Коты Синдзюку

Глава 4

Мой наставник, Нагасава-сан, переводил мне каждый месяц соответствующее вознаграждение. У меня даже появилась возможность немного откладывать, а телефон, электричество и газ в квартире перестали быть чем-то вроде удивительного сюрприза раз в несколько месяцев. По утрам после попоек я больше не вздыхал, заглядывая в кошелек.

Но это также означало, что я мог существовать лишь как один из членов группы Нагасавы. Мы с господином Мори и остальными сотрудниками крутились как белки в колесе, поддерживая звезду мира телевизионных сценаристов — Нагасаву-сана. И это распространялось не только на рабочие проекты, но и на всю его жизнь в целом.

Часто нам звонила его супруга. «Говорят, сегодня он снова будет на вашем попечении», — произносила она пугающие слова. Я мгновенно оценивал обстановку и каждый раз находил оправдание: «Верно. Похоже, сегодня у нас совещание с возлияниями…» Вот только чем и когда занимался Нагасава-сан на самом деле? В голове мелькали образы нескольких женщин, включая одну известную личность, хотя конкретных деталей его похождений я не знал. Однако, раз уж его жена звонила именно мне, значит, Нагасава-сан, несомненно, доверял мне и пользовался этим.

Что ж, как ученик, я обязан был играть свою роль до конца. Лишь однажды, когда она попросила: «Позовите, пожалуйста, мужа к телефону», меня прошиб холодный пот, а по телу пробежали мурашки. «Он задремал. Если сейчас его разбужу, он мне врежет», — соврал я с невозмутимым видом и сумел выкрутиться.

Вообще, когда Нагасава-сан достигал определенной степени опьянения, у него появлялась странная привычка: он начинал «врезать». Иной раз это был удар, исполненный едва ли не отеческой любви, другой раз — легкая, шутливая затрещина. Но стоило его внутренней плотине прорваться, как болезненная одержимость Нагасавы вырывалась наружу. Вот тогда нужно было быть настороже.

В ту ночь, когда Нагасава-сан впервые посетил «Каринку», он тоже меня стукнул. Это было в конце ноября, когда подул колючий зимний ветер. В тот день я впервые показал Нагасаве-сану схему кошачьего семейства. За окном, как обычно, появилось несколько котов, и он каждый раз радостно восклицал:

— Обожаю кошек!

Тогда я и предложил ему сыграть в «Угадай кота». В баре в тот вечер не было ни Гнезда, ни Гэта-рока, ни господина Граната с Наташей. И пускай для завсегдатаев я был еще совсем новичком, с видом заправского сторожила я объяснил Нагасаве правила этой незатейливой игры. Затем, когда он узнал о самой схеме и о том, что ее автор сейчас стоит у жаровни, Нагасава, как я и ожидал, воскликнул:

— Я потрясен! Понимаешь?

Эти слова, вероятно, были искренними. Нагасава-сан даже специально поднялся и, аплодируя, воскликнул:

— Ты великолепна! Даже нет, наверное, ты просто гений!

Юмэ, кажется, была тоже не прочь услышать такое и, ответив редкой для нее улыбкой, сказала:

— Да нет, ничего особенного…

Я попросил Юмэ отклеить схему кошачьего семейства от холодильника и принести нам. Отчасти я хотел показать ее своему наставнику, но, если говорить честно, больше всего мне самому хотелось рассмотреть схему вблизи. Семнадцать котов, нарисованных карандашом. Я уже видел одиннадцать из них. Даже будучи нарисованными, как в комиксе, в моем сознании эти коты стали живыми персонажами, за которыми стояли реальные прототипы.

В тот день мы с Нагасавой-саном сыграли в «Угадай кота» на счет за выпивку. Он предсказал появление Тото, кота с рисунком на голове. Кажется, черно-белый кот с таким окрасом еще не появлялся на заборе. Я же почему-то интуитивно выбрал полосатого кота Муку. Однако менее чем через десять минут появился черный кот. Своими большими золотистыми глазами он посмотрел на нас, сидевших за стойкой. Судя по схеме, вероятно, это был Бати, под рисунком которого подписали заботливой рукой: «Золотые глаза, старый». У того кота были участки с вылезшей шерстью, и он действительно казался староватым. Несмотря на то что Нагасава-сан не угадал, он, смеясь, повалился на стойку.

Мы сыграли в игру еще два раза. И оба раза нам не удалось угадать. Каждый раз, когда появлялся кот, разрушавший все ожидания, мы вскакивали со своих мест, выкрикивали бессмысленные слова и в качестве платы за игру угощали Юмэ лимонным сауэром. Нагасава-сан был сильно возбужден. Переводя взгляд с кошачьей схемы на Юмэ и обратно, он с восторгом повторял мне:

— Восхитительно! Просто восхитительно! Это же готовое варьете! Как будто я получил целую идею для рубрики! Спасибо, что привел меня сюда.

Я запоздало протянул руку наставнику, который хотел пожать ее. Однако то, что он предлагал, я не мог ни принять, ни поддержать.

— Э-э-э… — запнулся я.

— Что такое?

— Это… пожалуй, не стоит…

Не то чтобы я не колебался. Я понимал, что если бы просто играл роль покорного ученика и сказал: «Рад, что вам понравилось», то, по крайней мере, этот вечер закончился бы благополучно. Но я тоже был пьян и уже не мог сдержать истинных чувств. Мне совсем не хотелось, чтобы он так запросто присвоил себе и «Угадай кота», в которую играли только посетители «Каринки», и схему, нарисованную Юмэ. Именно так я это чувствовал.

— Что такое? «Пожалуй, не стоит»? Что это значит? — Нагасава-сан скривил губы. Улыбка все еще оставалась на его лице, но я ясно видел, как под этой маской закипает злость. Поэтому я начал с покаянного:

— Простите. — И одновременно с этим поклонился.

— Что значит это твое «простите»?

— Ну… это…

— Если есть претензии, говори прямо.

Мой наставник все еще улыбался. И от этого становилось только страшнее.

— Ну давай же. Разве это не гениальная идея? Если сделать из этого рубрику, рейтинги взлетят!

— Я понимаю, но…

— Что? — в глубине его глаз мелькнула искра.

— Видите ли, у меня есть свое мнение на этот счет.

— Да?

— Я думаю, что и схема кошачьего семейства, нарисованная Юмэ-тян, и сама игра — это нечто уникальное, созданное именно этими людьми. Особенно схема… Поэтому я хотел бы попросить вас относиться к этому с уважением.

— Ты ничего не понимаешь! Разве не потому, что я хочу сделать это значимым, я предлагаю посвятить этому рубрику в шоу? — с искренним недоумением спросил Нагасава. — Пусть вся Япония порадуется! Мы можем пригласить Юмэ-тян выступить в роли комментатора. Да и заведению будет отличная реклама!

— Да, — снова поклонился я. И заметил, что Юмэ внимательно на нас смотрит. Возможно, именно поэтому я решился сказать то, что в обычной ситуации никогда бы не произнес:

— Простите. Но тогда… уж лучше…

— Уж лучше что?

— Тогда… позвольте сделать это мне. Не могу ли я воплотить это в программе, которую буду создавать с душой?

Нагасава-сан громко расхохотался:

— Ты?! Будешь делать программу?! Ты, который даже нормальную викторину создать не способен? Ты перед кем это говоришь? — Он потрепал меня по затылку[46] и, покачав головой, продолжил: — Я, знаешь ли, бросил старшую школу. У меня не было таких условий, при которых я бы мог поступить в университет. Поэтому я пришел в индустрию, устроившись на подработку в продюсерскую компанию. Как ты думаешь, сколько трудностей я перенес с тех пор? А ты что вообще за тип такой? Институт окончил, а приличную викторину составить не можешь! Я тебе шанс даю, а ты не видишь. И это называется «вкладывать душу»?

Его ладони обрушились на меня одна за другой. Несильно, но трижды он шлепнул меня по голове. Я не сопротивлялся, просто стоял опустив глаза.

— Прекратите! — воскликнула Юмэ, подбегая от гриля. — Пожалуйста, без насилия.

Не выпуская щипцов, она испепелила Нагасаву-сана взглядом, а затем посмотрела на меня. В отличие от ее обычной манеры, она смотрела не только левым, но и правым глазом — и оба дрожали, выдавая волнение.

— Ничего, со мной все в порядке, — я поднял руки в примирительном жесте, словно отмахиваясь от нее.

Нагасава-сан фыркнул и резко поднялся. Вытащив из кошелька несколько шелестящих купюр, он со злостью швырнул их на стойку.

— Есть люди, у которых телик — единственная радость в жизни. Подумай об этом.

— Так точно.

Он грубо рванул к выходу, задевая сидящих в ряд посетителей. Со всех сторон послышалось: «Эй, эй!» — люди попытались извернуться, привстать, чтобы пропустить его. «Виноват», — бросил он одно короткое слово и вышел.

— Это еще что было? — один из завсегдатаев, редактор эротического издательства в Суйдобаси, посмотрел на меня с укором. Под его носом красовались усищи — точь-в-точь как гора Фудзи. — Твой старший, что ли?

— Да, я у него работаю.

Редактор двумя пальцами медленно погладил свои «усы-Фудзи».

— Я смотрю, комплексов у него выше гор…

— Прошу прощения…

Юмэ молча стояла передо мной. Забрав обратно рисунок с кошачьим семейством, она не повесила его на холодильник, а сунула на полку.

— Извини, я… я сейчас вернусь, — я поклонился Юмэ, кивнул с виноватым видом остальным посетителям и вышел.

Со стороны храма Ханодзо-ин я увидел удаляющуюся спину Нагасавы. Он шел, слегка пошатываясь. Я пустился бегом следом и, сохраняя дистанцию, с которой он не мог бы меня ударить, окликнул его:

— Нагасава-сан! Простите! Я погорячился.

— А? — он обернулся. Но, ничего не сказав, пошел дальше.

Потом свернул налево у полицейского участка на Золотой улице и начал подниматься по лестнице, ведущей на территорию храма Ханадзоно. Я последовал за ним.

— Ну… знаете, насчет этой игры с кошками в баре… Я чувствую, что тут что-то есть.

— Что-то? А именно? — Нагасава-сан не оборачивался, направляясь во двор храма.

— Думаю, есть причина. Азартные игры, полагаю, клиенты придумали сами. Но вот это генеалогическое древо кошек… у него точно есть скрытый смысл. Юмэ-тян рисует этих котов не просто так. Наверняка есть причина…

— С чего ты взял?

— Потому что она ничего не рассказывает. Когда речь заходит об этом, ее лицо сразу темнеет.

— Хм-м… — Нагасава-сан впервые остановился и, кивая, обернулся ко мне.

— Вот я и не хочу, чтобы это стало просто рядовым телесюжетом. Поэтому я и… простите.

— И когда ты уже станешь человеком, способным делать программы? Сорок девять вопросов для викторины — их возвращают. Я ведь тебе тоже, как работнику, гонорар плачу.

— Да, — мне ничего не оставалось, как снова опустить глаза.

Но по какой-то причине на языке вертелись слова, которые не подвергались сомнению даже под воздействием алкоголя.

— Вот только…

— Только что? — хмуро спросил он.

— Вот только… мне тоже хочется, как и вам, Нагасава-сан, работать под своим именем. Хочу попробовать полностью придумать проект. Хочу попробовать писать сам.

— И что это за программа?

— Если исходить из рисунка с кошачьим семейством, сделанным Юмэ-тян, возможно, это будет не развлекательное шоу. Я начинаю думать, что это сценарий. Как вам идея дорамы под названием «Генеалогическое древо кошек»?

Нагасава-сан цыкнул. В темноте храмовой территории я плохо видел его лицо, но, похоже, он, покачиваясь, смотрел на меня исподлобья.

— Эх, дурак. Пока ты работаешь со мной, из мира развлекательных шоу тебе не выбраться. В телевизионном мире есть свое разделение сфер влияния. Хочешь писать дорамы — иди в ученики к какому-нибудь мастеру из этой тусовки. Я не держу.

— Разве так? Нельзя писать для развлекательных шоу и одновременно для дорам?

— Дурак ты бестолковый!

Он занес правую руку. Я машинально отшатнулся.

— Ничего не понимаешь! Жалко смотреть! Думаешь, легко мне было пробивать тебе участие в программе одним-единственным человеком?!

Прокричав это, Нагасава-сан резко повернулся ко мне спиной и зашагал прочь по главной аллее храма Ханадзоно. Я понимал, что он имеет в виду, мне было совестно, но я не стал догонять его.

Вернувшись в бар, я застал на кухне хозяина, Исао-сана. Он сказал, что Юмэ только что ушла. На том месте, где мы сидели, все еще лежали купюры, брошенные моим начальником. Но я не стал трогать их и расплатился из своего кошелька. Затем снова торопливо выскочил на улицу. Мне нужно было как следует извиниться перед Юмэ. Перед той, кто встала с самым решительным видом, чтобы остановить Нагасаву-сана. Такой я видел ее впервые. Я обязан был извиниться, чего бы это ни стоило. И если получится, хотел рассказать ей о своем желании создать дораму на основе рисунка с кошачьим семейством. Но найти Юмэ мне так и не удалось.

Улицы Синдзюку были полны народа. Большинство заведений Золотой улицы уже зажгли огни, напоминая крошечные галактики, вспыхивавшие красным, белым и синим. Проходы кишели подвыпившими посетителями, лица их были довольными, разгоряченными. И на их фоне мне ярче вспоминалось отсутствующее выражение лица Юмэ, когда она стояла у гриля. Юмэ, где же ты сейчас бродишь?..

Мне захотелось ее увидеть.

Но я даже не знал, где она живет. Не знал настоящего ее имени, возраста тоже не знал, не знал даже, есть ли у нее парень. Все, что мне было известно, — так это то, что она нарисовала генеалогическое древо кошек.

Я остановился перед руинами старого отеля для свиданий и не переставая оглядывался по сторонам. Здание, возможно сменившее владельца, частично разрушенное, выглядело очень заброшенным. Первый этаж огородили железной решеткой, чтобы никто не мог проникнуть внутрь. Я замер, вглядываясь в окрестности, надеясь, что Юмэ вот-вот появится откуда-нибудь.

И тут из мрачных руин, похожих на дом с привидениями, донесся кошачий крик. Я поднял голову и увидел, что из пролома в разрушенной стене второго этажа появился кот с двухцветной мордой. Он тонко пропищал «мяу» и посмотрел на меня сверху вниз. Я, помнивший кошачье семейное древо, сразу вспомнил его имя.

— Тото!

Он мяукнул еще раз. Определенно, он глядел именно на меня.

— Юмэ-тян… где она?

Тото какое-то время смотрел пристально, потом, словно фыркнув с пренебрежением, отвернулся и скрылся обратно в руинах. Из какой-то забегаловки доносилась песня Tapestry Кэрол Кинг. Я прислонился к железной ограде и просто стоял, бесцельно глядя на проходящих мимо людей.