Коты Синдзюку

Глава 2

В те дни я был начинающим… хотя нет, даже не начинающим, а самым ничтожным и жалким, подобным мусору под ногами, сценаристом, напросившимся в ученики к известному гуру. Каждый день я корпел над черновыми набросками, которые в итоге всегда оказывались низкокачественным материалом для телешоу и радиопрограмм. Вместе с тем я был еще и новым пьянчугой Синдзюку, а порой — всхлипывающим тюфяком, свернувшимся калачиком на парковке Золотой улицы.

Думаю, даже сейчас мало что изменилось, ведь сценаристы бывают разные. Одни, как мой наставник, гремели именами и таскали за собой толпы знаменитостей по барам. Другие, вроде меня, ползали на брюхе в тени, напоминающей непроглядную тьму. Вечный стажер, которому доверяли придумывать лишь идеи да составлять викторины, но никогда — полноценные сценарии. «Вольный художник» — так это называлось только на бумаге, а на деле стоило мне заикнуться о настоящей свободе, как наставник тут же тыкал в меня пальцем и просил не заниматься глупостями. Типичный мальчик на побегушках.

Как я дошел до такой жизни? Неужели это и есть моя участь? Эти вопросы, рвущиеся изнутри, не давали мне покоя. Я не понимал, кто я, и каждый день напоминал себе застрявшего в тупике неудачника, который пялится в мутное небо сквозь узкий просвет между домами.

В студенческие годы я жил кино и театром. Писал пьесы, ставил любительские спектакли, снимал короткометражки на 8-миллиметровую пленку[20] вместе с друзьями. Других талантов у меня не было, а деньги и власть никогда не казались достойной целью — только творчество, только зритель. Я верил в то, что это мое призвание. Естественно, после университета я собирался идти на телевидение или в киностудию.

Но была одна проблема: стоило мне почувствовать всеобщий ажиотаж, как меня тут же охватывал странный страх, и я инстинктивно шел против течения. Так было на вступительных экзаменах, так повторилось и с поиском работы. Пока однокурсники с горящими глазами неслись за вакансиями, я топтался на месте. В центр трудоустройства[21] при университете я заглянул лишь накануне официального старта найма. Ребята, мечтавшие о телеканалах и крупных издательствах, начали собирать информацию еще на втором курсе, а я был обречен заранее. Но в тот день меня добило не это.

У стойки с брошюрами началась давка. Особенно у разделов телеканалов и издательств — там уже был час пик. Я постоял в стороне, но очередь не рассасывалась. И тогда, в своем растянутом свитере с катышками, я протиснулся между будущими медиамагнатами в их дорогих лоснящихся костюмах и наугад схватил папку с логотипом телевизионной компании «Асака».

Первым делом мне в глаза бросилась фраза: «С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются». И в грудь словно ударила холодная волна, рожденная при столкновении протопланет где-то на окраине Марса. Пустота резанула изнутри, ледяная и безжалостная. Возможно, прошло всего несколько секунд. А может — целая вечность. Я застыл, так и не выпуская папку из рук. Глаза сами собой возвращались к этой строчке, будто к заклятию, которое каждый раз наносило новый удар.

Я аккуратно водворил папку на полку и потянулся к следующей. «Роппонги[22] Телевижн». Потом — «Кодзимати Телевижн». И снова тот же приговор: «С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются».

Веки сами начали моргать чаще, будто глаза пытались смыть с сетчатки это клеймо. Но куда там! Я уже машинально перелистывал папки «Телевижн Тораномон[23]», «Акебонобаси Телевижн» и даже общественного вещателя — «Сибуя Хатико ТВ»[24]. В каждой папке — та же история. Тот же мертвенно-бледный штамп.

Вот как, значит. Выходит, на телевидение дороги мне нет.

Что ж. Ничего себе сюрприз.

Я глубоко вдохнул. Потом еще раз. Горечь расползалась по языку, как металлический привкус крови. Но я упрямо сказал себе: да и ладно. Кино куда ближе моему сердцу, чем телевидение. Отказ — грубый, беспардонный — все еще отдавался в груди, но впереди по-прежнему сияло безбрежное будущее. Я шагнул к разделу кинокомпаний.

Первой в глаза бросилась «Тохо»[25]. Но едва я открыл папку, взгляд наткнулся на знакомые слова: «С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются». В голове загудело. Сухо сглотнув, я проверил «Тоэй»[26]. Потом — «Сётику»[27]. И там и там я увидел то же проклятое предупреждение. Кинокомпании закрыли двери так же безжалостно, как прежде это сделало телевидение.

Голова закружилась. Я оперся рукой о стеллаж — вдруг показалось, будто весь зал центра карьеры пошел волнами, как палуба корабля в шторм. Я выдохнул, заставил себя идти дальше, к полкам с издательствами. Методично вытаскивая одну папку за другой, я открывал их, листал и боялся увидеть то, что уже отрезало мне путь по двум заветным направлениям.

И снова — пустота. В каждом издательстве та же надпись.

«Ну ладно, может, реклама?» — подумал я почти механически. «Дэнцу»[28], «Хакусэдо»[29]. Но и там было все то же самое.

Тогда я уже пошел наугад, к стеллажу, где располагались вакансии, к которым у меня не было никакого интереса. Брокерские конторы, скучные до серости. Открыл первую попавшуюся папку…

«С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются». Словно издевка! Эти слова, будто клеймо, горели на каждом листе.

В центре карьеры я провел целую вечность. Когда же наконец я вышел на улицу и оказался перед университетской часовой башней, солнце уже клонилось к закату. И вот тогда я впервые понял, что так выглядит вход во взрослую жизнь. Не как праздник, не как ритуал инициации, а как тихое, холодное «нет», сказанное разом всеми дверями, которые ты только что пытался открыть.

Да. Я дальтоник. Мои глаза плохо различают красный и зеленый, особенно в сумерках. Та самая красно-зеленая слабость[30]. «Судя по всему», — всегда добавлял я, словно это не про меня. Потому что в обычной жизни проблем такая особенность почти никогда не вызывала. Разве что на школьных медосмотрах, где каждый раз попадалось унизительное испытание: разноцветные кружочки, из которых надо угадать цифру[31]. Я ее, конечно, не видел.

Сейчас вокруг все чаще говорят о «разнообразии цветовосприятия», постепенно переставая считать это каким-то отклонением. Но в моем детстве все было иначе. «А, так ты дальтоник? Ну тогда готовься к трудной жизни», — бросали учителя. Да и в классе были еще мальчишки с таким же диагнозом. В среднем один из двадцати японцев мужского пола — дальтоник. Среди женщин такие тоже встречались, только в разы реже: одна из пятисот.

Поэтому я не придавал этому значения. Дальтонизм не редкость. Я был уверен, что никакой беды из этого не выйдет. И насмешки одноклассников над моим восприятием цветов казались мне чем-то несправедливым, вроде случайной ошибки в системе. Ведь я видел и понимал мир своими глазами. Двумя глазами, которые достались мне от рождения. И мир, в котором мы жили, был до невозможности ярок. Ослепительно ярок! Он переливался всеми цветами радуги, будто сама вселенная решила похвастаться палитрой. Стоило пройтись по полю после дождя — и в каждой капле воды, скатывающейся с листа, зажигался космос, играло все сияние мира.

Эта яркость была моей силой. Моей опорой. Пусть у меня не оказалось спортивных талантов или музыкального слуха, с детства я любил рисовать. Часами. Бывало, создавал коллажи. Яркие, дерзкие, чуждые школьным правилам. Учителя морщились, критиковали меня одного — и именно это я помнил. Но какая разница? Я-то знал: во мне есть искра. Дар, пускай еще не обретший формы. Я ушел в театр и кино в университете именно затем, чтобы понять, в чем же мое внутреннее призвание. Как его показать другим людям? Где найти ему место в обществе?

Но именно это общество вдруг захлопнуло передо мной двери. Неважно, что на тестах у меня могли бы оказаться не самые высокие результаты. Мне даже не дали возможности рассказать на собеседовании, кто я такой, что меня трогает, что я создаю и как хочу жить.

Вернувшись в свою комнату, я еще долго сидел, обняв колени. Угрюмый гриб — вот кем я себя ощущал. Гриб, который только и делает, что дышит, моргает и терзается сомнениями самого разного толка.

Да, среди папок в центре карьеры были компании и без этого злополучного штампа. Скажем, торговые дома[32]. Если бы речь шла не о самых крупных, я вполне мог бы готовиться к собеседованию и внутренним экзаменам хоть сегодня. Но я не мог представить себя торговым агентом. Продавать лапшу в Юго-Восточной Азии, покупать нефть на Ближнем Востоке или расширять сеть закусочных с жареной курицей по всей стране — от всего этого я был далек в равной степени. Возможно, в этом есть определенное удовольствие, но, пожалуй, для этого существуют другие люди. Я, как ни крути, на такую работу не годился.

Той ночью, так и не найдя никакого решения, я вышел на узкий балкон и стал развлекать Лао — рыжего кота, который появлялся почти каждую ночь и пел свои бесконечные песни под окнами, требуя угощения. В тот вечер его песня грозила затянуться до бесконечности, и мне не оставалось ничего другого, кроме как открыть окно.

— У меня тут чрезвычайное положение, а ты, похоже, ничего не понимаешь… — пробормотал я, протягивая коту сушеную рыбку и лениво почесывая ему спину.

Лао мурлыкал как ни в чем не бывало, будто человеческие беды его совершенно не касались. Я продолжал ворчать себе под нос, пока из-за угла дома не появилась хозяйка, держащая на руках маленькую внучку.

— Что случилось? Чрезвычайное положение? — спросила она, и в ее голосе слышалась тревога.

Несмотря на полумрак, я ясно видел ее лицо. Из-под пышной седой шевелюры на меня смотрели широко открытые, почти детские глаза, будто удивление навсегда застыло в их глубине.

— Нет… так, ерунда, — поспешно отмахнулся я.

Большой дом хозяйки стоял по соседству. Муж ее умер уже давно, теперь она жила вместе с семьей старшей дочери.

Мы виделись минимум раз в месяц: по условию договора аренды я обязан был вручать плату за жилье лично. Эти короткие встречи всегда превращались в недолгие беседы. Иногда хозяйка неожиданно приглашала меня в гостиную со словами: «Останься поужинать». Обычно это совпадало с приездом младшей дочери из университета в Киото. Тогда на столе выстраивались бутылки алкоголя, хозяйка вместе с дочерями охотно поднимала тосты. Опьянев, она пускалась в воспоминания: как после войны исчезла еда с прилавков и стало еще хуже, чем во время самой войны. Как полуголодные они ходили танцевать в залы Сибуи[33]. Как встречались там с юношами, такими же голодными, но полными надежд.

А сейчас ее лицо было озадаченным. Она вглядывалась в меня, словно пыталась разгадать мою молчаливую скорбь. Я не знал, что ответить. Рука машинально скользнула по голове — и вдруг я понял, что сжал рыбешку до такой степени, что она выпала и шлепнулась на землю.

Хозяйка кивнула, улыбнувшись лишь одним уголком губ:

— Значит, так, Яма-тян… Не знаю, что там у тебя происходит, но все будет хорошо. С тобой, Яма-тян, все обязательно будет хорошо.

Она повторила «угу», как заклинание. Еще раз кивнула, мягко провела рукой по волосам внучки и медленно удалилась к своему дому.

Год пролетел. Я так и не устроился на работу — и вот уже держал в руках диплом об окончании университета. Я понимал, что придется выживать в одиночку. Но как именно? Пока мои университетские друзья делали первые шаги в обществе, я хватался за подработки. То преподаватель на курсах, то официант в баре. В перерывах между сменами я писал. И именно тогда создал длинный сценарий для телесериала: серьезную дораму о трансплантации органов с зарегистрированной смертью мозга[34]. Через знакомых рукопись удалось передать продюсеру с «Акасаки».

Ответа не последовало. Я лично явился в крепость под названием «Акасака» в новых кожаных туфлях. Полный надежд. Но продюсер, смутившись, пробормотал лишь:

— Знаете ли… у нас такие вещи не очень-то охотно воспринимаются…

Я едва не выпалил: «Вы его вообще читали, мой сценарий?!» — но промолчал. И только позже выяснил, что этот человек был продюсером трансляций ночных бейсбольных матчей.

Тогда у меня действительно не водилось денег. Все дело было в том, что, едва сводя концы с концами на подработках, я не мог завязать с выпивкой. Новые кожаные туфли я купил, испытывая изрядную долю отчаяния, с таким чувством, будто прыгаю с пятой ступеньки лестницы храма Киёмидзу[35]. Прыгнул и приземлился в пустоту.

После того как я поклонился продюсеру из «Утидзя домэ»[36], чтобы сэкономить, я решил пешком пройтись от Акасаки до Сибуи. Казалось, всего-то пара станций метро, вытянутая нить улицы. Просто иди прямо по Аояма-дори[37] — и дойдешь. Но туфли оказались последними предателями! Подъемы на обеих ногах начали ныть, потом жечь, и вскоре боль стала такой густой и липкой, что я уже не мог от нее просто отмахнуться. Закатав штанины, я увидел, что через носки проступила кровь. В голове будто сплелись огненные провода, и я рухнул на металлическое ограждение. Скинул с себя туфли, будто это была не просто обувь, а кандалы.

Закатный свет обрушивался на улицу Аояма-дори, превращая ее в реку расплавленного золота. Люди, спешащие по делам, казались пленниками кокона, сотканного из колышущихся лучей. Прямо передо мной стояло стеклянное здание штаб-квартиры крупного производителя авто, и мужчины в дорогих костюмах, женщины с отточенной походкой городских птиц входили туда и выходили наружу. Их туфли были легкими, будто сотканными из воздуха, их улыбки — уверенными, без единого намека на фальшь. Они светились так ярко, что больнее было смотреть на них, чем на собственные кровоточащие ступни. Я отвел взгляд от этого сияния и принялся ковырять пальцами потрескавшийся край своих дешевых туфель.

С моим наставником я встретился годом позже. Как раз тогда, когда в Восточной Европе одна за другой рушились стены и падали режимы[38], когда мир зашевелился, словно зверь, пробуждающийся после долгого сна.

Мой гуру вошел в бар на Золотой улице один, как человек, который привык к одиночеству. Холодный дождь барабанил по крыше, и, кроме него, в тот вечер не зашел больше никто. Его звали Нагасава Кадзуки. Популярный сценарист, имя которого я не раз видел в титрах развлекательных программ. Я знал его заочно, но не догадывался, что этот немолодой мужчина с усталыми плечами, сидящий напротив и пьющий виски с водой, и есть тот самый Нагасава Кадзуки.

— Почему ты тут работаешь? — вдруг спросил он.

В баре были только мы вдвоем. Молчать казалось неестественным. Мистер Нагасава заговорил, пока я тушил в кастрюле котлетки ганмодоки[39]. Я честно ответил:

— Денег нет. Даже сушеной рыбки коту купить не на что.

Нагасава засмеялся — легко, громко, как человек, которому смеяться ничего не стоит:

— Ха-ха-ха!

Правда была в том, что даже двух подработок — в школе и в баре — уже не хватало, чтобы просто выживать. В моей комнате за неуплату отключили телефон, свет и газ. С восходом солнца она наполнялась серым светом, с закатом — тонула в вязкой темноте. Я жил в ритме первобытного человека, отрезанный от электричества и комфорта. Но все это было лишь фоном. Главное — незадолго до нашей с ним встречи со мной приключилось нечто невероятное, событие, которое я как зачарованный начал рассказывать своему единственному посетителю той ночью.

В тот вечер, закончив подрабатывать в школе и собираясь завернуться в свою темную, отрезанную от мира квартиру, я вдруг заметил припаркованную строительную машину с рычащим генератором. Толстый кабель, как змея, тянулся прямо к моему окну на первом этаже. И вот странное дело: моя комната, которая по всем законам должна была тонуть во мраке, сияла ярким светом, словно ее захватили чужие силы.

«Что? Что это?» — лихорадочно повторял я про себя, почти бегом поднимаясь ко входу в квартиру. Там стояла хозяйка, держа на руках внучку. Я, действуя скорее инстинктами, чем разумом, пробормотал:

— Виноват.

Она так же низко склонила голову:

— Прости, наверное, мешаю тебе тут…

Я не понимал, что происходит. Дверь моей комнаты, которую я утром точно запирал, была распахнута настежь. Внутри стоял дяденька в каске, которого про себя я окрестил «Дядя А».

— А, так это ты тут живешь? — спросил он и на сильном диалекте стал объяснять.

Оказалось, что счет за воду у соседа вдруг перевалил за сто тысяч иен. Проверка показала, что под моей комнатой хлещет утечка.

— Если оставить все как есть, то здание рухнет, — спокойно сообщил Дядя А. И показал на зияющую дыру там, где еще утром у меня была кухня.

Теперь моя квартира представляла собой пещеру. На ее дне копошился Дядя Б, загружая лопатой землю в тачку Дяди В, дожидавшегося своей очереди в ванной, застеленной синим брезентом. От входа к небольшой комнате протянули узкие доски, как мостики через пропасть. Все выглядело так, будто сама жизнь решила пошутить надо мной: «Эй, парень, смотри под ноги. Иди осторожно, чтобы не сорваться в собственную яму».

Хозяйка сунула мне конверт, повторила «прости» и ушла.

Я закутался в одеяло прямо рядом с дяденьками в касках, словно мы были старыми знакомыми, вынужденными делить одну берлогу. Вскрыв конверт, я нашел три десятитысячные купюры. «Вот уж подарок судьбы, который вряд ли повторится», — подумал я, слушая, как гулко отдаются удары лопат.

Через два дня яму закопали, соседский счет вернулся в норму, а моя комната — к привычной грязи и смраду. Кот Дорао ко мне больше не наведывался. Телефон, свет и газ по-прежнему были отключены, но Дядя А оставил мне брезент, как будто это был трофей с поля сражения. Так у меня появились два памятных дара: тридцать тысяч иен и кусок синей ткани, пахнущий землей.

— Знаешь, я прямо тронут до глубины души, — сказал Нагасава, когда я закончил рассказ. Он рассмеялся и, словно щедрый старший брат, заказал еще один виски с водой, но уже для меня. — Давай, выпей и ты.

И тут же, без лишних предисловий, перешел к делу. Он зашел в этот бар случайно, спасаясь от дождя. И все решила именно эта встреча.

— У тебя нет желания попробовать вместе со мной делать теле- и радиопрограммы? — спросил он. — Ты интересно рассказываешь, в тебе есть талант. Работать здесь тоже неплохо, но, может, есть место, где ты сможешь раскрыться по-настоящему?

Сказав это, мастер развлекательных программ достал визитку и продолжил:

— Я сценарист, Нагасава Кадзуки. Знаешь такого? Контора у меня маленькая, но программ мы делаем много. А из тебя может выйти толк. Не хочешь попробовать учиться всему с нуля?

Ошеломленный внезапностью, я только и смог пробормотать:

— Я слышал ваше имя…

— Какой вздор! — рассмеялся он. — Ты еще молод. Если пустишь все на самотек, то сопьешься раньше, чем поймешь, кто ты. Лучше поработай. И мне поможешь, и самому этот опыт пригодится.

Прежде я не встречал людей, которые говорили бы со мной так. Возможно, сказывалось опьянение, но я вдруг сам не заметил, как начал рассказывать ему о своей жизни. О том, что мечтаю зарабатывать творчеством, что писал сценарии, показывал продюсеру ночных трансляций с телебашни «Акасака», но тот остался равнодушен. О том, что я не служу нигде не потому, что не хочу, а потому, что не могу устроиться. И все мои беды из-за дальтонизма.

— Глупости, — отрезал Нагасава. — Это совершенно не проблема.

Мистер Нагасава, слушавший мою исповедь с неизменной улыбкой — смеясь, кивая, иногда сдержанно ахая, — вдруг резко переменился в лице, когда я признался в своем дальтонизме.

— Думать об этом — одно расстройство, — сказал он твердо, с неожиданной резкостью. — Если ты видишь цвета чуть иначе, то что с того? Для сценариста это не имеет ни малейшего значения. Более того, если ты действительно хочешь делать программы, забудь про работу штатным сотрудником телеканала. Там все превращается в продажи и бухгалтерию. Настоящее творчество живет в другом месте.

Он чуть подался вперед, голос его зазвучал почти торжественно:

— Я вот школу бросил. Формального образования у меня нет, но я прорвался с задворок. Добился всего только упрямством. Таких, как я, много: людей, у которых ничего не было, кроме собственного упорства. Так что тебе следует прийти добровольцем к таким, как мы. Ладно, давай работать вместе. Твое будущее светло, я тебя уверяю!

И он протянул мне руку, словно сама судьба протянула мне наконец раскрытую ладонь. После секундного колебания я пожал ее. Она была теплой, сухой, властной — в тот миг я понял, что моя жизнь делает резкий поворот. Так я стал захаживать в офис мистера Нагасавы на верхнем этаже серой многоэтажки в Ёёги. Не как сотрудник, разумеется, а как ученик, как стажер-сценарист. Один из тех, кто начинает с нуля, пытаясь на ощупь найти путь в мир телевидения.

Моей первой задачей стало исследование для трех информационных программ, которые планировал Нагасава. Это оказалось занятием куда более поглощающим, чем я мог представить! Подготовка материалов, поиск фактов, организация съемок — все это пожирало мои дни и ночи без остатка. За весь год я мог пересчитать свои выходные по пальцам одной руки. Но, к счастью, эта работа уже позволяла держаться на плаву: уровень моего дохода был сопоставим с начальной зарплатой офисного работника.

А дальше все закрутилось. Со следующего года меня бросили на «передовую» — на площадки разных каналов. Самые большие гонорары шли от информационной программы на «Акебонобаси ТВ». Там я помогал со съемками, упаковывал отснятый материал и каждую неделю был обязан предоставлять на совещании по десять новых идей.

Затем — социальный проект на «Кодзимати ТВ» под названием «Квиз “Вокруг света”». Концепция была проста: отвечаешь правильно — выигрываешь поездку за границу. Шоу мгновенно стало национальной сенсацией! Дважды в неделю мы собирались на десятичасовые марафонские совещания, которые проходили с часу дня до одиннадцати ночи. От каждого требовались не только свежие идеи, но и минимум сорок вопросов с ответами для викторины. Как только утверждался маршрут поездки, нам предстояло изобретать бесконечные сценарии: что показать, где снять, какие детали подчеркнуть.

И еще была радиопрограмма «Вакаба», в десяти минутах ходьбы от станции «Ёцуя». Раз в неделю я отвечал за дневное новостное шоу и был привязан к студии с шести утра. Программа брала одну тему и разворачивала ее со всех сторон. Скажем, инцидент с нападением медведя: значит, нужно разыскать эксперта по медведям, смотрителя зоопарка, специалиста по сельским лесам, писателя, который когда-то держал бурого медведя у себя дома, и, наконец, человека, который выжил, притворившись мертвым, но лишился половины задницы. Всем им я должен был позвонить, договориться, упросить их участвовать в шоу. Для дикторов я писал подробные сценарии с возможными вопросами и ответами. А еще встречался с певцами и актрисами, которые приходили в студию на прямой эфир — в маленький гостевой уголок, где даже самые яркие звезды становились простыми людьми.

Пусть это были всего три программы, но выдерживать подобный ритм каждую неделю было по-настоящему тяжело. Десять идей еженедельно и в сумме восемьдесят вопросов для викторины! А представлять их приходилось на совещаниях, где рядами сидели люди, похожие на монстров: молчаливые, тяжелые, с глазами-прожекторами, которые прожигают тебя насквозь. Чтобы от них не полетело слишком много критики, следовало поддерживать такой уровень работы, чтобы выдержать проверку их когтей и зубов.

И все же, когда мне заказали визитки сценариста и я начал колесить по телеканалам, азарт стал перевешивать боль. Всего лишь год назад я едва сводил концы с концами на случайных подработках, а теперь с близкого расстояния задаю вопросы настоящим актрисам, которых прежде видел только по телевизору. Например: «Какой медведь, по вашему мнению, мог бы захотеть прилечь рядом поспать?» И тут же, на коленке, я пишу сценарий ответа для них. То, что придумал я, читает директор. Эти слова подхватывают радиоволны и разносят к ушам сотен тысяч людей! Казалось, что жизнь действительно начинает звучать в мажорной тональности.

Однако где-то спустя полгода я внезапно увяз в трясине. Ничего не выходило. Мозг напоминал заржавелый механизм — сколько ни крути шестеренки, они не вращаются. Ни одной стоящей мысли. Сколько ни стой на голове, вдохновения не свалится. Я громоздил перед собой стопки журналов и почти стонал от досады и бессилия, но листал страницы в поисках хоть какой-то зацепки для сюжета или вопроса. По два-три раза в неделю я работал до рассвета, но так и не мог выдавить из себя полноценный материал. Без ярких идей на совещаниях меня поднимали на смех и ругали. Вопросы, которые я составлял, один за другим летели в мусорную корзину прямо у меня на глазах.

Я сидел над ними до утра и сам видел, насколько они отвратительны. Я заранее представлял предстоящее совещание и от ужаса буквально заболевал. Постоянный недосып сбил мой ритм. Казалось, что даже тело перестало мне подчиняться. То ни с того ни с сего поднималась температура, то меня бросало в пот. А я, вместо того чтобы остановиться, продолжал пить, добавляя нагрузку на и без того измученную печень.

Как я и предполагал, вскоре меня отстранили от специального проекта на «Кодзимати ТВ». Мое место занял другой сценарист из конторы Нагасавы — здоровенный Мори, похожий на белого медведя. Ему-то в руки сама судьба и доверила викторину.

Нагасава вызвал меня в кафе неподалеку от телеканала. Выражение его лица, как и ожидалось, было мрачным.

— Слушай, бывают моменты, когда нужно отбросить свое «я», — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Ведь оно изначально не такое уж и великое.

Я поклонился и произнес:

— Мне очень жаль.

— В этой индустрии есть свой стиль плавания, и если ты не подстроишься, то утонешь. Разок откажись от себя. Работай не щадя сил ради миллионов людей, сидящих у телевизоров.

«Миллионы людей». Это была его любимая фраза. И когда он произносил ее, у него даже глаза слегка увлажнялись.

— Вот представь, — продолжил он, — папаша возвращается после тяжелого дня, пьет пивко, смотрит телепрограмму. Если начнешь умничать, вставлять что-то высокоинтеллектуальное, то это будет полным провалом. «О, а я в университете метил в настоящее искусство» — все это только мешает. Откажись от себя. Ну и характеры… Бывает, с продюсерами совпадешь, а бывает, и нет. Я дам тебе еще один шанс. Постарайся изо всех сил.

Новым его «шансом» стало шоу с викторинами на «Акасаке». У меня внутри все перевернулось. «Опять викторины?!» — подумал я про себя с ужасом. И как и следовало ожидать, ничего не вышло. Полоса неудач продолжилась. Представьте: из пятидесяти вопросов, над которыми вы сидели до утра, принимают только один. Остальные — в мусорку.

Хотя, если честно, дело было не только в этом. Меня мучило мое положение. Штатные сотрудники телеканалов, ровесники, говорили со мной свысока, повелительным тоном. Я был лишь приходящим работником и ничего не мог с этим поделать. Но в голове все чаще вертелась мысль: «Если бы не та дискриминация на собеседовании, я был бы на их месте». И я начал завидовать всему миру. И даже ненавидеть его понемногу.

К тому же все сильнее меня смущали мои отношения с Нагасавой. В общем, я оказался в тупике. Абсолютно ничего не ладилось.

Именно тогда время, проведенное в странном месте под названием «Каринка», стало приобретать для меня особый смысл.