние. Такой процесс называется радиационным захватом. В результате радиационного захвата нейтронная цепь обрывается.

Законы физики таковы, что возбужденное ядро урана-236, образуемого после захвата теплового нейтрона ураном-235, чаще испытывает деление и лишь изредка — в 16 случаях из 100 — переходит в основное состояние. Для ядра урана-239, образованного в результате захвата нейтрона ураном-238, вероятность деления в 20 раз меньше вероятности радиационного захвата. Для возбужденного ядра урана-239 есть еще один канал развития ядерной реакции. Составное ядро урана-239, образовавшееся в результате захвата нейтрона ядром урана-238, выбрасывает нейтрон и превращается снова в уран-238. Энергия вторичного, выбрасываемого нейтрона, оказывается ниже пороговой, необходимой для деления урана-238. Такой процесс называется неупругим рассеиванием нейтроном. Взаимодействуя с ураном-238, нейтроны «портятся» — теряют энергию, необходимую для деления этих ядер. Неупругое рассеивание нейтронов происходит на ядрах урана-238 значительно вероятнее, чем деление.

Летом 1940 года Курчатов сделал вывод: цепная реакция на быстрых нейтронах на уране-238 невозможна из-за неупругого рассеивания нейтронов. Огорчение физиков-ядерщиков по этому поводу оказалось счастьем для нашей планеты. Если бы не этот подарок природы, на создание ядерного оружия потребовались бы не годы, а месяцы. Атомная бомба оказалась бы в руках фашистов.

Организованные ядерные исследования в Германии («Урановый проект») начались в сентябре 1939 года. Эти исследования были не простым прожектерством — в Германии имелись для этого необходимые научно-технические и экономические условия, кадры ученых и запасы уранового сырья.

Ученые пришли к выводу, что в качестве ядерного заряда можно использовать плутоний, который может образовываться в ядерном реакторе. На этой основе в конце 1941 года была разработана новая концепция создания атомного оружия. Предлагалось из-за чрезвычайной технической сложности резко сократить работы, связанные с ураном-235, а все усилия сосредоточить на создании атомных реакторов («программа Гейзенберга»).

4 июля 1942 года под председательством Шпеера состоялось генеральное обсуждение перспектив создания ядерного оружия. Выступивший с докладом научный руководитель проекта В. Гейзенберг подчеркнул наибольшую перспективность реакторного направления и сделал вывод, что техническая реализация энергии атомного ядра может сыграть решающую роль в военном деле. Разгром немецких войск под Сталинградом, а также дальнейшие неудачи немцев на Восточном фронте не позволили Г ермании осуществить свой «урановый проект». Но создание ядерного оружия стало делом времени и техники.

Ядерное оружие из имеющегося материала могло быть создано только на основе малораспространенного изотопа уран-235, делящегося нейтронами любой энергии. Для каждой атомной бомбы следовало накопить не менее 1 кг этого изотопа. А для этого необходимо «отсеять» относительно легкие ядра урана-235 от подавляющей массы более тяжелых ядер урана-238. Такой процесс называется обогащением. Существует несколько промышленных способов обогащения урана-235. Наиболее распространенные:

— метод газовой диффузии;

— метод электромагнитного разделения на газовой центрифуге.

В методе газовой диффузии исходная смесь изотопов урана в виде газообразного состояния соединения урана продавливается через фильтры с очень тонкими порами. В условиях вакуума более легкие молекулы с ураном-235 пролетают через поры чуть быстрее тяжелых молекул с ураном-238, так что прошедший через фильтр газ несколько обогащается, а не прошедший — обедняется легким изотопом урана-235. Для получения значительного обогащения этот процесс необходимо многократно повторять, соединяя разделительные ступени в каскад. Газодиффузионный каскад, производящий обогащенный уран, содержит более 1000 ступеней с мощными компрессорами на каждой ступени. Методы обогащения урана отличаются крайне низкой производительностью, высокой стоимостью и фантастической энергоемкостью.

Есть еще один путь создания ядерного оружия — использовать трансурановый элемент плутоний-239. Физики определили, что ядро урана-239, сильно возбужденное захваченным нейтроном, испускает частицу и переходит в новый трансурановый элемент нептуний. Это вещество нестабильное и, испытав, в свою очередь, бета-распад, превращается в следующий трансурановый элемент плутоний-239.

Для накопления значительного количества плутония, прежде всего, необходим мощный источник нейтронов для облучения урана-238. Добывать плутоний нужно было в больших количествах. Все, что было известно в довоенной физике — ни естественно радиоактивные вещества, ни такие ускорители заряженных частиц как циклотрон, не могло обеспечить получение ощутимых порций искусственного элемента. Единственный путь, который мог привести к успеху, — использование процесса деления ядер урана. А для этого нужно было организовать самоподдерживающуюся цепную реакцию деления ядер урана.

Выше было определено, что развитию цепной ядерной реакции деления урана-235 препятствует уран-238. Но уран-235 делится нейтронами любой энергии, а лучше всего тепловыми. Почему бы не замедлить быстрые нейтроны, расположив на их пути атомные ядра? Сталкиваясь с ними, нейтроны передают им часть своей энергии. Максимальной замедляющей способностью обладают водородсодержащие вещества — вода, парафин… Но и в этом случае оказалось не все так просто. Природа поставила еще один барьер на пути создания реактора. Для урана-238 вероятность захвата нейтронов без деления, но с последующим образованием плутония-239, имеет резонансный характер. Эффективное сечение этого процесса достигает очень больших значений при некоторых энергиях нейтронов — промежуточных между быстрыми и тепловыми нейтронами. Быстрый нейтрон, возникающий при делении урана-235, неминуемо проходит эту область энергии при замедлении до тепловой скорости и захватывается ядром урана-238. Нейтронная цепь обрывается… Но недаром кто-то из историков заметил, что ядерная физика тех лет была ближе к искусству, чем к науке. Нашли выход и в этом случае. Если замедление и захват нейтронов несовместимы, то их нужно разделить. Нужно сделать так, чтобы быстрый нейтрон, рожденный при делении урана-235, сперва попал в чистый замедлитель, в котором уменьшил бы свою энергию до тепловой, а после этого снова встретился бы с ядрами урана. Ну, а для того, чтобы реактор все-таки был создан, природа сделала подарок в виде запаздывающих нейтронов, которые в небольшом числе случаев (менее 1 %) сопровождают деление тяжелых ядер. Они образуются в среднем, примерно, через 10 секунд после деления в результате распада некоторых сильно возбужденных продуктов этого процесса. Несмотря на свою малочисленность, именно эта группа нейтронов позволяет осуществлять управляемую цепную реакцию деления.

Отсутствие в природе запаздывающих нейтронов не помешало бы созданию ядерного оружия, но разработка ядерных реакторов, т. е. устройств для осуществления самоподдерживающейся цепной ядерной реакции деления и использования выделяющегося при этом тепла, оказалось бы невозможной.

Для создания ядерного реактора требовалось определить, существуют ли в природе вещества, хорошо замедляющие, но при этом мало захватывающие, нейтроны. Подошли графит и тяжелая вода. Сконцентрировали внимание на получении графита невиданной чистоты — содержание бора в нем не должно превышать миллионной доли процента.

Еще в 1934 году советские физики Я.Б. Зельдович и Ю.Б. Харитон определили, что ядерный реактор можно пустить и на обычной воде, только с использованием обогащенного урана-235 до 2,5 %. Казалось бы, какое малое различие — 2,5 % вместо природных 0,72 %. Но наука и техника тех лет еще не располагали даже такой возможностью обогащения урана изотопом уран-235.

Первый ядерный реактор был создан в США Э. Ферми. 2 декабря 1942 года в Чикаго впервые была осуществлена цепная ядерная реакция деления в реакторе под кличкой «Чикагская поленница».

Датой начала работ по «урановому проекту» в СССР можно считать 20 сентября 1942 года, когда ЕКО отдал распоряжение «Об организации работ по урану», в котором обязывал «академию наук СССР (академик Иоффе) возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путем расщепления ядра урана и представить ГКО к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива».

Реакцией на бомбежку Хиросимы и Нагасаки стало создание 20 августа 1945 года Специального комитета по управлению ядерным проектом, который возглавил Л. Берия. Для непосредственного руководства работами при Совнаркоме СССР было создано Первое Елавное Управление (ПЕУ). Начальником его назначили генерал-полковника Б.Л. Ванникова. В непосредственном подчинении ПГУ находились важнейшие производственные объекты будущей советской атомной промышленности: завод, производивший горно-рудное и химикотехнологическое оборудование для уранодобывающих предприятий; завод, производивший металлический уран; комбинат для добычи и переработки в концентрат урановой руды; комбинат № 817 (п/я Челябинск-40) для получения радиохимическим методом плутония-239; комбинат № 813 (п/я Свердловск-44) для обогащения урана-235 газодиффузионным методом; завод № 412 (п/я Свердловск-45) для обогащения урана-235 методом электромагнитного разделения изотопов.

8 апреля 1946 года вышло постановление Совмина СССР об организации КБ-11 (п/я Арзамас-16). На границе Горьковской области с Мордовией в поселке Саров было решено создать ядерный центр. С начала 1946 года и до 1990-х годов ядерный центр КБ-11 (с 1967 года ВНИИЭФ) и вся жилая зона объекта были закрыты от внешнего мира. Поселок Саров был стерт со всех карт СССР и исключен из всех учетных документов.

Коллектив КБ-11 должен был разработать ядерную бомбу в двух вариантах: в плутониевом, с использованием сферического обжатия (РДС-1) и в урановом-235, с пушечным сближением (РДС-2). До сих пор не выяснено, что обозначает аббревиатура «РДС». По одной версии «Реактивный двигатель Сталина», по другой — «Россия делает сама». Плутониевую бомбу планировалось представить на испытания до 1 января 1948 года, а урановую — до 1 июня 1948 года.

Плутоний предполагалось получить на комбинате № 817 с последующей радиохимической переработкой. Для получения высокообогащенного урана-235 методом диффузной селекции изотопов нужно было освоить новый вид машиностроительного производства — атомное машиностроение, отличавшееся очень сложными приборами, изделиями и установками.

25 декабря 1946 года заработал первый советский уран-графитовый реактор Ф-1 в «Монтажных мастерских» на окраине Москвы. В течение нескольких месяцев на неохлаждаемом уран-графитовом реакторе Ф-1 были накоплены первые порции плутония. Надо было разработать технологию извлечения его из урана. В 1947 году, впервые в СССР, двумя различными способами были выделены две порции плутония-239 массой 6 и 17 Мкг. В Радиевом институте под руководством академика В.Г. Хлопина разработали технологию промышленного выделения плутония. Расчеты показали, что для производства 1 кг плутония в день мощность промышленного реактора должна составлять, примерно, 1000 МВт. Такой промышленный реактор был построен на комбинате № 817 (п/я Челябинск-40). Испытательные пуски реактора начались 8 июня 1948 года. В конце года произошла авария — спекание топлива. Была произведена ручная разборка и сборка реактора, в процессе которой облучились тысячи человек, включая членов руководства советским атомным проектом — Курчатова и Завенягина.

К июлю 1949 года на комбинате было получено достаточно плутония, чтобы изготовить первое изделие — РДС-1. 27 июля состоялось совещание, на котором приняли решение об окончательной массе плутониевого заряда. Массу заряда рассчитали по аналогии с первой американской атомной бомбой — 6,2 кг.

5 августа 1949 г. изготовили две полусферы из металлического плутония методом горячего прессования. Технология еще отрабатывалась, и полной гарантии того, что при этой операции не возникнет самопроизвольной цепной ядерной реакции, у исполнителей не было. Об этом историческом моменте вспоминает Ефим Павлович Славский, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и двух Государственных премий СССР, тридцать лет возглавлявший Министерство среднего машиностроения: «Помнится, отлили мы полусферы из плутония. А из форм выбить никак не можем. Я взял кувалду, как трахнул — искры посыпались и полусфера вылетела. Вот так, старинным методом. А ведь это была полусфера первой атомной бомбы…».

8 августа 1949 г. детали из плутония спецпоездом были отправлены в Са-ров. В КБ-11 была проведена контрольная сборка изделия. Автоматические взрыватели обеспечивали одновременность подрыва плутониевого заряда с точностью до миллионных долей секунды.

В 170 км от Семипалатинска был построен испытательный полигон. На полигоне установили 1300 различных приборов для физических измерений, 9000 индикаторов различного типа для исследования проникающего излучения. 29 августа 1949 года в 7.00 ядерный заряд был подорван.

Ядерная бомба на высокообогащенном уране-235 была испытана на Семипалатинском полигоне только в 1951 году. Обогащение урана-235 для атомной бомбы должно быть не меньше 80 %. В США добиваются обогащения урана-235 до 93 %.

Когда было накоплено достаточное количество оружейного плутония и обогащенного урана-235, правительство разрешило ученым заняться разработкой реакторов для использования тепла, образующегося при цепной ядерной реакции.

Промышленные реакторы, построенные для накопления плутония, требовали эффективного охлаждения. Урановые столбики («блочки»), собранные в каналах непрерывно должны были охлаждаться водой, чтобы не допустить расплавления урана. При мощности реактора в 1000 МВт через него нужно прокачать целую реку. Огромное количество воды ежесекундно проносилось через его активную зону, нагревалось и бесполезно сбрасывалось. А можно ли это тепло использовать?

Идея проста: вместо того, чтобы бесполезно сбрасывать тепло, снимаемое с урановых «блочков», следует использовать его для нагрева воды до высоких параметров в замкнутом контуре. Полученный таким образом пар можно использовать в обычном паросиловом цикле.

Определилось два основных направления в создании реакторов: реакторы канальные кипящего типа и корпусные водо-водяные реакторы. Прообразом реакторов кипящего типа стали промышленные реакторы для производства оружейного плутония. В качестве делящегося материала у них применяется слабо обогащенный уран-235 до 2 %, в качестве замедлителя применяется графит. В Советском Союзе такие реакторы получили название РБМК — реактор большой мощности канальный. Для большинства людей они теперь известны как «чернобыльский». Активная зона реактора РБМК состоит из набора графитовых блоков, пронизанных трубчатыми канатами, в которых расположены тепловыделяющие элементы (твэлы). В этих канатах происходит образование пара. Достоинство такой конструкции — возможность стандартизации их секций, что позволяет набирать реактор практически любой мощности.

В водо-водяных ректорах вода используется как теплоноситель и как замедлитель. За ними закрепилось название ВВЭР. Активная зона таких реакторов размещена внутри мощного статьного корпуса, способного выдерживать рабочее давление воды 200 кгс/см², нагревающейся до температуры 300 °C.

Реакторы отличаются не только конструкцией, но и ядерно-физическими свойствами, влияющими на их безопасность. В реакторах РБМК свойства графита как замедлителя в различных режимах работы практически не изменяются. С увеличением или уменьшением мощности замедлитель работает с прежней эффективностью. В активной зоне реактора в качестве теплоносителя присутствует обычная вода, которая обладает худшими по сравнению с графитом замедляющими свойствами по причине более интенсивного поглощения нейтронов. Поглощающие свойства воды оказывают существенное влияние на безопасность эксплуатации канальных реакторов. Увеличение мощности в РБМК вызывает повышенное паросодержание в технологических канатах, что равносильно удалению части воды. А это равносильно удалению из активной зоны части стержней — поглотителей, что ведет к высвобождению реактивности и еще большему росту мощности реактора. Такую зависимость размножающих свойств реактора от наличия воды в активной зоне называют «паровым эффектом реактивности» или «эффектом обезвоживания».

В реакторах типа ВВЭР увеличение мощности ведет к росту температуры теплоносителя — замедлителя, снижению плотности последнего, ухудшению вследствие этого замедляющих и размножающих свойств активной зоны, потере реактивности, снижению мощности. Это существенное достоинство водо-водяных реакторов, обеспечивающее их саморегулирование и самозащищенность.

При всех достоинствах, которыми обладают ядерные реакторы как энергогенерирующие аппараты, они также обладают существенным недостатком. Процессы, происходящие в реакторах, являются враждебными для человека и окружающей среды. Поэтому для обслуживающего персонала требуется защита от реактора. Впрочем, длительное общение людей с реакторами показало, что реакторы тоже требуют защиты от человеческого вмешательства в их внутреннюю жизнь. Большинство аварий реакторов произошло из-за невежества обслуживающего персонала. Но с этим не хотят согласиться, и в отместку «наградили» реакторы еще одним незаслуженным недостатком — возможностью взорваться, как атомная бомба.

Выше было рассказано, каких усилий ученым стоило создание ядерного оружия. К сожалению, большинство людей считает, что в атомной бомбе главное создать критическую массу. В главе про ядерные аварии рассказывалось о канадском ученом, случайно соединившим два плутониевых полушария, предназначенных для атомной бомбы. Ядерного взрыва не произошло — произошла самопроизвольная ядерная реакция деления. В ядерном оружии применяется уран-235 или плутоний-239, так сказать, в чистом виде, что позволяет использовать для их деления быстрые нейтроны. В ядерных реакторах применяется топливо в виде обогащенного урана-235 до 20 %. Это явно не подходящий материал для атомной бомбы. Для устранения противоречия между ураном-235 и ураном-238 в реакторе применяется замедлитель, что позволяет для деления ядер урана-235 использовать тепловые нейтроны. Чтобы осуществить ядерный взрыв, необходимо создать такую конструкцию бомбы, которая обеспечила бы в миллионные доли секунды расщепление всех ядер делящегося вещества. Конструкция ядерного реактора, наоборот, позволяет использовать с пользой только запаздывающие нейтроны, при этом регулировать их количество.

Казалось бы, очевидный факт — все процессы, происходящие в ядерном реакторе, просчитаны и описаны создателями реакторов. Каждый выпускник высшего военно-морского инженерного училища, изъявивший желание писать диплом по кафедре ядерных реакторов, имел возможность самостоятельно спроектировать свой ядерный реактор, ничем не напоминающий атомную бомбу. И, тем не менее, и от них можно услышать леденящую душу историю, как в море, на лодке, личным составом был предотвращен ядерный взрыв.

Когда-то у меня произошла кратковременная встреча с писателем Н. Черкашиным. На мое заявление о том, что ядерный реактор принципиально не может взорваться, как атомная бомба, он заявил: «А это еще никто не проверял!» Недостаток времени не позволил тогда продолжить диалог.

Уважаемый Николай Андреевич! В атомной энергетике произошло столько «проверок», что пора бы уже перестать сомневаться. Каждая авария реактора — это своего рода эксперимент. Взрывоопасность реакторов в первую очередь волновала ученых. На американском испытательном полигоне Айдахо-Фоллз в штате Невада были поставлены специальные полномасштабные эксперименты по взрывам экспериментальных реакторов BORAX. В итоге этих опытов установлено, что в случае самой тяжелой из возможных аварий в механическую энергию взрыва может перейти не более 1 % энергии делящихся ядер. Впрочем, и 1 %, если его перевести в абсолютную величину, тоже может наделать немало бед, что также подтверждено практикой.

Мне неизвестно, проводили ли наши ученые похожие плановые эксперименты по определению взрывоопасности ядерных реакторов. «Неплановых» же экспериментов было более чем достаточно. Начнем с тех, которые проводили на реакторах, находящихся в положении «по-штатному», то есть на действующих реакторах.

Какой самый опасный момент в жизни реактора и его обслуживающего персонала? И для непосвященного в дебри атомной энергетики человеку ясно, что судный час наступит, когда в реакторе начнется неконтролируемый рост мощности, то есть, применяя терминологию для машин, преобразующих энергию в движение, «реактор пошел вразнос».

Регулятором мощности в реакторах являются компенсирующие органы — компенсирующая решетка или стержни. Их подъем из нижнего положения в активной зоне на определенную высоту высвобождает долю реактивности, при которой устанавливается уровень заданной мощности. А если поднять компенсирующую решетку на всю высоту активной зоны, до верхних концевых выключателей? Ну кто это может позволить проделать на «живом» реакторе? Конструкторы реактора позаботились о том, чтобы такое явление не могло иметь места, то есть, как на флоте говорят, сделали поправку «на дурака». Однако на РПК СН К-140, помимо воли, желания и здравого смысла, личным составом были созданы такие условия, что на одном реакторе компенсирующие решетки вышли на верхний уровень. По подсчетам, мощность реактора в таком состоянии достигла порядка 2000 %. Аналогичное происшествие произошло на К-222. В обоих случаях система охлаждения реактора в «эксперименте» не участвовала. Из этих двух аварий можно сделать вывод, что штатными средствами на лодочных реакторах невозможно сотворить «разгон» реактора: скорость перемещения компенсирующих решеток ограничена, реактор успевает защититься своим «температурным эффектом». Для теплового взрыва тоже нет условий. Раз нет «разгона» реактора — значит, нет и скачка давления. Реакторная установка имеет контур теплоносителя, трубопроводы которого имеют меньший запас прочности, чем корпус реактора, какая-нибудь труба раскроется или оторвется первой, что будет равнозначно срабатыванию предохранительного клапана.

В рассказе об этих «экспериментах» речь не идет о сохранении в целостности активной зоны реактора и о радиационной обстановке, имеющей угрожающий характер для персонала при любой ядерной аварии.

Проводились также «эксперименты» и на реакторах, находящихся в нерабочем состоянии. В 1970 году на заводе в Нижнем Новгороде на К-320 при проведении гидравлических испытаний реактора сорвало заглушку и потоком истекающей из реактора воды были подняты вверх компенсирующие решетки, в результате чего произошел «всплеск» мощности. Теплового взрыва не произошло — сорванная заглушка сработала как предохранительный клапан. Однако произошел скачок давления, в результате которого корпус реактора изменил свои геометрические размеры. Реактор пришлось заменить.

В 1965 году на ПЛА К-11 была попытка вытянуть компенсирующую решетку вместе с крышкой из реактора при помощи крана. Скорость подъема была небольшой, личный состав по появившемуся пару из-под крышки заподозрил неладное и прекратил подъем, что оказалось очень кстати — в реакторе началась несанкционированная цепная реакция деления. До теплового взрыва не успели разогреть воду в реакторе.

Прошло 20 лет, и на заводе 3 °CРЗ в бухте Чажма был проведен полномасштабный «эксперимент» по выдергиванию компенсирующей решетки из реактора. Что из этого получилось — отдельный разговор.

Все эти «опыты» по извлечению компенсирующей решетки из реактора в Советском Союзе ставились на реакторах ВВЭР. В США подобный «опыт» был проведен в 1961 году на реакторе кипящего типа SL-1 мощностью 3 МВт на национальной станции испытания реакторов. После останова реактора понадобилось установить прибор для измерения нейтронного потока. Для выполнения этой работы необходимо было отсоединить регулирующие стержни. После установки прибора, во время присоединения стержней, один стержень был поднят вручную слишком высоко, что привело к самопроизвольной цепной реакции, в результате которой были выброшены из реактора и остальные стержни. За 0,01 секунды мощность реактора выросла до 20000 МВт. Произошел паровой взрыв и разрушение реактора.

Самый масштабный «эксперимент» по высвобождению избыточной реактивности был проведен на реакторе 4-го блока Чернобыльской АЭС. Воочию убедились, каким могуществом обладает «паровой эффект реактивности». А также удостоверились, что представляет собой 1 % энергии делящихся ядер, о которых говорили американские ученые, исследуя реактор на взрывоопасность.

Ядерный реактор таит в себе опасность не только при всплеске мощности. Даже после останова реактора, когда компенсирующие органы находятся внизу, он не становится безопасным — нужно снять остаточное тепловыделение. В противном случае произойдет расплавление твэлов с ядерным топливом. Что при этом произойдет — большое поле для фантазий. Самая яркая и впечатляющая — расплавленное ядерное топливо стечет вниз реактора, где образуется вторичная критическая масса, в результате чего произойдет ядерный взрыв.

На советских атомных подводных лодках очень даже часто приходилось решать проблемы по расхолаживанию реакторов при возникших течах 1-го контура. Для лодочных реакторов ядерная авария с расплавлением топлива не столь актуальная, как для реакторов АЭС. Ядерный реактор на АЭС — это монументальное, неподъемное, уникальное, штучное изделие. И если в нем произошло расплавление активной зоны, то очень мало шансов для его восстановления. Во всяком случае, это связано с баснословными затратами. При расплавлении топлива в лодочном реакторе проблема решается просто. Демонтировали реактор — и затопили его в море. А если «зеленые» будут очень возмущаться такой акцией, то активную зону можно захоронить в могильнике для твердых радиационных отходов. В советское время над этой проблемой вообще не очень задумывались, оставили решать потомкам. Все лодки с поврежденными активными зонами — К-116, К-314, К-192, К-175 вывели из состава флота, поставили в отстой, пусть с их утилизацией возятся потомки.

Яркий пример ядерной аварии с расплавлением топлива есть у американцев. В реакторе энергоблока АЭС «Три-Майл-Айленд» из-за прекращения охлаждения активной зоны произошло её разрушение. В результате разогрева до 2473 К чего только в реакторе не образовалось. Дно реактора устлал слой разрушенных твэлов и их оболочек, примерно 16 % массы активной зоны. Там же лежали застывшие части расплава топлива и оболочек. В корке из застывшего расплава металла и топлива находилась расплавленная смесь топлива с металлом оболочек. В верхней части был слой частично сплавленных фрагментов ТВС. Ядерного взрыва не произошло, хотя в реакторе мощностью 906 МВт топлива вполне достаточно. Не исключено, что из осыпавшегося топлива из разрушенных твэлов может образоваться вторичная критическая масса, и возникнет самопроизвольная цепная реакция деления. Но это не будет ядерным взрывом, это «китайский синдром».

А вероятность взрыва реактора была. Но не ядерного. Во время аварии вследствие пароциркониевой реакции образовалось около 1000 кг водорода, скопившегося в основном в верхней области реактора над активной зоной, что создало угрозу взрыва. Удаление водородного пузыря продолжалось 8 дней. А на очистку корпуса реактора затратили 1 млрд долларов.

События на японской АЭС Фукусима-1 тоже привлекли внимание мировой общественности своими взрывами. Поэтому есть смысл поговорить о природе произошедших взрывов реакторов.

Взрывы принято классифицировать по природе запасенной энергии и механизму ее быстрого высвобождения. При химических взрывах высвобождается энергия межатомных связей, при ядерных — энергия атомного ядра. По механизму высвобождения энергии взрывы разделяют на тепловые и цепные. При тепловых взрывах высвобождение энергии связано с температурой: чем больше высвобождается энергии, тем больше становится температура, а ее рост, в свою очередь, способствует дальнейшему высвобождению энергии. При цепных взрывах энергия высвобождается элементарными актами, каждый из которых инициирует несколько новых посредством выделения нескольких нейтронов в исходном акте.

Взрывы ядерных реакторов не поддаются элементарной классификации. По природе запасенной энергии их следовало бы отнести к ядерным взрывам, так как они инициируется саморазгоном реактора, при котором выделяется энергия деления ядер урана. По механизму высвобождения энергии эти взрывы — тепловые. Реактор — теплогенерирующий агрегат, его система охлаждения при всплеске мощности не справляется с отводом тепла, происходит бурное вскипание теплоносителя. Вода превращается в пар, стремительно растет давление и происходит механическое разрушение оболочки. В принципе происходит то, что и на тепловой ТЭЦ при тепловом взрыве. Разница в том, что «начинка» ядерного реактора — это далеко не футеровка парового котла. Сказываться его ядерная сущность.

В рассказе о взрывах реакторов самим главным вопросом есть выяснение причины произошедших взрывов: это сказалась природа реакторов или природа человека — результат неосознанных действий обслуживающего персонала.

Начнем с взрыва реактора ВМ-А на ПЛА проекта 675 К-431 на 3 °CРЗ в бухте Чажма 10 августа 1985 г. Это была самая тяжелая ядерная авария в советском военно-морском флоте. И пока что единственная в мире авария транспортного реактора, произошедшая в самых, что ни есть, благоприятных условиях.

Сценарию развития этой аварии в некотором роде присущ главный принцип театральной драмы: если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно выстрелить. В трагедии, разыгранной перегрузчиками активных зон ядерных реакторов, таким «ружьем» явился шток компенсирующей решетки. В первом акте «реакторной драмы», сыгранном 12 февраля 1965 года на ПЛА К-11, это «ружье» не успело выстрелить. Дело в том, что активной зоне реактора ВМ-А присущ конструкционный недостаток — выступающий шток компенсирующей решетки. Недостаток этот заключался в том, что при подъеме крышки реактора во время перезарядки активных зон существовала опасность подъема компенсирующей решетки за заневоленный шток в стойке КР. Чтобы такое не случилось, применялся специальный упор для КР. И «такого» долго не случалось. Пока не наступило 10 августа 1985 года.

Понятие «упор» предполагает его жесткое крепление относительно крышки. Несовершенство способа крепления упора восполнялось изобретательностью перегрузчиков. Иногда упор закрепляли проволокой. В роковое утро 10 августа его закрепили при помощи стального тросика диаметром 6 мм. Свыклись с тем, что до того времени попыток закусывания штока КР в крышке не отмечалось.

Но, как говорится, сколько веревочке не виться, а конец придет. К одному нарушению добавили еще одно, весьма существенное, можно сказать, роковое. Вместо штатного приспособления для подъема крышки, применили нештатный 4-концевой строп. Он и создал условия для закусывания штока КР в крышке.

При подъеме крышки вместе с заневоленной в ней КР при определенном усилии на гаке крана тросик лопнул. Щелкнул взведенный курок… Сработал момент инерции — плавмастерская вместе с краном отклонилась в свою диаметральную плоскость, а крышка в соответствии с правилами геометрии вместе с КР подскочили вверх. Грянул выстрел. При отклонении плавмастерской КР поднялась примерно на высоту 300…400 мм. Началась самопроизвольная цепная реакция деления, вода в реакторе мгновенно вскипела. Произошел паровой взрыв, крышка реактора вместе с КР вылетела, как пробка из бутылки с шампанским, увлекая за собой компенсирующую решетку. При этом произошло высвобождение всего запаса реактивности. Это был второй взрыв, в результате которого из реактора были выброшены все его внутренности в объеме сб. 26. Крышка с захватом упала на кормовой реактор. Экранная сборка с остатками рабочих каналов свалилась поперек своего реактора.

В Чернобыльской драме «ружьем», висящим на стене, явился конструкционный недостаток органов СУЗ. При опускании стержней СУЗ из крайнего верхнего положения для гашения цепной реакции деления происходит временное появление положительной реактивности. В первый раз этот недостаток проявился на Ленинградской АЭС в 1979 году. Для устранения этого недостатка требовались большие материальные затраты. Ограничились организационными мероприятиями — не допускать снижения оперативного запаса реактивности. Тогда никто из создателей реактора не мог допустить мысли, что операторы реактора могут допустить такое снижение оперативного запаса реактивности, как это сделали на реакторе 4-го энергоблока Чернобыльской АЭС. Когда персонал осознал меру опасности, было принято решение заглушить реактор — ввести в активную зону все стержни-поглотители, нажав на кнопку АЗ. Это было последнее действие персонала до взрыва и последней, из множества его вызвавших, причиной. Образно говоря, нажали на «курок».

Введение большой положительной реактивности привело к скачкообразному росту мощности реактора и интенсивному парообразованию. Непрерывное нарастание тепловой мощности привело к кризису теплоотдачи, разогреву топлива и его разрушению. Бурное вскипание теплоносителя, в который попали частицы расплавленного топлива, привели к резкому повышению давления в технологических каналах, их разрыву и взрыву, разрушившему реактор. Это был тепловой взрыв. По природе запасенной энергии его следует отнести к ядерному. По механизму же высвобождения энергии этот взрыв был тепловым, обусловленный тем, что система охлаждения реакторов не справилась с отводом тепла. Но в этом механизме присутствуют элементы ядерного взрыва, так как положительная обратная связь по тепловыделению замыкалась через паровой эффект реактивности, что привело к еще большему росту мощности.

Парообразование и резкое повышение температуры в активной зоне создали условия для возникновения пароциркониевой и других экзотермических реакций. В результате этих реакций образовалось большое количество водорода и оксида углерода, образовавших «гремучую смесь». Произошел мощный и разрушительный взрыв. Разрушилась часть здания реакторного цеха. Наружу из реактора было выброшено около четверти всего графита и часть топлива. Этот второй взрыв был типично химическим.

Во время аварии на Японской АЭС Фукусима-1 тоже произошли взрывы на энергоблоках № 1, 2, 3, и 4. Природа этих взрывов — результат пароциркониевой реакции. В отличие от Чернобыля, в реакторах Фукусимы источником разогрева топлива являлся не «разгон» реактора, а остаточное тепловыделение. Водород, образовавшийся в результате пароциркониевой реакции, вместе с паром скапливался в гермозоне. При снятии повышенного давления в гермозонах происходили взрывы образовавшейся «гремучей смеси». Этими взрывами были разрушены верхние этажи зданий реакторных отделений энергоблоков. Сами ректоры от взрывов не пострадали.

Взрывы в Чажме и Чернобыле дали повод вести дискуссию об их природе. Стараниями недобросовестных журналистов, охотников за «жаренным», малообразованных писателей и прочих «участников и очевидцев» зеленого окраса, в мозг народа внедряется утверждение, что физическая сущность этих взрывов идентична атомным бомбам. И добились в этом направлении определенных успехов. Даже наши бывшие Главкомы ВМФ, казалось бы, самые продвинутые люди в атомной энергетике, владельцы нескольких сотен ядерных реакторов, и то считают, что и в мирное время каждая наша атомная лодка одним своим реактором способна поставить мир на грань мировой ядерной катастрофы. И только героические действия подводников не позволяют ей разразиться.

Ядерному взрыву присущи такие поражающие факторы как ударная волна, световое излучение, проникающая радиация и радиоактивное заражение. Для взрывов реакторов в Чажме и Чернобыле поражающие факторы ударная волна и световое излучение не являются характерными. Хотя не все с этим тезисом соглашаются. Особенно некоторые подводники со своими Главкомами, считающими, что взрыв ядерного реактора в Северной Атлантике мог нанести непоправимый ущерб территориям Скандинавии и северо-западу России с тысячами погибших.

Большего насилия над реактором, которое совершили в Чажме, совершить уже невозможно. И ответная реакция реактора на это насилие тоже не может быть сильнее, чем была. На лодке, находящейся в море, такое насилие над ее реакторами невозможно сотворить, даже если бы стояла такая цель. Там он конструктивно защищен от вмешательства в его внутреннюю жизнь со стороны обслуживающего персонала. Если допустить, что такой взрыв мог состояться, то взрыв в Чажме был бы эталоном по определению его разрушительного действия.

Взрыв реактора на К-431 произошел на судоремонтном заводе у пирса, напичканного всевозможными плавсредствами и береговыми сооружениями. К-431 находилась в окружении плавмастерской ПМ-133, ПЛА К-42 и дозиметрического судна. Вот как описывает взрыв бывший командующий 4-й флотилии ПЛА вице-адмирал В. Храмцов, который он сам лично не наблюдал: «Перегрузочный домик сгорел и испарился, сгорели в этой вспышке офицеры-перегрузчики, кран на плавмастерской вырвало и выбросило в бухту. Крышка реактора весом в 12 тонн вылетела (по свидетельству очевидцев) вертикально вверх на несколько сот метров и снова рухнула вниз на реактор. Потом она свалилась на борт, разорвав корпус ниже ватерлинии».

Странные сведения у адмирала, доставшиеся ему от «очевидцев», особенно о полете крышки реактора на 300 метров. Что же касается характера разрушений, произведенных взрывом, то имеется красноречивый показатель. Тот кран, который, по утверждению Храмцова, был сброшен в море, остался на своем месте на плавмастерской. В его кабине управления, расположенной в 10 метрах от стержня взрывной волны, в живых остался крановщик. Правда, скончался он через два года — не пощадила проникающая радиация. Взрывная волна была направлена вверх и разрушения произошли только на пути ее движения. Самое большое разрушение, произведенное взрывом — выброс из реактора экранной сборки вместе с топливом.

При тепловом взрыве ударная волна как поражающий фактор слабо выражена. Но это не значит, что она безобидная. Для умерщвления обслуживающего персонала у неё достаточно силы. Но ведь Главкомы ведут речь о людях и территориях, расположенных за сотни миль от места возможного взрыва.

14 сентября 1954 года в Оренбургской области были проведены войсковые учения с нежным названием «Снежок». В обиходе они известны как Тоцкие учения, по названию районного центра. Знамениты эти учения тем, что во время их проведения была взорвана атомная бомба. Местность там населенная, поля плодородные. Население окружающих деревень было удалено в радиусе 15 км от центра взрыва.

Был произведен взрыв атомного боезапаса на высоте 270 метров мощностью 38 кт. Напомним, что на Хиросиму была сброшена бомба «Малыш» мощностью 20 кт.

После этих учений глобальной катастрофы в Оренбуржской области не произошло. Остался только памятник в центре взрыва, напоминающий о таком неординарном событии. Остались еще разные пересуды да слухи о 45 тысячах облученных солдат, участвующих в этом опыте маршала Жукова, да кликушествующие статьи журналистов о бесчеловечности советского государства.

Конечно, нашим Главкомам ВМФ мало дел до сухопутных опытов, но о радиусе действия атомной бомбы они должны иметь представление — все же флотоводцы. Авария на К-19 произошла при нахождении лодки в 70 милях от острова Ян-Майен и в 600 милях от берегов Норвегии. Какой непоправимый вред был бы нанесен странам Скандинавии, если даже допустить, что реактор взорвался бы подобно атомной бомбе? У себя, значит, дома можно безбоязненно взрывать атомные бомбы на колхозных пастбищах, не проявляя особой тревоги ни за скот, ни за людей. И какая трогательная забота проявлена о странах, расположенных за сотни миль от аварийной лодки.

Может, кому-то кажется, что в ядерном реакторе урана хватит для нескольких бомб. Можно успокоиться по этому поводу. Сколько бы ни взяли делящегося вещества для боеприпаса, больше чем на мощность 100 кт его не прореагирует. Для атомных боеприпасов большей мощности делают бомбы 2-фазнош действия.

При взрыве реактора имеют место два поражающих фактора, присущих ядерному взрыву: проникающую радиацию и радиоактивное загрязнение. Принципиальное отличие взрыва реактора от взрыва атомной бомбы состоит в том, что в бомбе радиоактивные осколки рождаются в момент взрыва, а при взрыве реактора будут выброшены радиоактивные продукты деления, накопившиеся под оболочками твэлов за весь период нормальной работы реактора с начала топливной кампании. По радиоактивному заражению долгоживущими радионуклидами чернобыльская авария превосходит хиросимский взрыв более чем на два порядка.

Поэтому неправомерно без дополнительных уточнений взрывы реакторов сравнивать с ядерным взрывом, а тем более проводить аналогию между ними и Хиросимой. Вместе с тем, нельзя категорически отрицать присутствие элементов ядерной природы в механизме развития взрывов реакторов. Следует четко уяснить, что главная опасность при авариях реакторов, особенно на АЭС, связана не с ядерным взрывом, а с утечкой радиоактивных продуктов деления, которые являются результатом нормальной работы реактора, и с радиоактивным заражением местности.

После взрыва в Чажме, произошедшим на заводе, в двух километрах от жилого городка, просто бестактно вести речь об угрозе, которую представлял аварийный реактор К-19 для стран Скандинавии за тысячу километров от них. В какой-то мере прав оказался один американский адмирал, заявив, что советские атомные подводные лодки несут угрозу, в первую очередь, своим экипажам. На первоначальном этапе освоения атомной энергетики на флоте так оно и было.

К сожалению, ядерные аварии преследовали советский флот все время его существование. Не оставили они и российский подводный флот. Накоплен опыт ведения борьбы с авариями реакторов, научились обходиться без жертв. А искоренить ядерные аварии оказалось не под силу. А чтобы личный состав в борьбе с ядерной аварией не проявлял самоотверженности, в эксплуатационной документации реакторной установки указано конкретно: не применять никаких нештатных схем и систем для ликвидации аварии, главное — не допустить переоблучения личного состава и ограничить выход радиоактивных материалов за границу зоны строго режима. Взрывобезопасность реакторов проектант гарантирует! Так к чему теперь эти «страшилки» про мировую катастрофу в Северной Атлантике?

Напрасно ветераны первого экипажа К-19 так возмущены эпизодом из американского фильма «К-19. Оставляющая вдов», в котором показан конфликт между командиром лодки, его старшим помощником и замполитом. Этот эпизод появился по желанию и подсказке самого командира лодки Затеева.

Первое заявление об этом Затеев сделал в своих воспоминаниях, которые появились в 1993 году в небольшой брошюре Н.А. Черкашина «Хиросима» всплывает в полдень»: «Едва лодка повернула на юг, как на мостик ко мне поднялись двое. Не буду называть их фамилии. Но это были мой замполит и мой дублер (командир резервного экипажа) они настойчиво стали склонять меня к мысли, что идти надо на север — к Ян-Майену, высадить людей на остров, а корабль затопить. Я турнул их с мостика, и теперь к старым тревогам прибавилась новая: что, если там, в отсеках, они подобьют разогретых спиртом матросов, мягко говоря, к насильственным действиям? Я не исключал и такого варианта, хотя верил в своих людей и в итоге ни в ком из них, кроме замполита, не ошибся».

Прочитал написанное, и такое уныние на меня нахлынуло при упоминании об участии в заговоре замполита. Ну, думаю, что ж это так не везет атомному флоту на замполитов, особенно на первых атомоходах. А тут еще недавно был мною прочитан «Последний парад» Н. Черкашина, в котором он замполита БПК «Сторожевой» капитана 3 ранга В. Саблина возводит в ранг национального героя, советского «лейтенанта Шмидта»: «… Саблин был не просто офицером, он был политическим работником, комиссаром, представителем партии на корабле. И хотя он действовал в одиночку, на свой страх и риск, фактически он представлял те здоровые силы партии, которые спустя десять лет поведут страну к обновлению, к очищению, к демократии».

Куда эти «здоровые силы партии» завели страну — нам теперь известно. А вот куда требовал завести лодку замполит К-19, мне было не совсем ясно. В «пасть империалистам», что ли? Где ее было взять, эту «пасть» в пустынном Датском проливе? Надо же, как все перевернулось. Еще не забылись потоки упреков в адрес командования военно-морского флота за то, что не попросили у «натовцев» помощи по спасению подводников «Комсомольца», а теперь замполита, предложившего вариант спасения людей, зачислили врагом народа.

Вспомнился фильм «Нейтральные воды», где в финале американцы пытаются спасти смытого за борт нашего матроса-радиста. А у того прикованный к руке кейс с секретными документами, который он нес командиру. Американцы гребут к нему на шлюпке спасать, а он, увидев их, сделал последний вдох — и ко дну. Чтобы кейс с секретами врагу не достался… С тех пор, после просмотра этого фильма, меня занимал вопрос: способен ли человек, сутки проплававший в воде без всякой надежды на спасение, добровольно отказаться от него ради идеи? Наружу эта мысль никогда не прорывалась, к чему эти душевные терзания! И вдруг Затеев с Черкашиным подбросили психологический этюд — оценить поступки людей, стоящих перед выбором: воспользоваться призрачным шансом на спасение или сделать последний глубокий вдох? Ну, мы были так воспитаны, чтобы до последнего вздоха… Поэтому к замполиту у меня установилась настороженность. Зная, что он проживает в Севастополе, желания с ним встретиться не было — не хотелось бы кривить душою. Встречи с ним не искал, но повод сам нашелся.

С Александром Ивановичем Шиповым я встретился в марте 2006 года в Севастопольском доме офицеров Черноморского флота России на научной конференции, посвященной столетнему юбилею подводного флота России. Контр-адмирал Кобцев Е.А., заканчивая свой доклад, посвященный анализу аварийности подводного флота, объявил: «Товарищи! Сегодня на этой конференции присутствует капитан 1 ранга в отставке Шипов Александр Иванович, бывший замполит атомной подводной лодки К-19, свидетель и участник ядерной аварии 1961 года. Предоставим слово Александру Ивановичу». Зал зааплодировал. К трибуне вышел мощный мужчина в форме капитана 1 ранга. Определение «старик» к нему явно не подходило. «Так вот он какой, затаившийся предатель трудового народа», — неприязнь к нему не покидала меня. Зал тепло проводил его аплодисментами после краткого выступления. «Знали бы вы, кому аплодируете», — в душе ерничал я.

По окончании конференции решил встретиться с ним. Конечно, не для того, чтобы выяснять его политико-моральное состояние во время аварии. Мне очень хотелось получить хоть прямое, хоть косвенное подтверждение того, о чем мне написал Красичков. В первую очередь интересовало, командиром какого отсека был Корнилов? Каюсь, но сначала я с некоторым недоверием отнесся к рассказу Красичкова об аварии — очень ошеломляющими были его откровения. «Александр Иванович», — обратился я к Шипову, — «Вам известен Красичков?» «Миша? Конечно, известен. Это же командир реакторного отсека К-19». Эти слова для меня, что елей на душу. «Он мне написал большое письмо об аварии», — я раскрыл свои карты. «Я давно ему предлагал: давай, Миша, напишем про аварию, все как было», — сообщил мне Шипов. «Теперь он свои сведения доверил мне», — подчеркнул я. Тут я понял, что Шипов в некотором роде соратник Красичкова, что у него какие-то не очень доверительные отношения с экипажем. Впрочем, это и понятно — человек с ярлыком паникера, бывший замполит — своего рода изгой, если не успел партбилет на что-нибудь обменять.

Летом того же 2006 года попала мне в руки книга «К-19. События, документы, архивы, воспоминания». Начал я ее изучать. Не читать, а именно, изучать — ведь к тому времени об аварии я знал уже практически все. Интересно было выяснить, насколько воспоминания очевидцев соответствуют действительности. К сожалению, в книге не оказалось ни документов, ни архивов. Были совсем запутанные утверждения и очень тенденциозные воспоминания. Но очень многое можно было прочитать «между строк», сравнивая между собой воспоминания отдельных членов экипажа и анализируя их. В этой книге были помещены и воспоминания Затеева, которые раньше опубликовал Черкашин, как «походный дневник». Теперь по поводу «бунта» Затеев высказался более откровенно: «По здравому разумению, надо было покидать корабль как можно скорее. Но куда ты денешься с подводной лодки в открытом океане? Впрочем, советчики скоро объявились. Ко мне на мостик поднялись дублер-стажер капитан 2 ранга Першин и мой замполит Шипов. Они потребовали, чтобы я повел корабль к острову Ян-Майен и высадил экипаж на берег. Я ушам своим не поверил. Это походило на сцену из дурного пиратского фильма. Мне обещали бунт, арест… Я не сомневался в своих матросах, никто бы из них не поддержал заговорщиков. Но… По моему приказанию всему личному составу было выдано по сто граммов спирта. Алкоголь снижал жесткое воздействие радиации на организм. Расчет заговорщиков строился на том, что матросы под спиртными парами могут выйти из повиновения и принудить меня идти к чужому берегу… Поэтому, отправив «советчиков» вниз, я вызвал командира БЧ-РО (ракетного оружия) капитан-лейтенанта Юрия Мухина и в присутствии старпома Енина приказал выбросить за борт все автоматы и пистолеты. Кроме пяти «Макаровых», один взял себе, другими вооружились старпом, Мухин и представители штаба флота — посредники на учениях капитаны 2-го ранга Василий Архипов и Николай Андреев. Шла «холодная война» и высадку на остров, где находилась военно-морская база вероятного противника, я расценивал как сдачу в плен. Как прямую измену Родине».

В книге это разоблачение Затеевым заговорщиков расположено на 58-й странице. А на 59-й странице один из заговорщиков — Першин, делает ответный ход: «Я прошел в кают-компанию во втором отсеке, чтобы немного перекусить. Ко мне подошли заместитель командира «К-19» капитан 3 ранга Шипов и инструктор политотдела бригады капитан 2-го ранта Андреев. Они попросили меня доложить командиру га предложение следовать к острову Ян-Майен, высадить на южный берег команду, оставив на лодке несколько человек и, в случае необходимости, затопить «К-19». Я спросил, почему они сами не доложат командиру. Ответ: «Мы его боимся!» Я сказал им несколько теплых слов «по-русски», но посчитал необходимым сообщить командиру, который находился в своей каюте, мнение политработников. «Пошли их к…», сказал мне Затеев. «Уже выполнено» — ответил я.

Сразу же возникает вопрос: кто входил в «группу заговорщиков»? Ну, замполит Шипов — злодей, это ясно, а куда отнести Першина и Андреева?

Информация к размышлению.

Шипов Александр Иванович, в 1961 году — капитан 3 ранга. Родился 7 ноября 1926 г. В 1942 году был призван на службу в ВМФ. Прошел школу связи в Учебном отряде ЧФ. Участвовав в боевых действиях на Черном море. После войны окончил Киевское ВВМПУ и ВПА им. Ленина. Служил замполитом на С-284. С 1959 года заместитель командира АПЛ К-19 по политической части.

За стойкость, мужество и героизм Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 августа 1961 года награжден орденом Красного Знамени.

Першин Владимир Федорович, в 1961 году — капитан 2 ранга. Родился в 1927 г. В 1956 г. — старший помощник командира АПЛ К-14, с ноября 1960 г. — командир АПЛ К-14. В поход на К-19 пошел дублером командира, нес командирскую вахту.

За стойкость, мужество и героизм Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 августа 1961 года награжден орденом Красной Звезды.

Архипов Василий Александрович, капитан 2 ранга, подводник, посредник от штаба Флота. На К-19 нес командирскую вахту.

Андреев Николай Петрович, капитан 2 ранга, представитель политуправления СФ. Умер в 1993 году.

Вот из этих четырех человек нужно выбрать пару «чистых» и пару «нечистых». Немалая трудность состоит в том, что одна пара «нечистых» — орденоносцы. А у другой пары профессиональных политработников Першин одним матерным словом задавил весь бунтарский дух. Воистину, великий и могучий наш язык…

О заговоре на корабле оставил свои воспоминания и помощник командира В. Енин: «К северу от нашего места находился остров Ян-Майен, на котором, по нашим сведениям, находились радарные установки США. Предложение Шипова — идти к Ян-Майену, выброситься на берег и сойти с корабля. Сам он постеснялся обратиться с этим предложением к командиру, а хотел, чтобы этот вариант предложили командиру другие члены экипажа. По этому вопросу он обращался к старшинам, офицерам и, в частности, ко мне. Этот вариант был отвергнут».

Кем было отвергнуто это предложение, Енин не уточняет.

Как уже упоминалось, воспоминания Н. Затеева, или история его жизни, существуют в двух вариантах: для внутреннего употребления и в «импортном» варианте. В журнале «Русский дегустатор» Затеев в своих воспоминаниях совсем по-другому освещает истоки зарождавшегося бунта (воспроизводится по оригиналу): «Позже старшие лейтенанты, командир проверочной группы реактора Владимир Персов и командир по приборам Михайловский пришли на кубрик, чтобы потребовать объяснений — почему мы идем на юг в неизвестном направлении, вместо того, чтобы направиться к ближайшему острову Ян-Майен. Я выслушал их. После этого я отправил их вниз выполнять свои обязанности. Нервы у них сдали, мне было их жалко. Они были единственными, кто потребовал от меня подобных объяснений».

В переводе на общепонятный язык произошло следующее. Командир группы дистанционного управления реактором Владимир Александрович Герсов, а не Черсов, и командир группы контрольно-измерительных приборов и автоматики Николай Николаевич Михайловский поднялись на мостик и высказали свое недоумение действиями командира. Действовали они как самостоятельная группировка или выступили как делегаты от имени экипажа, неизвестно. Затеев утверждает, что они были единственными, кто дал «моральную утечку». А как же Шипов и Першин?

Но есть еще свидетельство штурмана В. А. Шабановова: «До окончания работ нештатной проливки реактора был такой эпизод. Среди офицеров 2–3 отсека я несколько раз услышал слово «Ян-Майен». Удивился, почему этот остров заинтересовал офицеров — не штурманов. Некоторые товарищи предложили высадить экипаж (или хотя бы наиболее пострадавших) на остров Ян-Майен. Пришлось ознакомиться подробно с лоцией. Выяснилось, что на острове (длиной около 70 км, шириной до 10 км) удобных мест для высадки нет (рифы, скалы), очень сильный накат. Китобои когда-то высаживались здесь, только в спокойную погоду. А на АПЛ всего 3 резиновых шлюпки, опыт плавания на них и высадки на берегу наших моряков отсутствовал. Даже, если бы и удалось высадиться, кто бы оказал помощь? На острове — натовская станция «Лоран», метеостанция, место ее точки неизвестно, обслуживающий персонал вряд ли бы нас обнаружил.

Подошел ко мне Погорелое, потребовал дать характеристику берега острова Ян-Майен. Открыл ему лоцию Норвежского и Гренландского морей, показал, что это скальный малодоступный арктический остров, в основном лед и скалы. Где-то есть норвежский пост наблюдения, но его еще надо найти. На посту 15–20 человек, вахта в три смены, вряд ли они могут нам чем-либо помочь. А высаживать больных людей на голые скалы подобно смерти, тем более что аварийные шлюпки мы ни разу не использовали. Погорелое с этим не оченъ-то согласился, пошел куда-то советоваться.

Я оставил лоцию, открытую на штурманском столе, описание острова читали еще несколько человек. Потом с лоцией ознакомился командир, сказал, все ясно и ушел. Лоцию я убрал. Больше вопросов о лоции и высадке мне не задавали».

А Погорелов в своих таких обширных воспоминаниях и словом не обмолвился об этом эпизоде. Получается, что «заговор» зарождался в глубине народных масс, кои представляли офицеры носовых отсеков. И их выразителем выступил командир электротехнического дивизиона капитан-лейтенант Погорелов. Он первым пришел к штурману выяснять возможность высадки людей на остров Ян-Майен. Погорелов с доводами штурмана и лоции о неприступности острова не согласился и пошел советоваться с более опытными «мореходами». Возможно даже, это был Першин. Знакомился с лоцией и Затеев. Как плавающему человеку, ему стало ясно, что высадка на остров неосуществима по причине его неприступности по природным условиям и слабой морской выучки подводников в надводном положении. Инцидент вроде бы исчерпан. К чему тогда пистолеты? Очень интересен вопрос. Решил пообщаться с Шиповым по этому поводу.

Позвонил ему, оказалось, что у него нет еще книги «К-19. Воспоминания…». Не удостоился Александр Иванович от экипажа такой чести. Впрочем, не удостоился он и ордена Мужества в 1997 году. Ваганов, Макаров, Богацкий, не участвующие в том походе, получили, а Шипов нет. Передал я ему книгу для знакомства с ней, а через неделю встретились для обмена мнениями.

Александру Ивановичу было уже 80 лет. Я старался не травмировать его своими вопросами о «заговоре». Посчитает нужным — сам скажет. Даже если американский фильм считать художественным вымыслом, то кому приятно быть прототипом подлеца? А тут родной когда-то командир, с которым пришлось делить и ответственность, и бэры, и награды, обвинил не то что в малодушии — в предательстве. Ославил на весь мир. А справедливо ли? Лично я, после знакомства с «воспоминаниями» очевидцев, перестал верить в саму идею заговора с бунтом, предстоящим насилием и сдачей в плен, как это передал Затеев. Даже если бы Ян-Майен был советской территорией, и то высадка на него выглядела бы актом безумия. А эта неуклюжая выдумка с американской военноморской базой на Ян-Майен? Ее там никогда не было. Это ведь легко проверить. Но хотят верить в ее существование. Я даже в мыслях не допускаю, что в 60-х годах на советской атомной подводной лодке, при том подборе экипажа, да еще во время ядерной аварии реактора, таящей в себе много неизвестного и угрожающего, личный состав мог выйти из подчинения командиру. Эта неизвестность, наоборот, сплачивает людей, обостряет чувство веры в командира, в его опыт, знания, в его обязанность заботиться о подчиненных. А инстинкт самосохранения, безусловно, мог проявиться, что вполне естественно дня человека.

Я все же решился и задал Шипову вопрос, придав ему некоторый шутливый тон: «Ну, а теперь расскажите, как вы возглавили заговорщиков?» Александр Иванович не стал по этому поводу ни возмущаться, ни оправдываться. Он недоумевал, не мог понять мотивов такой интерпретации Затеевым событий, которые сейчас уже невозможно достоверно восстановить. Воспоминаний вроде бы и много, а целостной картины с начала аварии и до встречи К-19 с дизельной лодкой в этих воспоминаниях не просматривается. А ведь за такой короткий промежуток времени произошли такие события, что, кажется, должны запомниться на всю жизнь. Что это не так — свидетельствуют воспоминания членов экипажа. Отметил этот факт и командир БЧ-4 Р.А. Лермонтов: «Выше я написал, что день 4 июля члены экипажа запомнят на всю оставшуюся жизнь. Да, запомнили, но по-разному. «В те трагические события нашего похода и всех последующих неизвестных по своей угрозе событий, я был в подавленном состоянии. Неизвестность не прибавляла никаких надежд. В моем заведовании все было в норме, но это абсолютно ничего не решало. Как развивались события, у меня смутные воспоминания…» — написал мне один из подводников — участников похода».

Один из самых активных «вспоминалыциков» бывший командир электротехнического дивизиона В. Погорелов основные события того времени раскладывает прямо по минутам, и это притом, что не сохранились корабельные журналы. А может, для него и хорошо, что нет журналов — полный простор для фантазий. Он так старается быть достоверным, что даже переусердствовал. По его временным данным получается, что сварка нештатной системы производилась от дизель-генератора в подводном положении. И все же постараемся из этих разрозненных и не вполне достоверных сообщений восстановить приблизительную картину того, что происходило на лодке вне реакторного отсека.

В 4.15 произошла авария реактора правого борта. Начали поиск места течи первого контура и определение возможности ее локализации.

В 6.07 лодка всплыла. Необходимо было доложить командованию об аварии. Однако из-за неисправности радиопередатчика, связь не состоялась. Пока радисты разбирались с передатчиком, командир принял свое решение. Вот как о нем он извещает в 1993 году: «Яразвернул атомоход курсом строго на юг — к берегам Норвегии — в надежде, что так мы быстрее выйдем на оживленные морские трассы, а там глядишь, подвернется кто-нибудь из Мурманска. Я готов был высадить своих страдальцев хоть на рыбацкий сейнер, лишь бы тот шел под красным флагом

…Велел врубить аварийный передатчик, и тот посылал сигнал SOS на международной частоте. Но никто не откликнулся. Маломощный — всего четыреста ватт — аппарат работал в радиусе всего около ста миль».

В своих «дневниковых записях» 1996 года Затеев уже по-другому обосновывает свое решение: «Я принял решение идти на одном реакторе в тот район, где по плану учений должны были находиться наши дизельные лодки. Полной уверенности в том, что мы их там встретим, у меня не было. Ведь «завесу» могли сместить на другие позиции. Я молил Бога, чтобы наш маломощный передатчик кто-нибудь услышал. И нас услышали…»

Как видим, воспоминания 1993 и 1996 года разительно отличаются друг от друга. Как говорится, две большие разницы. И обе содержат неправду.

В первом варианте неправда, что передатчик «Тантал» при движении лодки на юг, к берегам Норвегии, работал на частоте Международной сети терпящих бедствие кораблей и судов, подавая сигнал SOS, так как это приводит к нарушению скрытности и секретности, о чем так беспокоился командир. Ведь первыми к лодке могли бы подойти иностранные суда или корабли США или НАТО. При таком варианте не проще ли подойти к острову Ян-Майен и на международной частоте связаться с постом и известить о бедственном положении лодки.

Во втором варианте воспоминаний лодка уже была направлена не на юг, к берегам Норвегии, а на поиск дизельных лодок, а это уже курс на запад. Но и в этом случае просто так К-19 не могла связаться с дизельными лодками. Это могло произойти только случайно, на что и рассчитывал Р. Лермонтов, командир БЧ-4.

Решение Затеева следовать на поиск помощи вызвало недовольство в рядах офицеров и, в первую очередь, инженеров-механиков. Для того чтобы лодка двигалась под одним реактором, требовалось несение постоянной вахты в энергетических отсеках и на пульте ГЭУ. Радиационная обстановка в энергоотсеках становилась все больше угрожающей. Вполне разумным и логичным выглядит то ли просьба, то ли требование прекратить движение, всплыть, личный состав вывести на верхнюю палубу, оставив внизу только крайне необходимую службу, реакторный отсек вентилировать в атмосферу. Как за спасительную соломинку схватились за остров Ян-Майен. Хоть какая, но — земля. Начали разбираться с островом — можно ли его использовать для спасения в случае катастрофического развития ситуации.

По своим функциональным обязанностям заместитель командира по политической части обязан информировать командира о настроении личного состава, его политико-моральном состоянии. Что Шиповым и было сделано. Затеев сам сходил к штурману ознакомиться с лоцией. Ему стало ясно, что вариант спасения на острове не подходит. И не столько по политическим мотивам, сколько по природным особенностям.

Возможно Шипов, прежде чем идти к Затееву, посоветовался с Першиным. Потом вместе пошли к Затееву, раз тень предательства легла и на Першина. Возможно, Шипов с Першиным были в некоторой степени сторонниками выхода из такого сложного положения — высадкой экипажа на остров. Но как опытные моряки, они вполне поняли все безрассудство такой идеи. Затеев утверждает, что ему грозили арестом. Ну, что бы изменилось от того, если бы Затеева привязали к койке в собственной каюте куском провода (в то время у нас милиция не имела наручников). В чем было бы спасение? В высадке на неприступный остров? Так всем стало ясно, что это неосуществимо. Тем более оставалась надежда на встречу с нашими лодками. Инцидент с высадкой на Ян-Майен не имеет основания для дальнейшего развития.

Тогда к чему пистолеты? Зачем Затеев приказал выбросить за борт все оружие, оставив пистолеты для доверенных ему людей? И что самое загадочное в этой истории с заговором — в числе вооруженных пистолетом был и замполит Шипов. Но об этом уже не хотят вспоминать патриоты экипажа, всеми доступными и даже дурно попахивающими способами отстаивающие престиж экипажа.

Выбросили за борт все стрелковое оружие — обезопасились от возможных актов проявления агрессии выпившими матросами. Затеев говорит, что был уверен в своих людях. Тогда зачем пистолет? От кого он собирался защищаться, применяя оружие? Человек на советской подводной лодке с пистолетом на боку вызовет крайнее недоумение экипажа. Даже в военное время советские командиры лодок в море не были вооружены личным оружием. Р.А. Лермонтов в своих воспоминаниях поделился впечатлением, произведенным на него вооруженными людьми: «В коридоре 2-го отсека идет командир АПЛ Н. Затеев в сопровождении двух офицеров. Я встал в положение «смирно» и уступил дорогу. У всех троих поверх одежды широкий ремень и сбоку кобура с личным оружием, снаряженных как в базе на дежурство, на корабле, в море — чрезвычайный случай, увиденный наяву впервые, ранее на экране в кино. «С кем воевать? От кого обороняться? Горизонт чист, у акустиков тоже, в океане мы одни. Вооружены на случай бунта экипажа! Первым, кому экипаж выскажет свое недовольство за связь, кого выбросят за борт — буду я. Мне не выдали оружия — сомневаются, могу застрелиться из-за чертовой связи!»

Члены первого экипажа К-19 возмущаются показанным в американском фильме конфликтом между командиром и старпомом с замполитом и утверждают, что такого не может быть. И капитан 1 ранга Г.А. Кузнецов, участвовавший в том походе стажером старпома, тоже говорит, что такого не может быть, о чем он высказался в интервью еженедельнику «Петровка, 38» (№ 32, 2002 г.): «Повторяю, не было никакого бунта, тем более, вооруженного, да этого и технически не могло произойти, так как по приказанию командира все, подчеркиваю, все пистолеты были выброшены за борт. Ладно, оставим этот факт на совести американцев…»

Похоже, этот факт останется на совести командира Затеева. Интересно получается — бунт не мог состояться потому, что успели выбросить все оружие, чтобы он не состоялся. Наверное, у Затеева была причина принять такое решение, значит, какие-то предпосылки были. И вовсе не потому, что про Ян-Майен заговорили.

В связи с аварией у командира лодки возникли чисто командирские проблемы, которые ему необходимо было решить, как говорится, во что бы то ни стало. Первое, что предписывается командиру сделать — это доложить командованию об аварии, которая исключала дальнейшее участие лодки в учении. Без участия К-19 учения теряли смысл. Но в этом докладе отражался прямой интерес всего экипажа. Лодка нуждалась в помощи. Организовать ее может только командование. При отсутствии своей связи, Затеев решил применить маневр поиска проходящих советских судов или дизельных лодок, участвующих в учении. С точки зрения командира это вполне разумное решение. Но этот маневр затрагивал интересы личного состава, обслуживающего энергетическую установку, рисковавшего своим здоровьем. Как скоро поиск ретранслятора увенчался бы успехом — неизвестно, а вот ухудшение радиационной обстановки происходит прямо на глазах. Возникли противоречия между намерением командира и человеческими возможностями механиков.

Еще в мою лейтенантскую молодость ходили слухи, даже не совсем слухи, а так, намеки на то, что офицеры дивизиона движения — управленцы и киповцы — с развитием аварии повели себя не совсем достойно. Недостойность эта выражалась в том, что офицеры не рвались проявлять героизм и без острой необходимости находиться, скажем, так, в местах повышенной радиации. Кому приходилось работать в зоне строгого режима с угрожающими факторами, понимают, что там героизм просто неуместен. На первый план выступает расчетливость, целесообразность, собранность и высокоразвитое чувство коллективизма. Коллективизм заключается не в том, чтобы все одновременно кинулись в опасную зону выполнить работу. От офицеров требовалось индивидуальное участие в выполнении общей работы. Вот такого качества и не проявили офицеры дивизиона движения. Это видно по тому, что никто из них не вызвался подменить в реакторном отсеке командира отсека Красникова или старшину команды спецтрюмных Рыжикова. Добровольно на такой шаг трудно решиться. Решился на это один лейтенант Корнилов по молодости лет. Весьма странно выглядит на боевом корабле просьба командира БЧ-5: «Юра, сходи в реакторный отсек, больше некому». И при этом восемь офицеров находятся рядом. Лейтенант Филин не мог отказать в такой просьбе старшего товарища. Получается, что в ликвидации аварии самое активное участие принимали два лейтенанта. Остальные офицеры отсиживались в кормовых отсеках. Весь контроль хода работ, проводимых в реакторном отсеке, осуществляли Козырев и Повсть-ев, за что и поплатились своими жизнями — один раньше, другой попозже. При таком количестве офицеров равной подготовки по специальности, этих двух людей можно было сохранить. Понимаю, что с моей стороны бестактно давать оценку деятельности участникам аварии. Но, по-моему, еще бестактней выглядит утверждение, что экипаж совершил коллективный подвиг. Такой бы коллективизм был бы проявлен в 61-м. И как на фоне этого коллективного подвига выглядит командир лодки с пистолетом на боку?

Видит Бог, мне не хотелось поднимать эту тему, но она уже дала ростки в Интернете. В Перми журналист Иван Гурин опубликовал статью под названием «А до смерти 4 часа». В статье он приводит воспоминания бывшего электрика К-19 Пешкова. Пешков вспоминает, что незадолго до аварии командир лодки Затеев арестовал командира дивизиона движения Повстьева с «отсидкой» в каюте, за то, что тот не хотел увеличивать мощность реактора с 75 % до 100 %. С одной стороны, это полнейшая чушь, по-другому и не сказать. Члены экипажа К-19 как будто задались целью создать сборник невероятных историй из жизни К-19. Стараются, кто как может, привлечь внимание средств печати к своей персоне, не всегда понимая, что достойно военно-морского флота, а что является, в лучшем случае, измышлением. Электрик Пешков по своей матросской сущности не представляет себе всей организации подводной лодки, взаимоотношений командира с офицерами, а тем более правил использования главной энергетической установки. Это какая такая нужда могла бы заставить ракетную лодку куда-то мчаться с такой скоростью, что требовалось поднять мощность реактора до 100 %? А арест командира дивизиона движения при нахождении в море, да еще с «отсидкой» в каюте — полный бред. Однако не верится, что Пешков этот бред выдумал. Какое-то событие или подслушанный разговор у него отложились в ту пору, а теперь интерпретировались вот в такой пассаж. Разговор командира лодки с командиром дивизиона о необходимости подъема мощности мог происходить во время аварии, когда Затеев направил лодку на юг. Ну, конечно не до 100 %, в то время все реакторы имели ограничения по мощности 75 %. Со стороны Повстьева могло последовать возражение против подъема мощности. И даже наоборот, предложение вывести реактор из действия. Это, конечно, предположение, но не лишено права на существование.

В рассказах об аварии на К-19 как-то непривычно для подводных лодок слышится бряцание оружия со стороны командного состава.

В журнале «Звезда» № 3 за 1991 год были опубликованы воспоминания командира ПЛ С-270 Ж.Свербилова под названием «ЧП, которого не было». Жан Михайлович рассказывает, как он оказывал помощь в 1961 году аварийной К-19. В частности, он отметил один эпизод, который оценил как факт трусости.

С К-19 на его «эску» перебежал вполне здоровый человек, который оказался представителем одного из управлений флота и отказался выполнить приказание Свербилова отправляться в первый отсек, где находились 11 человек тяжелобольных. «Его неподчинение я расценил как бунт на военном корабле, о чем сообщил ему и всем присутствующим на мостике. После чего приказал старшему помощнику вынести пистолет на мостик и расстрелять бунтаря у кормового флага. Иван начал спускаться в центральный пост за пистолетом. Штабной понял, что с ним не шутят, и, изрыгая угрозы, пошел в первый отсек. Я не называю фамилию и имя этого человека только потому, что, как сказал и Володя Енин и мой замполит Сергей Сафонов, он не струсил, а просто «дал моральную утечку». И еще я не называю его фамилию потому, что за этот поход он был награжден орденом. А ордена у нас не зря раздаются. Так нас учили».

Да, нас многому учили. Не врать, говорить правду, и только о том, в чем уверен.

Фамилию и имя этого человека назову я. Это Жамов Владимир Петрович, в 1961 году майор технической службы корабельного состава (было когда-то такое звание), представитель ракетного отдела СФ. 1924 года рождения. Отец — офицер-политработник. 22 июня 1941 года Жамов в 17 лет вступил в комсомольский отряд по защите военно-морской базы Лиепая. Получил контузию, попал в плен. В 1944 году бежал, перешел фронт, призвался в Красную Армию. В 1950 году окончил Военно-морское техническое училище. Служил артиллеристом на крейсере «Железняков», с 1957 года — в ракетном управлении СФ со специализацией по баллистическим ракетам. На К-19 должен был обеспечивать ракетную стрельбу. Стрельба не получилась, получилась авария. В той суматохе, что царила на лодке, чувствовал себя абсолютно чужим, одиноким, никому не нужным. Вот, что по этому поводу заметил командир БЧ-4 Р. Лермонтов: «На мостике стоял незнакомый прикомандированный на время похода офицер, под ним… лужа. Вероятно он давно здесь, все слышал, все понимает, но остался невостребован, предоставлен самому себе, последнее — самое страшное. Я не осуждал его, не осуждаю и сейчас, спустя 42 года. В той ситуации, в которой оказались мы, т. е. на бочке с порохом — атомной бомбе реакторе, среди радиации, не имеющей ни вкуса, ни запаха, ни цвета, без связи, что лишало надежды на спасение, нормальному человеку без дела очень трудно. Хорошо, если он верил в Бога и молитвой мог занять себя. А если не верил ни в Бога, ни в Черта? Оставалось напиться, но он и этого не позволил себе».

Среди воспоминаний членов экипажа, в большинстве лживых и напыщенных, воспоминания Роберта Александровича Лермонтова отличаются честностью и особой человечностью. Вспомнил о Жамове и Першин: «Бытует мнение, что Жамов струсил. Это не совсем так. На мостике он дважды подходил ко мне с просьбой поручить ему какую-нибудь работу, при этом его трясло как в лихорадке. Я отправлял его к командиру БЧ-2 Мухину. Мне кажется, что он просто боялся, хотя это вопрос скорее к психологу».

Замполит лодки А. Шипов тоже вспомнил о Жамове, который ему открылся — оба они, можно сказать мальчишками, прошли войну: «Так обидно, плен прошел, живым остался, и вот такая ситуация… С ракетой что делать? Хотел запросить свое начальство через дизельную лодку, да там не до этого. И стыдно, и страшно…»

Прочитав воспоминания Свербилова, бывший шифровальщик К-19 А.Н. Троицкий в интервью газете «Вести» (№ 19, 1999 г., г. Санкт-Петербург), тоже решил пригвоздить труса, разразившись праведным гневом в адрес «штабиста»: «…На корабле находился инспектирующий представитель командования Северным флотом, если не ошибаюсь, «капраз». Так он на дизель рванул одним их первых. Переоделся в матроса, гад. Он, наверное, единственный из нас всех понимал, что такое радиация. Когда его направили в первый отсек, куда уже доставили тяжелобольных наших ребят, он отказался. Боялся, значит, нахвататься лишних рентген».

Может быть мое «атомное» прошлое не позволяет мне до конца понять психологию отдельных членов экипажа К-19 и, в частности, разделить возмущение Троицкого поступком этого «гада», как позволил он себе обозвать Жа-мова. Работа в зоне радиации требует бережного отношения к человеку. В своей деятельности мне приходилось «экономить» каждого человека, беречь их от перебора «дозы». Иначе можно остаться без работников. Жамов на корабле, в силу сложившихся обстоятельств, был лишним, чужим. От него ничего не зависело, он просто стоял и молча, безропотно, наравне со всеми, набирал свои бэры. Да, он понимал, что такое радиация — все же специалист по баллистическим ракетам, которые и предназначены для того, чтобы эту радиацию «подбрасывать» другим. Когда появилась призрачная надежда — проявился инстинкт самосохранения. Он же не отбил у кого-то безопасное место. Но Троицкому хотелось бы, чтобы и Жамов нахватал лишних рентген. Такое у нас развито чувство коллективизма.

Прочитав, как Свербилов отдал распоряжение своему старшему помощнику Свищу расстрелять бывшего фронтовика, прошедшего немецкий плен, мне вспомнился эпизод из курсантской жизни Севастопольского ВВМИУ. У нас в чертежном зале дежурил лаборант — выдавал курсантам во время самоподготовки чертежные принадлежности. Войну он провел в немецком концлагере. Окрик «Ахтунг!» доводил его до невменяемости. Находились такие «смельчаки», которых я считаю мерзавцами, что подкрадутся к окошечку, через которое он выдавал принадлежности, а предварительно в ручку дверей вставят швабру и гаркнут «Ахтунг!» для забавы публики, чтобы насладиться зрелищем, как бедный лаборант забьется в истерике. Отчаюги!

В сцене, разыгранной на мостике С-270, мне Свербилов показался таким же «отчаянным» курсантом, исподтишка крикнувшим «Ахтунг!». Если в действительности и произошел такой инцидент, то это была жестокая, неумная и не совсем уместная шутка. Трудно поверить, что командир лодки ради своего командирского самоутверждения в действительности готов был в мирное время, в обстановке, не угрожающей кораблю гибелью, расстрелять офицера у кормового флага только за то, что он представитель штаба, которых не любит Свербилов, за то, что хочет жить. Обстановка позволяла этого офицера, бывшего фронтовика, отдать в руки правосудия. А если командир лодки по такому поводу схватился за пистолет, то место ему не на мостике, а в лечебном учреждении. Жан Михайлович в своем приговоре упустил из вида, что в море корабли кормовой флаг не несут. А то место, где на лодке несется в базе кормовой флаг, не очень подходящее для расстрела в море — на волне с одного раза можно и не попасть в преступника. А еще хуже — уронить пистолет за борт.

Когда Свербилов писая свои воспоминания, он уже был известен в военноморских кругах не только как один из авторов учебника «Морская практика» для командиров подводных лодок, но и своими оригинальными выходками. Поэтому и добавил в сокровищницу флотского фольклора сцену на мостике. Жамов орден за поход не получил. Также как и Свербилов Героя Советского Союза. В соответствии с Законом о прохождении службы Жамову было присвоено воинское звание «подполковник технической службы корабельного состава». В 1961 году был признан негодным к плавсоставу, а в 1971 году — негодным к службе в мирное время.

В своих «дневниковых» записях Затеев делится с читателями своими сомнениями: «Не знаю, прав я или нет, но о ходоках на мостик — Першине и Шипове — об их предательском поведении докладывать никому не стал».

Это в американском фильме, при маячившем рядом американском эсминце, можно было проявить предательское поведение. А когда вокруг пустынное море, а в наличии только маленький таинственный остров Ян-Майен, как оказалось с неприступными берегами, то о каком предательском поведении можно говорить!

Ну, например, нам теперь известно, а Затееву было и тогда известно, что на норвежском острове Ян-Майен никогда не было американской военноморской базы. Так что, не так просто было совершить предательство Родины еще нужно было отыскать тех, кому сдаться. И еще вопрос, захотели ли бы принять такой радиационный трофей.

Как я понимаю, Першин и Шипов выражали беспокойство не о личном здоровье. Речь шла об экипаже — молодых парнях, чьих-то детях, которые должны стать опорой своим родителям к старости, но после такой аварии сами будут нуждаться в помощи. Ведь командир лодки как полномочный представитель государства нес ответственность за жизнь и здоровье экипажа. И эту ответственность с ним в полной мере делил замполит, как бы мы к этим людям тогда или теперь не относились. Во всяком случае, так считалось. И Александр Иванович Шипов не оставил командира в одиночестве. К чести и Шипова, и Першина, они оказались не трусы, по углам не прятались, брали свои «бэры», как все. Были рядом с Затеевым, на дизельную лодку первыми не убежали. С лодки ушли последними вместе с Затеевым: Першин с секретными документами на С-270, а Шипов с Затеевым на С-159.

Значит тогда, в 1961 году получается, что Затееву выгодно было не докладывать о Шипове и Першине. Даже наоборот, подписал на них представление на награждение орденами. А через 30 лет решил проявить принципиальность и отмстить. Только за что? За то, что были свидетелями его растерянности, когда дергал лодку то вперед, то назад, то на юг, то на запад? Когда пистолетиком решил от экипажа защититься? Как можно расценить слова Затеева: «Я верил в своих людей и в итоге ни в ком из них, кроме замполита, не ошибся».

Когда он удостоверился в том, что ошибся в замполите? В море, во время аварии, или на берегу, когда наступило время делить славу? Что-то очень не по-мужски поступил офицер Затеев. Раз решил не докладывать, значит держи слово. А то разыграл сцену из пиратского фильма периода КПСС.

После падения власти КПСС многие прозрели и покаялись в своих ошибках. С таким же правом замполит мог заявить о двуликости Затеева, длительное время носящего рядом с партбилетом иконку Божьей Матери, которой его благословила мама. Для теперешнего времени в этом ничего предосудительного не видится. Но в то время такое раздвоение личности не могло благотворно влиять на службу, важной составляющей которой была коммунистическая идеология. У каждого человека есть свой выбор, свои тайны. Вера то ли в Бога, то ли в Интернационал является свого рода таинством, и образованный человек, если он не священник и не партийный агитатор, не должен выставлять напоказ. Мне так кажется. От признания Затеева об иконке у меня возникло чувство неловкости, как будто я нечаянно стал свидетелем чужого, тщательно оберегаемого секрета. Я бы никогда бы прилюдно не поделился своим сокровенным.

В советском военно-морском флоте есть примеры из жизни, когда, по образному выражению замполита С-27 °Cафонова, и замполиты «давали моральную утечку». Когда 10 августа 1985 года на заводе в Чажме рванул реактор, замполит лодки так «рванул» через сопки, что только на следующий день его отыскали в госпитале в поселке Тихоокеанском, без признаков покушения на здоровье со стороны радиации. При пожаре на К-122 в августе 1979 года замполит лодки как перепрыгнул на спасательное судно, то только по личному приказанию ЧВС флота вернулся на лодку. Коммунисты К-122 исключили из партии за трусость замполита, а заодно и секретаря партийной организации за то, что оставил в аварийном отсеке беспомощного товарища. Но эти примеры не могут быть основанием для обвинения всех политработников в трусости и в других отрицательных качествах человеческого существа.

Имеются в советском военно-морском флоте примеры поступков командиров подводных лодок, в которых трудно найти элементы человеколюбия в отношении собственных экипажей.

Летом 1964 года атомная подводная лодка К-149 проекта 658 под командованием капитана 2 ранга Громова Бориса Ивановича с тремя баллистическими ракетами на борту несла боевое патрулирование у берегов Соединенных Штагов Америки, обеспечивая мирную жизнь других народов. Но вскоре обнаружилась течь в парогенераторах. В энергетических отсеках уровень радиоактивности стал угрожающим. Управление турбинами перевели на пульт управления ГЭУ. Командир не решился сорвать боевую задачу и личный состав БЧ-5 в течение 30 суток нес вахту в отсеках, насыщенных радиоактивными аэрозолями.

Весной 1968 года атомная подводная лодка К-172 проекта 675 под командованием капитана 2 ранга Шашкова Николая Александровича несла боевое дежурство в Средиземном море. По чьей-то халатности на лодке пролили ртуть, и отсеки лодки были заражены ее парами. На предложение командования о замене командир лодки пообещал, что личный состав продержится. И продержались… «Автономку» продержались, а сколько в жизни продержатся члены экипажа — это уже никого не интересовало.

Командование военно-морского флота по достоинству оценило поступки этих командиров. Оба они впоследствии стали вице-адмиралами. В 1999 году Н.А. Шашков даже представлялся к присвоению звания Героя.

В одном из своих повествований о героизме советских подводников в мирное время писатель Н. Черкашин укорил американских подводников: «А слабо вам вахты стоять в радиоактивных аэрозолях да ртутных парах!» Конечно, слабо! И не потому, что американские подводники такие хилые. Просто их законы не позволяют в мирное время глумиться над людьми, состоящих на военной службе, преднамеренно подвергать их жизнь опасности. Американские мамы за такие проделки с их сыновьями такой иск предъявили бы Военноморскому ведомству, что оно долго не могло бы с ними рассчитаться. А у нас никогда не жалели людей, а тем более военнослужащих, которых даже не за что было похоронить в случае гибели, не говоря уже о компенсации за потерянное здоровье.

Нужно отдать должное командиру К-19 Затееву, который, воспользовавшись присутствием дизельных лодок, произвел на них эвакуацию экипажа, не дожидаясь разрешения высшего командования. За это ему благодарность не только от экипажа, но и от всех подводников-ветеранов.

Отношение общественности к атомной энергетике делится на два периода: до Чернобыля и после. Дочернобыльский период характеризуется восторженным прославлением наших успехов в области атомной энергетики. В общественном сознании атом делился на военный и мирный. Военный — это атомные бомбы, создавшие ядерный щит государства, это подводные лодки с походами на Северный полюс и кругосветными плаваниями. Мирный атом — это атомные электростанции, несущие людям тепло и свет.

Считалось, что и военный, и мирный атомы не могут нести угрозу советскому человеку. Они надежно обузданы достижениями наших ученых и конструкторов. О случавшихся неудачах, неминуемо сопровождающих процесс освоения такого сложного производства как атомная энергетика, с народом не делились. Пока не случилась авария в Чернобыле.

Чернобыльская катастрофа является уникальной и, в некотором отношении, действительно беспрецедентна. С одной стороны, Чернобыльская авария по своим масштабам относится к наиболее тяжелым авариям с баллом 7 по шкале МАГАТЭ. Тяжелее аварию с внешним риском, то есть воздействием на окружающую территорию, вряд ли уже можно совершить. Только повторить.

С другой стороны, это первая авария, о которой вся исчерпывающая информация собрана и представлена мировой общественности. Во многом благодаря этому слово «Чернобыль» стало нарицательным, а сама катастрофа приобрела знаковый статус — ее представленность в информационном пространстве намного более значима, чем реальные последствия взрыва.

Автор книги «Чернобыльская тетрадь» Г. Медведев, в которой он описал чернобыльскую катастрофу, указывает на практику замалчивания атомных аварий, действительно существовавшую в СССР, и считает её одной из основных причин чернобыльской катастрофы. Но каждая авария имеет свой неповторимый профиль. И у чернобыльской аварии совсем другой профиль, принципиально другой характер от тех аварий на АЭС, произошедших ранее. Никакая самая полная информация обо всех предшествующих авариях на всех советских и зарубежных АЭС ничем не помогла бы персоналу 4-го энергоблока в ночь на 26 апреля 1986 года.

Как опыт «Челенджера» оказался беспомощным для «Колумбии». Миллионы телезрителей наблюдали, как при старте взорвался многоразовый космии-ческий корабль США «Челенджер». Однако его опыт оказался бесполезным для «Колумбии», которая сгорела при посадке.

Как опыт Чернобыля не предотвратил аварию на японской АЭС «Фукусима-1». На 20-ю годовщину чернобыльской катастрофы ученые провели ряд семинаров, на которых было отмечено, что чернобыльская катастрофа для советского общества является характерным событием. В Японии такая авария не произошла бы.

На 25-ю годовщину Чернобыля весь мир обсуждал уже аварию, произошедшую на японской АЭС «Фукусима». К аварии японцы пришли своим путем, и опыт Чернобыля не мог её предотвратить.

За 10 месяцев до Чернобыля в бухте Чажма Приморского края на 3 °CРЗ, при перезарядке активных зон реакторов на ПЛА К-431 произошел тепловой взрыв реактора. Это была самая тяжелая авария на объектах военно-морского флота. Тяжелее аварию на транспортном реакторе совершить невозможно. Можно только повторить.

Бывший командующий 4-й флотилией подводных лодок вице-адмирал В. Храмцов, в зоне ответственности которого произошла авария, в своей статье «Почему ядерная катастрофа в Приморье не предупредила Чернобыль?» тоже проводит мысль, что сведения об аварии в Чажме могли бы отрезвляюще воздействовать на оперативный персонал 4-го энергоблока ЧАЭС: «Если бы после катастрофы в Чажме прозвучали правдивые доклады вплоть до Генерального секретаря ЦК КПСС, председателя правительства СССР или хотя бы Министра Обороны СССР — уверен, что тогда были бы приняты меры организационные, в том числе созданы комиссии по проверке всех ядерных объектов СССР, по проверке компетентности, технической культуры персонала таких объектов. Тогда и по Чернобыльской АЭС были бы сделаны выводы из катастрофы в Чажме и, возможно, не пришел бы черный для всей планеты день -26 апреля 1986 года».

Ну, наступил черный день — произошла авария. Доложили Генеральному секретарю об аварии на 4-м блоке Чернобыльской АЭС. И что же Михаил Сергеевич предпринял экстренно в данной ситуации? А что б в Европе никто не догадался о нашем несчастье, велел в Киеве устроить грандиозную демонстрацию трудящихся в честь праздника Мира и Труда — 1-го Мая. За трогательную заботу партии о детях школьники дружно прошагали мимо трибун, скандируя слова благодарности в адрес благодетелей.

И правительство отреагировало должным образом. Когда Председатель Совета Министров УССР начал докладывать о необходимости эвакуации населения из Чернобыля, министр среднего машиностроения Е.П. Славский его «успокоил»: «Что вы там панику разводите? Вот приеду и одной задницей закрою ваш реактор». Как теперь видим, с задницей ничего толкового не получилось.

Какие еще комиссии нужно было создавать в Вооруженных Силах, если с 1980 года при Министре обороны СССР существовала инспекция по ядерной безопасности. Она проверяла и компетентность, и техническую культуру всех работающих с ядерными установками.

Значимей по своей компетенции органа, выдававшего допуск по контролю состояния ядерных реакторов, чем Институт атомной энергии им. И.В. Курчатова в Советском Союзе не существовало. Каждый год физики лаборатории физизмерений береговых технических баз подтверждали свою компетенцию в этом Институте. Руководитель физпуска при перезарядке К-431 капитан 3 ранга А. Лазарев имел допуск к работам, подписанный директором института А.П. Александровым. Ядерная безопасность обеспечивается не только организационными мероприятиями, но и техническими. Ну не могли в Институте АЭ предвидеть, что флотские инженеры могут вместо болта воспользоваться тросиком, завязав его бантиком! В институте физикам рассказывали все про графики dp/dH (де ро по де аш) — как изменяется реактивность от высоты подъема КР, а авария свелась к игнорированию главного закона сопромата — где тонко, там и рвется.

Развитие атомной энергетики, что в США, что в Советском Союзе, базировалось на первичной задаче — создание оружия. Естественно, каждая страна строго сохраняет в тайне все, что касается оружия. После создания атомного оружия, атомщики переключились на создание транспортного реактора для подводных лодок. Тема тоже не для всех. В Советском Союзе атомная подводная лодка создавалась, в прнципе, в тайне даже от военных.

Советские атомщики формировались в обществе, весьма далеком от правового. В оборонных мегапроектах такого понятия, как «право», не существовало. И вообще, не были определены какие-либо рамки — все было подчинено конечному результату.

И если мы гордимся нашими достижениями в атомной энергетики, в космосе, в ракетостроении, то это только потому, что все эти отрасли создавались в тайне от широкой общественности. С широкой общественностью иногда можна поделилиться успехами. Неудачи скрывали и правильно делали. Их должны изучать и по ним делать вывод специалисты, а не обыватели. У нас долго не было бы атомного флота, если, представим себе такое возможное, после первых радиационных аварий на атомных подводных лодках, жители Мурманской и Архангельской областей объявили бы свои области свободными от атомного производства. Где бы тогда Советский Союз строил и базировал свои атомные подводные лодки? И смогли бы укомплектовать экипажи атомных подводных лодок?

Сходство аварий в Чажме и в Чернобыле состоит в том, что обе произошли на ядерных реакторах с топливом на основе слабообогащенного урана. На Чернобыльском реакторе РБМК обогащение ядерного топлива по урану-235 составляло 2 %, на лодочном реакторе ВМ-А — 17 %. Обе аварии были реактив-ностного типа, то есть произошло несанкционорованное увеличение мощности реакторов, в результате чего система охлаждения не могла справиться с таким тепловыделением, и разгон мощности в обоих случаях закончился тепловым взрывом.

Но профиль этих двух реактивностных аварий разный. Чернобыльская авария совершилась на высоком интеллектуальном уровне. Оператор достойно сражался с системой защиты реактора, которая предлагала оператору не ввязываться в состязание и заглушить реактор. Реактор находился в неустойчивом состоянии, что было вызвано потерей мощности с «отравлением» активной зоны продуктами распада, то есть, реактор находился в «йодной яме». Насильственным путем реактор был выведен на мощность, для чего оператор использовал «неприкосновенный регулировочный запас» регулирующих стержней. Если сложная техническая система находится в неустойчивом состоянии, нельзя делать резких движений. Надо очень медленно возвращать ее к норме. Кто знает, возможно, и не произошла бы авария, если бы оператор поднятые стержни по одному возвратил в активную зону, восстановив, таким образом, оперативный запас регулирующих стержней.

Но по сценарию эксперимента требовался останов реактора. Для этого была нажата кнопка «АЗ». В результате все стержни ринулись вниз. И тут проявилось групповое коварство регурирующих стержней. При вхождении регулирующего стержня в активную зону, происходит небольшой всплеск реактивности, который компенсируют стержни оперативного запаса, находящиеся в активной зоне. При вхождении большой группы регулирующих стержней всплеск реактивности нечем было компенсировать и реактор начал развивать мощность на мгновенных нейтронах.

Нарушение регламента управления реактором 4-го блока Чернобыльской АЭС спрвоцировало разгон реактора, который вызвал кризис теплоотдачи, приведший к тепловому взрыву.

Реактор подводной лодки К-431 был абсолютно беззащитным перед интеллектом перегрузчиков. По человеческим меркам его состояние можно сравнить с больным, находящимся на операционном столе с располосованной брюшиной, которому меняют какой-то орган.

Нарушение технологии перезарядки, приведшее к аварии, не соответствует интеллекту инженеров. Как могли инженеры в системе, прдназначенной для предотвращения развития цепной ядерной реакции, вместо болта использовать тросик? Это же не калитку подвязать в колхозном свинарнике. Хоть бы уже проволокой воспользовались. Но кроме тросика еще был строп непонятного назначения, который использовали для подъема крышки.

Все эти нарушения технологии были вполне осознанны и совершались ради благородной цели — техническими средствами воспрепятствовать несанкционированному пуску реактора. При нормальном подъеме крышки между упором КР и балкой должен оставаться небольшой зазор, наличие которого легко проверить, пошевелив упор рукой. Если он не шевелится, значит, крышка закусила шток КР и тянет его вверх. При всех нарушениях технологии перезарядки, взрыв реактора можна было предупредить, как говорится, одной левой — с началом подъема крышки пошевеливать упор КР рукой. У семи инженеров, стоящих вокруг крышки, ни у одного не проявилось любопытства, не хватило смекалки, так сказать, руками пощупать, как же осуществляется стопорение штока КР. В результате полной прострации инженеров разных рангов, из реактора была выдернута компенсирующая решетка.

Надо быть очень наивным и далеким от атомной энергетики человеком, чтобы верить, что авария в Чажме могла оказать воздействие по предупреждению аварии в Чернобыле. Энергетики в Минэнерго, которому принадлежала Чернобыльская АЭС, только бы посмеялись над военно-морскими инженерами, приспособившими тросик для обуздания цепной ядерной реакции.

А вот в военно-морском ведомстве аварию в Чажме должны были изучить с пристрастием, не ограничиваясь одним приказом Главкома о наказании виновных. Какое же воздействие авария в Чажме оказала на перегрузчиков военно-морского флота?

Прошел год. Произошла Чернобыльская катастрофа. Завершалось строительство саркофага над разрушенным 4-м энергоблоком ЧАЭС. Подошла зима. На другом конце евразийского континента от бухты Чажма на судоремонтном заводе в Росте под Мурманском проводилась перезарядка ПЛА К-125 проекта 675. Военное руководство на территории завода осуществляла 48 ОБРПЛ — отдельная бригада ремонтирующихся подводных лодок, которую в то время возглавлял капитан 1 ранга Борис Анатольевич Осипов. К тому времени уже был известен приказ ГК ВМФ с результатами расследования аварии на К-431 и выводами по ней, в котором командующему 4-й флотилии ПЛА контр-адмиралу В.М. Храмцову как ответственному за проведение перезарядки К-431 на ЗОСРЗ, объявлялось служебное несоответствие.

Командующим соединениями подводных лодок, а также командирам отдельных бригад, в зоне ответственности которых производятся перезарядки реакторов, пришлось срочно заглянуть в «святцы» приказ Главкома ВМФ по организации проведения перезарядок активных зон реакторов. И лично убедились, что таки да, у них есть еще одна причина для головной боли нести ответственность за проведение перезарядок реакторов. Деваться некуда — должность такая ответственным быть!

Командир 48 ОБРГШ серьезно отнесся к проведению перезарядки на К-125, взвалив на себя не только бремя ответственности, но и приняв личное участие в руководстве отдельными, наиболее ответственными операциями технологического процесса.

Перезарядка проходила не совсем удачно. Вышла из строя одна из двух опор — основного элемента перегрузочного оборудования, вокруг которого «вращается» вся технология перезарядки, и обеспечивается ядерная безопасность.

Одна беда не приходит — вышел из строя носовой кран плавучей технической базы — плавмастерской, обеспечивающей перезарядку. Перегрузчики почти в прямом смысле остались «без рук». Без носового крана работы не могут идти. Помог техупр, запросив помощи у завода. Завод выделил плавкран.

Один реактор был подготовлен к установке крышки. Но необходимая для этой операции опора находилась на другом реакторе, задействованная в процессе. В такой ситуации руководитель перезарядки капитан 3 ранга Ермаков принимает решение установить крышку реактора без использования опоры. Он с гордостью подчеркивал, что нет в Советском Союзе человека, который сделал бы больше перезарядок, чем он. Значит, накопил богатый опыт. Поэтому не устоял перед соблазном упростить установку крышки с экономией времени, которого всегда не хватает перегрузчикам.

Делился ли он своим намерением с комбригом, неизвестно. Но перегрузчикам эта идея пришлась не по душе. Есть слухи, что начальник смены старший лейтенант М.В. Артамонов воспротивился такому решению руководителя и не желал выполнять эту работу. На что Ермаков его успокоил тем, что такое нарушение технологии согласовано с техническим управлением. Трудно поверить, что в техническом управлении мог найтись такой отчаянный человек, готовый пожертвовать личным благополучием и благословить руководителя перезарядки на нарушение технологии, которое еще неизвестно чем кончится. Моим опытом установки крышки без опоры, который завершился удачно, я ни с кем не делился, Происходило это нарушение при выполнении перезарядки на стапеле, где не было волн, а погрузка выполнялась портальным краном, имеющим режим работы микрохода. Могу теперь сознаться, что без опоры крышку даже легче устанавливать, чем с опорой. Но на стапеле, когда ничто не колышется.

Руководитель перезарядки наделен такими правами, что у него нет необходимости задуманное им нарушение технологии согласовывать с кем-то. Разве только для того, чтобы разделить ответственность. Но это уже непорядочно будет с его стороны. В руководстве по перезарядке так и записано: «Никто не имеет права вмешиваться в действия руководителя перезарядки, если они не ведут к нарушению безопасности». Вот какое доверие оказал Главком руководителю перезарядки. Ну, а чтобы разоблачить злоупотребление руководителем перезарядки своими правами и предупредить чрезвычайное происшествие, нужно знать технологию перезарядки. Комбриг 48 ОБРГШ ее не знал, но свято верил руководителю перезарядки и в свое могущество как вышестоящий начальник. Начальник смены Артамонов знал, что такое решение руководителя ведет к опасности, но своими сомнениями с ответственным за перезарядку капитаном 1 ранга Осиповым не поделился. Как вспоминает сам Осипов, 14 декабря 1986 года, когда было принято решение устанавливать крышку, он лично проинструктировал крановщика. Означало ли это, что он же будет и устанавливать крышку, не ясно. Дело в том, что есть железное правило — крановщик выполняет команды только одного руководителя, который его инструктировал. На перезарядке таким руководителем для крановщика является начальник смены.

Итак, приступили к установке крышки. Но в 23.00 позвонил оперативный бригады и сообщил комбригу пренеприятнейшую новость — в и. Росляково в доке на ПСКР (пограничный сторожевой корабль) пожар в машинном отделении. Комбриг умчался на пожар, оставив висящую на гаке крышку. Руководитель перезарядки не стал откладывать задуманное дело до возвращения комбрига и продолжил установку крышки.

Вслед за комбригом из поселка Дровяное на пожар помчался пожарный катер. И надо же случиться такому совпадению, чтобы катер проходил мимо плавкрана именно в тот момент, когда крышку нанизали на шток КР. От разведенной катером волны плавкран качнулся, крышку повело в сторону, шток согнулся и заклинился в крышке.

Мне, как бывшему перегрузчику активных зон, весьма любопытно было бы узнать, как происходила установка крышки. Если Ермаков был таким многоопытным перегрузчиком, то он, по идее, должен был предусмотреть какие-то меры предосторожности. Для этого и существует опыт. В чем заключается опасность установки крышки без опоры? Опасность заключается все в том же штоке КР, который создает опасность и при демонтаже крышки. Наличие опоры ограничивает боковые перемещения крышки при ее установке. Для установки крышку нужно сначала нанизать центральным отверстием на шток КР. При резком боковом перемещении крышки в момент ее опускания, она может погнуть шток, в результате чего его закусит, и дальнейшее перемещение крышки станет невозможным: вниз опускать нет резона — шток изувечен, вверх нельзя — вместе с крышкой поднимется КР, а это несанкционированная цепная ядерная реакция. При нахождении лодки на плаву, да еще с участием плавкрана, всегда остается опасность, что крышку мотанет по реакторной выгородке по причине набежавшей волны или резкого порыва ветра.

Крышку нужно установить в определенном положении относительно активной зоны. Ведь через крышку в активную зону входят гильзы СУЗ. Для ориентирования крышки по месту используются специальные стержни-ловители. Ловитель представляет собой металлический стержень по диаметру гильзы СУЗ с коническим заострением в верхней части для удобства «ловить» соответствующее отверстие в крышке. Нижний конец вставляется в гнездо в верхней плите экранной сборки. Длина их несколько превышает длину штока КР. В цанговый замок КР тоже вставляется короткий ловитель. После установки крышки ловители извлекаются. Четыре таких ловителя обеспечивают точную посадку крышки.

Я так подробно рассказываю о ловителях потому, что они обеспечивают не только точную посадку крышки, но и ограничивают ее боковые перемещения. При установке крышки ловителями тоже нужно управлять — нацелить их в нужное отверстие. Значит, нужно для этого четыре человека. Поймав крышку на ловители, эти четыре мужика, упершись в нее, не дадут ей совершить боковых перемещений. Не думаю, что катер развел такую высокую волну, чтобы при наличии ловителей и страхующих, крышкой на гаке можно было так поку-рочить шток. Что-то больно легкомысленно и непрофессионально руководитель перезарядки отнесся к сознательному нарушению технологии перезарядки.

В три часа ночи ОД бригады решил окончательно «добить» комбрига — доложил о ЧП на перезарядке. Комбриг по телефону приказал начальнику ЭМС бригады капитану 1 ранга Виктору Константиновичу Доставалову прекратить все работы на реакторе до его прибытия.

Прибыв на лодку, комбриг там застал начальника ТУ Северного флота контр-адмирала Е. Рогачева. Определились по месту. Между крышкой и шпильками главного разъема реактора оставалось расстояние, позволяющее под крышку втиснуться человеку. Приняли решение для освобождения крышки перепилить шток. Подложили под крышку деревянные брусья для страховки и Доставалов с Ермаковым принялись за дело. За четыре часа ножовкой перепилили шток.

«Оба мужественных человека достойно выполнили опаснейшую работу», так капитан 1 ранга Осипов оценил труд «пильщиков».

Утром, как и положено, комбриг произвел доклад первому заместителю командующего СФ вице-адмиралу Ф.Н. Еромову о происшествиях за ночь, не акцентируя особого внимания на происшествии с крышкой реактора. Ну, так, отвертка поломалась.

Это вспомнилась баллада поэта-барда Николая Адаменко. На заре зарождения атомного флота, когда осваивали первые «заказы» для флота, участник сдаточных кампаний Адаменко сочинил песню про отвертку. Чтобы отвлечь немного читателей от скучных технических рассуждений, приведу ее полностью.

— Але-але, кто там у аппарата,

Вас вызывают из Москвы.

И скоро ль прочный щит от блока НАТО -

Заказ сдадите флоту вы?

— Все хорошо, товарищ замминистра,

Дела идут как никогда.

У нас есть спирта полная канистра Все остальное — ерунда!

Ну, был пустяк, такая малость,

У нас отвертка поломалась,

А в остальном, товарищ замминистра,

Все хорошо, все хорошо!

— Але-але, мне право неудобно,

Но на отвертку мне плевать.

Я вас прошу докладывать подробно,

Как вы могли ее сломать?

— Так, ерунда, пустое дело Упала в щит и там сгорела…

А в остальном, товарищ замминистра, Все хорошо, все хорошо!

— Але-але, все это, право странно,

Чем больше дров, тем дальше в лес…

Я вас прошу докладывать пространно,

Зачем электрик в щит полез?

— Переключить хотел контакты,

Когда вразнос пошел реактор…

А в остальном, товарищ замминистра, Все хорошо, все хорошо!

— Але-але, мне стало что-то дурно…

Куда девался валидол?

Я вас прошу, пока еще культурно,

Кто там у вас куда пошел?

— Пошла на дно корма заказа,

Довольно медленно, но сразу…

А в остальном, товарищ замминистра, Все хорошо, все хорошо!

— Але-але, уже мутится разум,

Тудытъ твою ирастудытъ!

Я вас прошу, докладывайте сразу,

Что там имело место быть?

— Приняв на борт боезапас,

Пустился в плаванье заказ,

Прочнее был бы старый таз — Длиннее был бы наш рассказ.

Едва ракета дала газ — Экран локатора погас,

Мы навели фугас «на глаз»

И потопили свой барказ.

Нас командир обматерил,

От огорченъя закурил,

Окурок в шахту зашвырнул,

Боезапас и долбанул.

Вода заполнила трюма,

На дно отправилась корма.

Но на плаву остался нос — Реактор, стало быть, вразнос. Электрик в щит полез, герой,

Отвертку вышибло искрой.

Мы на спасательный, на плот —

Сейчас реактор долбанет,

А мы сидим, и ни фига —

До базы НАТО два шага!

Командир 48 ОБРПЛ, счастливый от того, что все обошлось, решил, не откладывая на потом, отблагодарить этих двух «мужественных» людей. К обеду был издан приказ о поощрении. На построении героям — начальнику ЭМС и руководителю перезарядки были вручены ценные подарки — одному бинокль, другому часы.

Хотелось бы в такой торжественный момент напомнить, что к этому времени военный трибунал военно-морской базы залива Стрелок руководителя перезарядки К-431 капитана 3 ранга Вячеслава Борисовича Ткаченко за нарушение технологии перезарядки, повлекшую смерть людей, приговорил к трем годам условно (учли, что с набранной им дозой этот срок может закончиться досрочно).

Заместитель командующего 4-й флотилией по ЭМС капитан 1 ранга Олег Данилович Надточий был снят с должности и назначен во Владивосток начальником электромеханической школы учебного отряда. Командир 375 БТБ капитан 1 ранга Владимир Михайлович Чайковский был уволен в запас по дискредитации. Главного инженера 375 БТБ капитана 2 ранга Владимира Ильича Кравченко уволили дважды — один раз по выслуге лет, а вслед еще раз — по несоответствию. Командира резервного экипажа, «державшего» К-431, капитана 2 ранга Федчика Лукьяна Васильевича тоже не обошли вниманием — сняли с должности и отправили в запас. Командующий 4-й флотилией удостоился «служебного несоответствия», но остался на должности. Со временем стал «соответствовать» и заслужил звание «вице-адмирал». Все покорно приняли наказание, стоически пережили крах карьеры и лишь один вице-адмирал Храмцов не может снести нанесенную ему обиду, все жалуется на несправедливость.

Спеша наградить отличившихся нарушителей технологии перезарядки, командир 48 ОБРПЛ недооценил работу «особенных» людей невидимого фронта. Не успели награжденные еще хорошенько рассмотреть подарки, как в 16 часов 15 декабря в бригаду уже прибыла комиссия по ядерной безопасности под руководством самого начальника ядерной инспекции вице-адмирала Н.З. Бисовки. По информации, полученной от особого отдела, Главком ВМФ послал его лично разобраться с чрезвычайным происшествием. Главнокомандующим тогда уже был адмирал В.Н. Чернавин, который сам переживал не лучшие времена. Два месяца назад у берегов США затонул РПКСН К-219.

Вечером Осипов уже предстал перед командующим Северным флотом адмиралом Капитанцем. Комфлота пожурил его за несвоевременный доклад о затевавшемся чрезвычайном происшествии и «наградил» выговором.

Можно ли найти более яркий пример нежелания учиться на чужих ошибках?

Чернобыль привел к серьезным изменениям в самом подходе к проблеме безопасности ядерного реактора, и сейчас аварии чернобыльского типа невозможны в принципе. Они не могут случиться даже с реакторами РБМК, не говоря уже о новых типах реакторов, которые вообще не способны к «положительному» останову конструктивно. Но из этого нельзя сделать вывод о невозможности новой ядерной аварии вообще. Надежность любой индустриальной системы всегда меньше единицы. ЯЭУ взаимодействует как с отдельными людьми, так и с социальной системой, в которую она «вписана». Принимая во внимание, что сам реактор абсолютно надежный технически, нужно помнить о возможности сбоя в системе человек — реактор — общество.

Человеческий фактор — такая субстанция, которая не подвластна планированию. Поведение людей — источник неопределенности, разные люди могут считать правильными различные действия, а ошибки могут совершать как при выполнении действий, так и при бездействии. Автоматическое управление помогает человеку в управлении сложными, быстродействующими процессами, какие характерные для реакторов. При этом возникает непростая задача распределения обязанностей между человеком и автоматикой в процессе эксплуатации. Вмешательство оперативного персонала на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС в сферу ответственности автоматики привело к катастрофе.

У человека есть достоинство — способность выполнять одну и ту же операцию различными способами, что особенно важно при повреждении какого-либо устройства. Это достоинство привело к аварии на ПЛА К-431 в Чажме, когда перегрузчики вместо штатного оборудования использовали то, которое попалось на глаза.

На основе своего личного опыта руководителя перезарядки могу уверенно утверждать, что ни один руководитель перезарядки не пойдет на нарушение технологии ради любопытства, из-за лени или по глупости. Нарушение технологии часто является последним «резервом» в опыте руководителя, который стал заложником создавшихся обстоятельств. Почему при демонтаже крышки на К-431 появился тросик? Да потому что вырез в крыше реакторной выгородки был сделан в соответствии с чертежом диаметром 2100 мм. Длина траверсы приспособления для упора КР из перегрузочного оборудования ОК-ЗООПБ равна 2200 мм. Нужно было для нормальной сборки приспособления сделать дополнительный вырез. Копеечное дело! Но строитель, обеспечивающий перезарядку, отказался сделать такой вырез из-за экономии нормо-часов: лишний разрез — лишняя работа по уплотнению выгородки, которая должна быть газоплотной. А то, что этот вырез напрямую влиял на ядерную безопасность, сознанием не воспринималось. Не нашло оно отражения и в судебном протоколе. Не нашлось у руководителя перезарядки рычагов воздействия на строителя, чтобы подготовить место для безопасного демонтажа крышки.

Для экономии времени соорудили приспособление для упора КР с использованием «внутренних» резервов — то, что валялось под ногами.

И руководитель перезарядки на К-125 не по глупости принял решение устанавливать крышку без опоры. Он был, вероятно, ограничен по времени в использовании заводского плавкрана, поэтому и решил сэкономить время.

Принцип «сделать любой ценой» у нас внедрялся на государственном уровне. Планы на пятилетку составлялись такие, чтобы любой ценой выполнить их за четыре года. Оставшийся год устраняли то, что напортачили за четыре.

И персонал энергоблока в Чернобыле пытался завершить запланированный эксперимент любой ценой.

Если на советских реакторах персонал проявил излишнее усердие для выполнения задания, то на АЭС США «Три-Майл-Айленд» оперативный персонал наоборот, вел себя весьма сдержанно: длительное время смотрели на сигнализацию работающих насосов системы аварийного охлаждения зоны, а на сигнализацию открытия задвижек этой системы не удосужились обратить внимание. А она была закрыта табличкой «Не включать! Работают люди», повешенной две недели назад, когда были закрыты задвижки при проведении ремонта, и оставшиеся в закрытом состоянии после пуска реактора. Вот такой вот многогранный человеческий фактор.

Чернобыльская авария на бытовом уровне определяется как взрыв ядерного реактора, что вызывает ассоциацию взрыва атомной бомбы, взорванной над Хиросимой. И Чернобыль, и Хиросима привели к разрушениям и к радиоактивному загрязнению окружающей местности. В чем они похожи и чем различаются?

По энергии механических разрушений чернобыльская авария уступает Хиросиме более чем на пять порядков, то есть, в 100 000 раз. По радиоактивному заражению долгоживущими нуклидами чернобыльская авария более чем на два порядка, то есть, в 100 раз превосходит взрыв атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму.

Атомная бомба весила 4,5 тонны, то есть вес радиоактивных веществ, образовавшихся при взрыве, составил 4,5 тонны. Реактор 4-го энергоблока Чернобыльской АЭС вышвырнул в атмосферу 50 тонн испарившегося топлива, создав колоссальный атмосферный резервуар долгоживущих радионуклидов. Кроме того, 70 тонн топлива и 700 тонн радиоактивного графита были выброшены из реактора и осели в районе аварийного энергоблока.

Принципиальное отличие чернобыльской аварии от взрыва атомной бомбы состоит в том, что при взрыве атомной бомбы радиоактивные осколки рождаются в момент взрыва, а при взрыве реактора были выброшены радиоактивные продукты деления, накопившиеся под оболочками твэл за весь период нормальной работы реактора с начала топливной кампании.

Выброс радиоактивных веществ и загрязнение ими прилегающей территории позволило малоквалифицированным «экспертам» от партии «зеленых» с помощью недобросовестных журналистов, не владеющих элементарными знаниями ядерной физики, но бойко владеющих пером, сравнить Чажму и Чернобыль.

Давайте отбросим в сторону эмоции, согревающие души флотских «чернобыльцев» и сравним аварии в Чажме и Чернобыле, сопоставив качественные и количественные характеристики реакторов, участвовавших в авариях.

Корабельный реактор ВМ-А водо-водяного типа тепловой мощносью 70 МВт. В качестве замедлителя и теплоносителя используется обычная вода, но очень высокой очистки — бидистиллат. Корпус его представляет герметичный сосуд для расположения активной зоны, через которую циркулирует теплоноситель под давлением 200 кгс/см².

Энергетический реактор РБМК — реактор большой мощности канальный, кипящего типа, тепловой мощностью 3200 МВт. Представляет собой металлический резервуар, рассчитанный на давление 100 ат. Активная зона состоит из графитовых колонн, в которых просверлено 1661 отверстие для топливных сборок и 211 отверстий для регулирующих стержней.

Топливная сборка состоит из трубы диаметром 88 мм, внутри которой находятся 18 тепловыделяющих элементов. Рассчитана топливная сборка на давление 180 ат, рабочее давление в ней в пределах 83 ат. В топливном канале происходит реакция деления, теплоноситель нагревается и вскипает. Образовавшийся пар собирается со всех топливных каналов в паросборник и поступает на турбину.

Активная зона реактора ВМ-А, в которой происходит реакция деления, имеет размеры: диаметр около 1 метра и высоту примерно 1,5 метра. Габариты корабельной ядерной энергетической установки таковы, что две таких установки удалось поместить в одном отсеке диаметром 6 метров.

Реактор РБМК имет поистине циклопические размеры. Его диаметр -12 метров, высота — 7 метров. Корпус энергоблока с реактором РБМК с машинным залом имет длину 220 метров, ширину 130 метров и высоту 71 метр.

Что касается аварийных выбросов, то их количество, естественно, зависит от размеров активных зон. В Чажме и в Чернобыле в аварийных выбросах доминировали продукты урана. Отличались эти выбросы не только в количественном отношении, но и по радионуклидному составу, в частности, по количеству короткоживущих и долгоживущих бета-гамма-излучателей.

При аварии в Чажме самопроизвольная цепная реакция возникла в свежем, только что загруженном топливе. Дней за десять до аварии перегрузчики брали руками свежую тепловыделяющую сборку — рабочий канал, омывали её спиртом и опускали в соответствующую ячейку в активной зоне. Таких каналов было загружено 180 штук. По весу это будет около 4 тонны.

Реактор в Чернобыле работал до аварии в течение трех лет на высокой мощности. Исходная активность отработанного топлива к моменту аварии составляла около 1500 МКи.

При аварии в Чажме активность выброса составила примерно 5 МКи, в основном, короткоживущих радионуклидов — продуктов деления урана, которые образовались за время протекания цепной реакции деления, длившейся в течение 0,7 секунды. Последующий пожар в реакторном отсеке не сопровождался выбросом радиоактивных веществ.

Суммарная активность выброса на ЧАЭС составила 90 МКи. В результате теплового взрыва реактора и пожара с последующим горением графита в течение 10 суток происходил выброс в основном долгоживущих радионуклидов.

Масштаб разрушений на ЧАЭС был настолько огромен, а мощность дозы так велика, что объективная информация о радиационной обстановке стала поступать лишь через несколько суток после аварии. Эти сведения стали получать при помощи перевозимых полевых армейских дозиметров.

Пятно радиоактивного выброса, осевшего после аварии в Чажме, было быстро оконтурено и измерено силами службы радиационной безопасности флота. След радиоактивного загрязнения пролег по лесистой местности шириной 600… 1500 метров и длиной 6 км. Жилая зона прямому радиоактивному заражению не подвергалась. Пробы грунта из этого радиоактивного следа были проанализированы в радиохимических и спектрометрических лабораториях.

В составе чернобыльского выброса доля экологически значимых долгоживущих радионуклидов, в частности йод-131, стронций-90, цезий-13 7, составила 20 %. При выбросе в Чажме она была равна всего 1,5 10'⁸ %.

В первые недели после выброса в Чернобыле решающим вкладом в радиационное воздействие на население был массированный «йодный удар». Он был обусловлен большой активностью выброшенных радионуклидов йода-131 с периодом полураспада 8,3 суток. Концентрируясь в жизненно важной щитовидной железе малой массы, особенно у детей, радиойод создал очень большие дозы её облучения.

При аварии в Чажме активность радиойода была ничтожно малой, кроме того, не было его воздействия на население. Переоблучению подверглись военнослужащие БТБ и АПЛ, среди которых, как известно, детей нет. Статус граждан, получивших право на компенсацию за ущерб от радиационного воздействия и за ликвидацию последствий аварии на ЧАЭС, насчитывается более 1 миллиона человек. Такой же статус за Чажму присвоен 290 работникам.

Таким образом, из-за резкого различия начальной активности ядерного топлива, мощности реакторов и длительности радиоактивного выброса, авария на К-431 вызвала радиоэкологические последствия на много порядков меньше, чем чернобыльская авария. В случае аварии в Чажме активность выброса экологически значимых радионуклидов йод-131, стронций-90, цезий-137 была в миллионы раз меньше, чем при аварии на ЧАЭС. Что касается радиоактивно загрязненных территорий, которые отличаются в тысячи раз, то их сопоставление теряет смысл. В Чажме радиоактивный след лег на малонаселенное побережье, который оборвался у подножья первой сопки, где, естественно, никто сельхозработами не занимается. Правда, для жителей Приморья бухта Чажма по-своему привлекательна. Зимой здесь был прекрасный лов на корюшку. Со всего Приморья на субботу-воскресенье сюда съезжались рыбаки-любители порыбачить на льду.

И Главком ВМФ Сергей Георгиевич Горшков имел особый вид на бухту Чажма. По его указанию в течение десяти лет срезали близлежащую сопку и засыпали бухту с целью расширения территории завода.

Ядерная авария на К-19, конечно же, не могла остаться в стороне от чернобыльской темы. Первое сообщение об этой аварии появилось в газете «Правда» в статье под тенденциозным заглавием «За четверть века до Чернобыля». Автор статьи журналист Изгаршев аварию реактора на лодке поставил в один ряд с катастрофой в Чернобыле. Вероятнее всего, автор таким журналистским приемом хотел привлечь читателей к своей статье. Других оснований, кроме как аллегории, у него не было и, в принципе, не могло быть, чтобы чернобыльскую катастрофу перенести на просторы Баренцева моря. Сила печатного слова оказалась поистине могущественной. Очень по душе подводникам пришлась такая трактовка ядерных аварий на подводных лодках. Теперь любая утечка радиации на лодке оценивается как флотский Чернобыль, несущий угрозу народам всех стран по побережью Ледовитого океана и Атлантики, естественно, кроме своего.

Мы уже сравнили взрывы реакторов в Чажме и в Чернобыле. Ну, а какой силой обладал реактор на К-19? Насколько отличается чернобыльский «слон» от флотской «моськи»?

Мы уже сравнивали размеры реакторов лодочного ВМ-А и энергетического РБМК и выяснили в их сравнении, что может выдать лодочный реактор в случае взрыва. Но для взрыва реактора на лодке нужно создать соответствующие условия. В Чажме было просто — выдернули из реактора компенсирующую решетку. На К-19 в море осуществить такое насилие над реактором конструктивно невозможно. Так может, угроза взрыва исходила от физических процессов, происходящих в реакторе? Давайте сравним эти процессы.

В момент нажатия кнопки АЗ для останова реактора в Чернобыле мощность его была равна 200 МВт. Через 3 секунды повысилась до 530 МВт, а период разгона реактора стал намного меньше 20 секунд. Реактор не остановился, в нем продолжалась цепная ядерная реакция деления на мгновенных нейтронах. При этом давление росло со скоростью 16 кгс/см² в секунду. Через 10 секунд давление стало больше допустимого в каналах. Рост давления и явился главным фактором, обуславливающим взрыв.

На К-19 в момент останова реактора мощность была 40 % от номинальной, что составляло 28 МВт. Со сбросом аварийной защиты реакция деления прекратилась, осталось только остаточное тепловыделение, равное 7 % от мощности 28 МВт, что равняется 1,96 МВт. Через 10 секунд мощность остаточного тепловыделения составит 5,1 %, что соответствует 1,4 МВт, через 1 час — 1,4 % или 0,4 МВт. При этом давление в реакторе в связи с течью 1-го контура, монотонно снижалось. Через 1 час оно стало уже меньше 20 кгс/см² и продолжало снижаться. Вместо взрыва получился, извините, пшик.

Рассказы о возможном ядерном взрыве реактора — это уже даже не из области фантазии, а больше из медицинского диагноза о психическом состоянии пациента, страдающего навязчивой идеей.

Интересно, что при пожаре на К-19 в 1972 году контроль состояния реакторов был потерян, но это никого не волновало, не до того было. После сброса аварийной защиты насосы еще некоторое время были в работе, обеспечивая расхолаживание реакторов. Из-за отсутствия резервного электропитания ради сохранения на некоторое время емкости аккумуляторной батареи для общекорабельных нужд, насосы отключили. Реакторы были брошены на произвол судьбы. И они выжили. А ведь в них оставалось остаточное тепловыделение, достойное для разогрева активной зоны. Повышение температуры вызвало рост давления. Какое оно было — неизвестно, контроля не было. Во всяком случае, 1-й контур выдержал. С повышением давления увеличивался запас на кипение. При отсутствии поверхностного кипения происходила естественная циркуляция теплоносителя, благодаря которой реакторы расхолодились, и активные зоны остались целыми. Хоть в этом повезло.

Основную угрозу, исходящую от аварийной ядерной установки, представляет выход радиоактивных продуктов за пределы границы зоны радиационной безопасности. Для атомных электростанций — это радиоактивное загрязнение территории. Могла ли авария на К-19 оказать экологически значимое загрязнение акватории Баренцева моря, как об этом беспокоятся Главкомы ВМФ СССР и России?

Выходу радиоактивных продуктов деления из ядерных установок препятствуют различные барьеры: 1- й барьер — оболочка твэла. Разрушение этого барьера на К-19 ускорили, подав в реактор холодную воду через нештатную систему проливки;

2- й барьер — корпус реактора и трубопроводы 1-го контура. На К-19 именно с разрыва импульсной трубки в системе 1-го контура и началась авария;

3- й барьер — биологическая защита, необитаемые помещения. На К-19 этот барьер личный состав преднамерено проигнорировал, выпустив из необитаемого помещения активную воду 1-го контура в обитаемые помещения через главную систему осушения отсеков, распространив, таким образом, радиоактивные продукты по всей лодке;

4- й барьер — ректорный отсек. Является основным барьером, обеспечивающим контроль над радиационной обстановкой в отсеках лодки. Для предотвращения распространения радиоактивных продуктов на К-19 его использовали в недостаточной степени;

5- й барьер — корпус лодки. Благодаря этому барьеру подводная лодка является таким объектом, который практически все радиоактивные продукты, образовавшиеся при ядерной аварии, хранит в себе. Радиоактивные газы и аэрозоли, радиоактивная вода, удаляемые из реакторного отсека за сотни миль от берегов, не могут оказать столь значительное экологическое воздействие на природу океана. Но для подводников при ядерной аварии корпус лодки превращается в смертоносную камеру.

Авария в Чажме характеризуется как самая тяжелая ядерная авария, произошедшая в советском военно-морском флоте. Авария же реактора на К-19 была самой тяжелой радиационной аварией в ВМФ. Весь экипаж в количестве 138 человек был поражен лучевой болезнью различных степеней тяжести, 8 из них умерли в течение 20 дней. При аварии в Чажме лучевую болезнь 1-й и 2-й степени получили 7 человек, у 53-х — переоблучение, у 40 — лучевая реакция. 10 человек погибли в момент взрыва от травм, несовместимых с жизнью. Но они получили и дозу, несовместимую с жизнью.

Вот насколько опасна радиация в закрытом объеме, который представляет собой корпус подводной лодки. В Чажме реактор взорвался, так сказать, на свежем воздухе. Кто успел — тот убежал. Даже те, кому пришлось впоследствии тушить пожар, получали только внешнее облучение. Из лодки в море убежать невозможно — кругом вода. Люди получали, в основном, внутреннее облучение. В 20 раз альфа-частицы опаснее гамма-излучения при внутреннем облучении.

При взрыве реактора в Чернобыле 3 человека погибли при взрыве. 237 человек были госпитализированы с диагнозом лучевая болезнь. 28 из них умерли в течение 3-х месяцев. 10 человек умерло в течение нескольких лет от заболеваний, причинно связанных с аварией. По прогнозу, до 2016 года еще 670 человек могут быть отнесены к пострадавшим от чернобыльской аварии. Итого, «предельные» человеческие жертвы, связанные с аварией, не превышают 711 человек в течение 30 лет.

При остром радиационном воздействии лучевая болезнь начинается со 100 рад. В 1986 году Минздравом СССР были приняты «Временные санитарнотехнические требования безопасности при выполнении работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС». Требованиями устанавливалась предельная индивидуальная доза внешнего гамма-излучения в размере 25 рентген, с обязательным освобождением от работы в зоне и прохождением медицинского обследования в МСЧ станции и по месту основной работы. Большинство чернобыльцев-ликвидаторов в 1986 году получили дозу в 15–16 рад, что в несколько раз меньше критической. Но сработал фактор страха, и основной проблемой чернобыльцев стали заболевания нервно-психической сферы. Страх-синдром привел к тому, что у многих развились депрессии, астении, неврозы, а это запустило цепочку соматических заболеваний — язвенная болезнь желудка, ишемичная болезнь сердца и др. Мой родственник после Чернобыля уже не смог расстаться с алкоголем, что привело, в конечном счете, к трагедии. И он был не одинок в пристрастии к вредной привычке, приобретенной в соответствии с распространенным народным способом снижать воздействие радиации при помощи водки.

В Национальном докладе, посвященном 20-летию чернобыльской катастрофы, отмечалось: «Социально-психологические последствия аварии по своему охвату и общественному значению многократно превосходят ее радиологические, а возможно, экономические последствия.

Масштаб социально-психологических последствий лишь отчасти объясняется тяжестью произошедшей аварии. В значительной степени это стало реакцией на те необоснованные управленческие решения, которые обусловили вовлечение в послеаварийную ситуацию миллионы людей».

После Чернобыля в сознание обывателей стала внедряться ставшая вдруг «модной» теория малых доз американского ядерщика К. Моргана, утверждающего, что безопасных доз радиации не существует. Наши «зеленые» пошли дальше и выдвинули лозунг, что малые дозы еще опаснее.

Чернобыльская катастрофа резко активизировала деятельность различных природоохранительных организаций, которые получили возможность беспрепятственно навязывать свои неврозы населению и власти. Резко пошатнулось общественное доверие к науке и ученым, упал престиж технического образования. Чернобыль положил начало прямому участию общественных сил и организаций в управлении. Возникла необходимость учитывать позицию общественности при любой макроскопической деятельности. Это хорошо тогда, когда у общественного мнения есть позиция, не напоминающая позицию кухарки, получившей возможность управлять государством из кухни.

Общественное мнение подвержено истерии — оно некомпетентно, неконструктивно и крайне неустойчиво. Общественные организации, диктующие управляющим органам решения, не несут ответственности за последствия этих решений.

В начале 90-х годов прошлого столетия под агрессивным воздействием общественности, увлекаемой и направляемой зарождающимися политиками нового толка, была закрыта недостроенная Крымская АЭС, законсервирована Ростовская АЭС. В результате было загублено уникальное, дорогостоящее оборудование. «Кухарки» за это безобразие ответственности, естественно, не понесли.

На формирование общественного мнения влияют как сами последствия тяжести аварии, так и недостаточная информированность населения о происходящих авариях и неполадках, и недоверие к официально выдаваемой информации, а также низкий уровень образования в области ядерной физики не только в средней школе и неядерных вузах. Да что говорить о средней школе, если среди подводников, имеющих диплом инженеров-механиков ядерных энергетических установок, встречаются такие, которые ядерный реактор отождествляют с атомной бомбой.

События Чернобыля, Чажмы, на К-19 заняли свои определенные ячейки в истории атомной энергетики. История, как известно, не является наукой — еще ни одно историческое событие не помогло человечеству избежать очередной ошибки. Она ничему не учит, извлеченные из нее уроки не становятся руководством в дальнейшей деятельности.

Из истории ближайшего времени видно, что даже самое значимое событие в жизни страны в течение жизни одного поколения меняет свои приоритеты, меняет конфигурацию. Контур его размывается, границы раздаются вширь, теряя при этом высоту.

Великая Отечественная война являлась составной частью второй мировой войны — самой кровопролитной войны, которую когда-либо вело человечество. Казалось, ничто и никогда не поколеблет то возвышенное отношение к солда-там-победителям, которое им оказывал народ по окончании войны. Не было почетнее звания, чем «фронтовик».

Так продолжалось до тех пор, пока правительство не приняло решение поддержать материально измученных былыми ранами стареющих фронтовиков и определило им определенные льготы. И тогда благодарный когда-то народ вспомнил, что война-то была всенародная, победа добывалась не только в окопах, но и в цехах заводов и на колхозных полях. Значит, каждый имеет право на вознаграждение, а не только те, кто из окопов — страдали все. Через сорок лет после войны она уже не казалась такой страшной. И по настоянию общественности все, кто был на ногах во время войны, стали её участниками, с соответствующими льготами.

Теперь в почетных президиумах бывших фронтовиков, ряды которых понесли естественный урон, потеснили приравненные к ним участники войны. Фронтовикам пришлось делиться не только местами в президиумах, но и койками в госпиталях и санаториях, в очередях на жилье и даже к врачам. В этом народном движении нашлось место и для бывших детей. Теперь даже те, кто в годы войны пачкал пеленки, стали народными мстителями, приближающими победу, а поэтому имеют право на вознаграждение. Все в ветеранском движении делается с заботой о ветеранах — участниках войны, которых становится все больше, чтобы никто не был забыт.

Такая же метаморфоза произошла и с чернобыльской катастрофой, которая оказала существенное влияние на судьбы людей, занимавшихся ликвидацией аварии и населения, подлежащего отселению. Государство определило вознаграждение за нанесенный ущерб здоровью и на благоустройство на новом месте проживания.

Но процесс пошел вширь. Чернобыль родил новую общность людей — чернобыльцев. Официально эта община называется подразделение особого риска. Безусловно, в нем числятся люди, действительно пострадавшие от воздействия радиации. Но ведь большинство такими пострадавшими не являются. Прием в подразделение особого риска производится не по медицинским показателям, подтверждающим нанесенный здоровью ущерб. Прием осуществляется общественной комиссией на основании документов, подтверждающих, что их владелец действительно находился в зоне риска, мог получить облучение, но, слава Богу, не получил ничего лишнего, угрожающего его здоровью, а поэтому достоин получать вознаграждение.

Ну, в стиле анекдота про ветеранов Куликовской битвы, «у кого сейчас находится печать Дмитрия Донского, нам неизвестно, но татары справки где-то достают с печатями».

Естественно, большинство таких «пострадавших» числится среди подводников и работников судостроительной промышленности — в этих областях человеческой деятельности больше всего происходило эксцессов с радиоактивными материалами.

Справедливо будет отметить, что в атомной промышленности, с самого начала зарождения этой области, оплата труда производилась по высшим ставкам. И желающих работать в таких условиях повышенной опасности было, хоть отбавляй. Но не каждый мог устроиться на такую работу. Нужно было соответствовать по медицинским показателям и по политическим. Сейчас мои слова о том, что советское государство проявляло максимум заботы о здоровье работающих с РВ и ИИ, могут вызвать ироничную ухмылку — уж сколько проклятий раздалось в адрес «человеконенавистнической» системы социализма. И тем не менее… За все отрасли не могу сказать, видел только, как это осуществлялось в судостроении.

Устроиться работать в зоне режима радиационной безопасности было мечтой всех работников завода. Еще бы! Рабочий день 6 часов, дополнительный отпуск, льготный выход на пенсию, лечение, медицинское наблюдение. А сколько спирта выделялось на обслуживание оборудования! Каждый рабочий день бесплатный обед. До сих пор вспоминаю эти обеды на заводе «Звезда» в Большом Камне. Обязательно нужно было употребить стакан сока и стакан сметаны. Со всем обедом я не мог справиться. Самым страшным наказанием для работника было лишение допуска в зону строгого режима. Не дай Бог набрать недельную дозу — следующую неделю придется уже пропустить. И такое положение вещей трудящихся устраивало — хороший заработок, стабильность положения, гарантированная социальная защита, уверенность в завтрашнем дне.

У подводников было более безалаберное отношение к сохранению здоровья. Ну, так у них и допустимые дозы попросторнее, чем для берега. К тому же матрос-подводник — человек временный на атомном флоте — «отпахал» свои три года, и прощай, атом. Осталось только хвастовство о былой службе. Сейчас от бывших матросов можно услышать леденящие душу истории, как флотское начальство использовало личный состав в виде «пушечного мяса», не жалея людей ради удовлетворения каких-то своих амбиций. При этом держали в тайне, какая доза была получена. Меня лично этот вопрос никогда не волновал за время моей работы с радиоактивными продуктами. Есть хорошая заповедь — меньше знаешь, крепче спишь.

Меня всегда больше всего волновал вопрос, какую дозу набрали мои люди, с которыми я работаю. Могу сразу успокоить тех, кто через много лет обеспокоился влиянием радиации во время службы на собственное здоровье. В повседневной деятельности флота набрать дозу, дающую симптомы болезни — нереально, нет доступа к источникам такой мощности. Только при возникновении ядерной аварии на лодке или взрыва реактора. Не считая, конечно, ядерной войны.

С точки зрения безопасности, работу в зоне строгого режима проще организовать и спрогнозировать, чем любые другие потенциально опасные работы. Работа в зоне радиационной опасности организуется по принципу: «лучше сорок раз по разу, чем один раз сорок раз». Экспозиционная доза, в отличие от холодильника, (была такая частушка со словами: «холодильник не пол-литра, на троих не делится») делится на число участников. Поэтому, в большинстве случаев, высокую дозу для одного можно разделить на несколько мелких, но каждому. Поэтому ни на атомном флоте, ни в судоремонте получать высокие дозы не было необходимости, и экономически это невыгодно. Выполнять необходимые работы позволяли существующие предельно допустимые дозы. Ну, а то, что работника не знакомили с набранной дозой, то в этом не было большой необходимости ради психологической устойчивости самого работника.

Ну, а что можно было ожидать от страны, серьезным образом готовившейся к атомной войне? Все, что касалось атома, было под секретом. В том числе и результат его воздействия на организм. Облучение — это не только воздействие на клетки, это еще и удар по психике. Пример — «чернобыльский» синдром.

В дочернобыльский период облучение народом воспринималось как дурная болезнь. Мужчинам с таким диагнозом вообще было хоть вешайся. Это уже теперь, после Чернобыля, призрак его видится в каждом отклонении стрелки рентгенометра. Сейчас «жертв» флотского Чернобыля и не перечислить.

90-е годы прошлого столетия отмечены всеобщим психозом, охватившим подводников, в основном, ветеранов. Принятые постановления по социальным выплатам населению, пострадавшему от аварии на Чернобыльской АЭС, распространилось и на другие сферы взаимодействия человека с атомом. Служба на атомных подводных лодках подошла под этот статус.

Началось массовое добровольное вступление в подразделения особого риска. Для этого надо было предоставить не медицинское свидетельство, подтверждающее нанесенный радиацией ущерб здоровью, а документ, удостоверяющий нахождение счастливого его обладателя в зоне риска. Потом этот процесс был упорядочен, и на флотах, владеющих атомными подводными лодками, были изданы приказы командующих флотами с перечислением лиц, которым доступно членство в подразделениях особого риска.

Ядерная авария левого реактора на ПЛА К-14 в 1968 году не нашла своего документального отражения в приказе командующего Тихоокеанским флотом. Авария была, что подтверждается приказом командующего об аварийной перезарядке левого реактора на 3 °CРЗ, а участников аварии нет. Пять суток лодка была разделена аварийным реакторным отсеком на две части из-за угрожающей радиационной обстановки. Но это было далеко от родных берегов, где-то в районе Сан-Франциско. По дороге домой на Камчатку личный состав 343 экипажа риск поражения радиоактивными веществами свел до такого минимума, что след аварии на берегу затерялся вообще.

Помимо присутствия при ядерной аварии на К-14, я еще 12 лет без особого риска занимался перезарядками реакторов, из них 7 лет — в должности начальника комплекса перезарядки, был руководителем семи перезарядок реакторов. Осуществлял полный цикл обращения ядерного топлива реакторов: получение от промышленности свежего топлива, хранение его в береговом хранилище, перезарядка активных зон с загрузкой свежего топлива, прием отработанного топлива в береговое хранилище, его хранение, загрузка спецэшелонов отработанным ядерным топливом для отправки на комбинат «Маяк» для переработки. Не было на флоте подобной должности, как начальник комплекса перезарядки, в обязанности которого входило осуществление всех работ по обращению с ядерным топливом. Все эти работы относились к потенциально опасным работам, должным образом оформлялись, как и положено, приказами командующего флотом. Но, как видно из других приказов комфлота, они не представляли особого риска для их участников. Поэтому нет у меня оснований для поступления в элитный клуб любителей радиационных ощущений под названием подразделение особого риска. За умение работать без риска у нас не принято вознаграждать. Ну что ж, как-нибудь обойдусь без пособия на молоко (работникам вредного производства положено молоко). Зато нет на мне греха, что по моей вине подвергалась риску чья-то жизнь.

Что же касается членов экипажа К-19 первого состава, участвующих в ядерной аварии, то они, действительно пострадали от воздействия радиации и нуждаются в заботе государства.