Контракт с боссом. Игра в (не) любовь

Глава 45. Испытание на прочность

— Я хочу увидеть твоих родителей, — сказал Марк, когда они завтракали. — Не как гость из Москвы, который заскочил на чай. А как… как часть твоей жизни. Со всеми вытекающими.

Идея посетить их пришла Марку внезапно и обрела статус неопровержимого решения. «Вытекающими» для Алисы означало паническую атаку. Она представляла себе это визит как самое страшное светское место, только вместо люстр — люстра-паучок с пыльными бусинами, а вместо тихой музыки — гул холодильника. Её мир, такой цельный и самодостаточный в её голове, вдруг предстал хрупким, уязвимым набором деталей: протертый до дыр диван, книжные полки из некрашеных досок, чайный сервиз с отбитой ручкой на сахарнице. И родители. Мама с её убийственным для любого пафоса скепсисом. Папа с его гробовым молчанием.

— Они же тебя… съедят, — пробормотала Алиса, лихорадочно перебирая вещи в шкафу.

— Не съедят, — уверенно сказал Марк. — Я несъедобный. И перестань нервничать. Ты меня заставляешь волноваться.

Встреча началась ровно так, как боялась Алиса. Крохотная прихожая. Мама, Галина Петровна, в парадном, но вышедшем из моды жакете. Папа, Сергей Иванович, в застиранной рубашке. Немая тряска руки. Запах тушеной капусты.

— Ну, проходите, располагайтесь, — сказала мать, и её голос прозвучал как вызов.

Они уселись в гостиной. Началось тягучее, мучительное молчание. Алиса пыталась заполнить его фразами о погоде. Отец молча смотрел в окно, мать перебирала край скатерти. Алиса чувствовала, как рушится мост между мирами.

И тогда Марк заметил на балконе предмет, выпадавший из бытового пейзажа. Длинную, пыльную картонную трубу на треноге.

— Это… телескоп?

Сергей Иванович медленно повернул голову.

— Рефлектор системы Ньютона. Самодельный. Давно не пользовался.

— Вы его сами собрали? — в голосе Марка прозвучал неподдельный интерес.

— В девяносто втором. Когда всё рухнуло, а звёзды — остались. Хотите посмотреть?

— Очень.

Алиса и мать остались сидеть, слушая, как за стеклянной дверью два мужских голоса начинают оживлённую беседу о линзах, искажениях и самодельных монтировках.

Галина Петровна фыркнула.

— Нашёл собеседника. Полвека эту фигню на балконе держит, никому не нужна. А тут — на тебе.

Но Алиса видела, как уголок её губ дрогнул в удивлении.

Через полчаса они вернулись. Лицо отца было оживлённым.

— Сергей Иванович показывал мне чертежи усовершенствованной монтировки, — сказал Марк, и в его глазах горел знакомый азарт. — Гениально просто. На коленке, но гениально.

За ужином ледяная стена растаяла. И тогда Галина Петровна начала вторую часть испытания.

— Так, Марк. Чем, говорите, занимаетесь?

— Бизнес. Управляю компанией.

— Ясно. Дела, цифры. А для души-то что? Книжки какие читаете? Или всё больше эти… финансовые отчёты?

Алиса замерла. Это был прямой выстрел.

Марк помолчал, отрезая кусок котлеты.

— Читаю, конечно. В последнее время перечитывал «Мастера и Маргариту». Каждый раз нахожу что-то новое.

— Хм. А из поэзии?

— Люблю Мандельштама. Его плотность, эту… кристаллическую решётку стиха. А из зарубежных — Фроста.

— Бродского? — мама прищурилась.

— Читал. Уважаю. Но он для меня часто слишком… холодный монолог. Мне ближе диалог. Или с самим собой, как у Цветаевой.

— Цветаеву читали. А Ахматову?

— «Реквием». Больше ничего, к стыду своему, не помню. Но «Реквием»… его забыть нельзя. Это — свидетельство.

Он говорил без пафоса, честно, с признанием пробелов. Галина Петровна молча доела котлету. Потом вдруг спросила:

— А Бабель? «Конармия»?

Марк честно покачал головой.

— Нет. Не читал. Стоит?

— Стоит, — сказала мать, и в её голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Если хотите понять, из чего здесь, у нас, всё на самом деле сделано. Я вам дам почитать.

И, к шоку Алисы, она встала, сняла с полки потрёпанный том и положила его рядом с тарелкой Марка.

После ужина, когда отец утащил Марка смотреть чертежи, мать мыла посуду, а Алиса вытирала.

— Ну что? Приговор?

Мать долго молчала, скребя сковороду.

— Хвастуном не оказался. И подлизой — тоже. В глазах не пусто. Работа у него, видно, умная, раз он твоего отца за полчаса разговорил.

— А то, что он… не всё читал?

— А кто всё читал? Главное — не врал. И слушать умеет. Видела, как он на Бабеля отреагировал? Не кивнул из вежливости. Спросил: «Стоит?» Значит, мозги на месте.

Она не договорила, с силой поставила тарелку на сушилку.

— …ладно. Пусть приезжает. Только скажи, чтоб в следующий раз цветов не тащил. Лучше пирог какой. Или книгу, если умная попадётся.

Когда они уезжали, Сергей Иванович молча пожал Марку руку, но задержал её на секунду дольше.

— Заходите. По телескопу что придумаю — покажу.

А Галина Петровна сунула Марку в руки свёрток в газете.

— Вот. Пирожки с капустой. Дорогой, я смотря, у вас в Москве с нормальной едой туго. И книгу не потеряйте.

В машине Марк выдохнул, будто сбросил с плеч мешок цемента.

— Ну? Я выжил?

Алиса смотрела на его профиль, на том Бабеля и свёрток с тёплыми пирожками на заднем сиденье.

— Ты не просто выжил. Ты… ты в него вошёл. В мой мир. Не пытаясь его купить или перекрасить. Ты просто вошёл и сел за стол. Как свой.

— А иначе как? Это же твой мир. И если я хочу быть с тобой, мне в нём должно быть место. На твоих условиях.

Он завёл машину. Алиса прижалась лбом к стеклу. Внутри у неё что-то перевернулось и встало на место. И в этом простом уважении было больше силы и настоящей близости, чем в любых страстных клятвах. Её мир, казавшийся уязвимым, обрёл новую прочность. И пирожки с капустой на заднем сиденье пахли не просто едой. Они пахли миром.