Коты Синдзюку

Глава 5

Бар. Очаг в заведении был угольным. Видимо, все дело заключалось в эффекте дальнего инфракрасного излучения[47] — огонь словно проникал в самые сокровенные слои ингредиентов с особой нежностью, и потому все блюда, приготовленные на углях, будь то жареные закуски или гриль-шашлычки, выходили поистине восхитительными.

Большинство гостей заказывали якитори, запивали их «Хоппи» или сётю, разбавленным содовой. Я тоже чаще всего следовал этой привычной схеме, но время от времени позволял себе одно маленькое отступление — жареный зеленый перец.

Когда завсегдатаи, платя за место, произносили заветное: «Угостите нас чем-нибудь на ваше усмотрение!» — Юмэ тоже нередко готовила именно этот перец и, что характерно, ела его сама. «Разве может такое быть вкусным?» — слышал я недоверчивый голос кого-то из посторонних.

А на деле это было невероятно вкусно. Причем если бы я ограничился одним лишь словом «вкусно», мне пришлось бы извиниться перед всем зеленым перцем в мире — настолько великолепным он оказывался! В большинстве заведений общепита из перца привычно удаляют плодоножку, семена и сердцевину. В ход идет только тонкая зеленая кожица плода, да и ту обычно режут квадратиками. Даже если такой «благонравный» перец приготовлен мастерски, я ни разу не считал его по-настоящему вкусным.

Юмэ как-то раз, положив на ладонь перец еще до готовки, назвала его «зеленой комнаткой».

— Красиво сказано, — отозвался я.

— А вам не кажется, что внутри слышны неразборчивые слова? — протянула она этот перец мне.

— Зеленая комнатка, значит… — пригляделся я внимательнее и даже прислушался.

— Думаю, даже перцам снятся сны. В комнате, которую никто не знает. Поэтому в «Каринке» перец не режут. Его не надрезают вовсе, а выкладывают целиком на решетку очага, медленно перекатывая. Под жаром плод сбрасывает тонкую кожицу, оставаясь в своей голой зеленой сути. Сок внутри распаривает мякоть. Его продолжают перекатывать, пока то тут, то там не проступят едва заметные подпалины. Тогда перец становится вялым и мягким — самое время есть! «Ну же, укуси меня целиком», — словно бы шепчет тебе плод.

В тот день я заказал у Юмэ именно этот жареный перец и сидел в конце стойки, неторопливо потягивая «Хоппи». С того дня, как меня толкнул Нагасава, а Юмэ заслонила меня собой, прошло больше двух недель. Я хотел прийти и извиниться перед ней сразу же, но из-за подготовки к специальным новогодним программам был все время занят — вот и вышел настолько долгий перерыв.

Когда я наконец снова распахнул стеклянную дверь, Юмэ встретила меня своей неизменной улыбкой. Мне очень хотелось сесть у очага, но места были уже заняты: там сидели Наташа и усы-Фудзи, оживленно о чем-то беседуя.

— Простите за тот случай.

Я протянул Юмэ маленький букет, купленный у флориста прямо на станции «Синдзюку». Я не знал, как называются эти цветы, но их пестрое сочетание было ярким и живым. Юмэ округлила глаза:

— Что вы! Зачем такие траты?

Но затем она все же нерешительно протянула руку и приняла букет.

— Такая красота… мне даже неловко.

— Ничего, — был ответ, — я хотел вас поблагодарить.

Я заметил, как усы-Фудзи оживился, явно собираясь ляпнуть что-то вроде: «Что это тут у нас?» — но Наташа вовремя толкнула его сзади, и он, смущенно почесав затылок, закрыл рот.

— С тех пор у вас все хорошо? — спросила Юмэ, еще раз оглядев букет со всех сторон и вернув взгляд ко мне.

— Ну… кое-как, — я попытался улыбнуться и заказал жареный перец.

«Кое-как» — это и правда было «кое-как». Если уж спрашивали «Все ли хорошо?», правильным было бы «Не особенно».

Вокруг меня ничего не изменилось. Когда я встретил Нагасаву-сана через несколько дней после того случая, он довольно подробно объяснил мне все о подготовке новогодних программ. Меня не уволили и даже не урезали количество моей работы. Проблема была во мне самом. Я понял: если я действительно хочу писать дорамы, то, как и говорил Нагасава-сан, оставаться в сценарном агентстве нет особого смысла. Но, с другой стороны, я не мог подвести его ожидания. В общем, если коротко, я повис в воздухе.

Юмэ неторопливо перекатывала перец на решетке очага. А я, осознавая, что любые размышления о собственном будущем неизменно заводят меня в тупик, решил на время перестать о нем думать.

На холодильнике висела кем-то нарисованная схема кошачьего семейства — небрежная, но трогательная. За окном кухни, как всегда, высился бетонный забор, словно поджидавший местных котов. Букет стоял на краю посудной полки, а из винтажных колонок лился чей-то японский блюз — мягкий, меланхоличный, идеально подходящий для этого вечера.

Я вспомнил, как впервые попробовал жареный перец от Юмэ. Тогда я только начал ходить в «Каринку». На мой вопрос: «Что бы вы посоветовали, кроме якитори?» — она не задумываясь ответила:

— Пожалуй, жареный перец.

Тогда же, поставив передо мной дымящееся блюдо, Юмэ добавила:

— Первый укус непременно сделайте с того конца, где плодоножка.

— Почему? — удивился я.

— Потому что он сужается и не нужно широко открывать рот, — пояснила она, специально ткнув пальцем в «попку» поджаренного перца.

Для меня это был первый в жизни перец, зажаренный целиком. Послушав ее совета, я осторожно взял его палочками и надкусил с конца, где плодоножка. На миг я словно погрузился в легкое, безмятежное блаженство.

— Ац-ц-ц!

Да, именно так — я ясно помню, что невольно у меня вырвалось именно это восклицание. Внутри лопнул сок, и перец, пропаренный на гриле, оказался обжигающе горячим. Но в нем заключался тот самый подлинный аромат сладкого перца: насыщенный, густой, словно вобравший в себя солнечное лето. С паром разливался его богатый, многогранный букет, густой, как летний воздух над цветочными клумбами. Корчась от боли, я все же улыбался, ведь среди этого жгучего жара таилась едва уловимая, нежная сладость. Их сочетание оказалось поистине изумительным! Вкус сладости все ярче и ярче раскрывался во рту, переплетаясь с глубоким вкусом сушеного тунца, щедро посыпанного сверху.

Вкусно. Небеса, как же это вкусно! Неужели сладкий перец может быть настолько великолепным?

Я ясно помню: это ощущение было не просто приятным, оно стало для меня настоящим откровением! Благодаря пропариванию семена и мякоть внутри стали мягкими, исчезли во рту бесследно, словно растворились в огне. Даже твердая верхушка — плодоножка — оказалась удивительно хороша. С каждым новым укусом все ярче раскрывался этот дикий, первозданный вкус природы, сладость которой была честной и неподдельной. Я снова и снова округлял глаза от восхищения: «Неужели сладкий перец в самом деле именно такой?»

— Юмэ-тян! — воскликнул я, едва переводя дыхание. — Это правда невероятно вкусно! Что это за перец? — с восторгом добавил я, изо всех сил вытянув шею к Юмэ, стоявшей у гриля.

— Да ничего особенного… — ответила она, улыбнувшись. — Самый обычный перец из Кабуки-тё.

Даже теперь, вспоминая тот вечер, я ощущаю неловкость, словно в груди все еще теплится легкий смешок судьбы.

«Обычный перец из Кабуки-тё?.. — подумал я с недоумением. — Хм, а разве в Кабуки-тё есть поля, где его выращивают?»

Юмэ, оставив гриль, шагнула ко мне и, сложив руки перед собой, посмотрела с почти театральной серьезностью.

— Как ты думаешь, в Кабуки-тё есть фермерские поля?

— Нет…

— Я… имела в виду, что это обычный перец из супермаркета в Кабуки-тё.

— А-а, из супермаркета… Но ведь он такой вкусный! Подобный вкус ломает все привычные представления о сладком перце.

— Очень рада за перец, — сдержанно улыбнулась она.

Я решительно покачал головой, Юмэ слегка кивнула — и на мгновение наши взгляды встретились. В этой тишине, полной какой-то невесомой тайны, будто застыл крошечный осколок вечности. Именно так рождаются воспоминания: роскошные, ни с чем не сравнимые карты памяти, оставшиеся от первого раза, когда я попробовал жареный перец.

— Вот. Простите за ожидание, — сказала Юмэ и поставила передо мной тарелку. Два горячих перца лежали рядом, словно два близнеца, еще дышавшие огнем гриля. Над ними клубился пар, и в его потоке дрожала щедрая горка сушеного тунца. Тончайшие стружки изгибались и подрагивали, словно прозрачные крылья насекомых в лунном свете, создавая иллюзию, будто само блюдо ожило.

Я довольно щедро полил перцы соевым соусом, будто хотел усмирить этот живой танец. И как обычно, осторожно откусил с основания. «Ац-ц-ц…» — задрожал я от боли, но вместе с тем смаковал мягкую сладость, распускавшуюся во рту подобно весеннему цветку.

Вкусно. По-прежнему невероятно вкусно. Но в тот день простого восторга было мало. За сладостью перца и глубиной тунца росло другое чувство — неуловимое, теплое, тревожащее. Оно тихо зрело во мне, как медленно наливающийся соком плод, и с каждой новой чашкой выпитого становилось все настойчивее.

Я несколько раз заказывал себе «Хоппи» — легкий напиток, играющий на грани пива и содовой, — и терпеливо ждал момента, чтобы поговорить с Юмэ. Но Наташа и усы-Фудзи не сдвигались с мест перед грилем, заслоняя мне путь к ней, словно две каменные статуи-стражи.

Вдруг в окне показался Мамэтаро. Он мягко мяукнул «мя-ня» и, как шутник, высунул язык сбоку, став похожим на точную копию Пэко-тян[48] с рекламных плакатов сладостей. Я полез в портфель, достал из папки лист бумаги и начал писать. Рука вела буквы неровно: алкоголь и волнение заставляли строки колыхаться, будто я писал их не на столе, а на качающейся лодке.

Но даже после того, как письмо было написано, рука все еще не поднималась для следующего шага. Я терялся в сомнениях: стоило ли вообще передавать его? И правильно ли оно звучит? Может быть, каждое слово там неуклюже и тяжеловесно? Что, если после этого я больше никогда не смогу открыть стеклянную дверь бара?

Я сидел, глядя на лист, и чувствовал, как колебания растягиваются в бесконечность. Но все же решение пришло, тихо, как первый шаг в темноте. Я взял ручку и рядом со своим именем написал адрес квартиры и номер телефона.

— Спасибо за еду, было очень вкусно.

— Благодарю, заходите еще, — вежливо отозвалась Юмэ.

Касса стояла напротив жаровни, в глубине заведения, перед стойкой — с той самой стороны, где сидел я. Я расплатился и, когда Юмэ тихо произнесла «заходите еще», протянул ей сложенный вчетверо листок.

Наверное, Юмэ хотела спросить, что это такое, но губы ее замерли на первом слове вопроса, как будто весь воздух покинул ее легкие. Не сказав больше ни слова, она молча взяла бумажку и спрятала в карман фартука. Когда я выходил из бара, усы-Фудзи хлопнул меня по спине. Ухмыляясь, он пробормотал:

— С ума сойти.

Наташа тут же с притворным негодованием шлепнула его по руке. Я лишь кивнул им обоим и, стараясь не смотреть в сторону Юмэ, вышел.

Той ночью я был пьян, но сон упрямо не приходил. Прочитала ли она?.. Лишь бы не возненавидела за мою дерзость.

Мысли о совещании по телепрограмме, назначенном на послезавтра, назойливо мелькали в голове. Пятьдесят вопросов для викторины, которые нужно сдать, а я ведь их даже еще не начал составлять! Идеи для информационной программы тоже ждали своего часа, нависая тяжелым грузом. Как, черт возьми, со всем этим справиться?..

Поэтому, когда зазвонил телефон, я сразу решил, что это Нагасава-сан. Для него не существовало ни времени суток, ни чужого сна: он мог позволить себе позвонить глубокой ночью лишь затем, чтобы приказать «сделай то», «сделай это». Но, протянув руку из-под одеяла и сняв трубку, я услышал легкий шепелявый, нечеткий голос:

— Извините, что поздно.

— А…

— Это Юмэ.

Я рывком поднялся с кровати и, сам не понимая зачем, в темноте сел ровно, как первоклассник за партой.

— Мне… простите за тот случай.

— Нет, — вырвалось у меня почти резко.

Тишина повисла между нами, пугающая и вязкая. Казалось, сама темнота комнаты налилась тяжестью, и пальцы сильнее вжали трубку в ладонь.

— Если в это воскресенье вам подойдет… — наконец донеслось от Юмэ.

— В воскресенье?..

Тут же перед глазами всплыло лицо начальника, ведь именно на воскресенье было назначено совещание в агентстве.

— В воскресенье у нас выходной, — продолжила Юмэ. — Так что, если вам подходит…

— В воскресенье… я тоже смогу.

Я это сказал. Что же теперь делать с совещанием? Конечно, мучительная дилемма существовала, свербела где-то под кожей. Но я решил, что поступлю так, как велит мне собственное сердце. Воскресенье будет свободно. Что бы ни случилось, оно будет абсолютно, несомненно, свободно.

— Правда? Вы ведь заняты.

— Нет, все в порядке.

И поверх моего сдержанного, напряженного голоса Юмэ легко выдохнула и тихо рассмеялась:

— Хи-хи. Яма-сан, на следующей неделе… Рождество, да?

— А, точно…

И в самом деле, наступил такой сезон. Работы навалилось столько, что мне было не до праздников. Да и, признаться, я всегда считал, что вся эта праздничная мишура не имеет ко мне никакого отношения. О Рождестве я попросту забыл.

— Можно мне попросить об одном одолжении?

— Ну… — наверное, в этот момент я сглотнул сразу и слюну, и воздух.

— Потому что Рождество.

Я выдавил из себя невнятное «угу», больше похожее на короткий стон.

— Я правда могу попросить?

— А… конечно. Вообще-то… я совсем забыл про Рождество, так что…

Юмэ сделала небольшую паузу. Было ясно: она подбирает слова.

— Спасибо за записку. Мне было очень приятно.

— Да что вы. Это я вас побеспокоил…

— Нет. Но насчет этого… я хочу попросить подарок.

— Подарок?

— Да. Можно попросить?

Что же она скажет? Во мне смешались легкая тревога и странное чувство готовности принять любой вызов.

— Да, конечно. Что угодно.

— Я… хочу корм для кошек.

— Корм для кошек?

— Да. По возможности, и в банках тоже.

— А, в банках…

— И если можно…

— Можно? — я словно еще не до конца понял суть того подарка, который она просила.

— Много.

— Много?

— Да. Пожалуйста, подарите мне много корма для кошек.

Растерянность сдавила меня не меньше, чем в любой другой момент, но ответ сорвался с губ довольно быстро:

— Я понял. Подарю.

Голос Юмэ стал радостным, возбужденным. Она вдруг заговорила о том, что давно хотела попробовать иностранную еду. В голове у меня всплыла турецкая закусочная в Кабуки-тё. Я рассказал о ней, и голос Юмэ оживился еще больше, аж запрыгал:

— Я всегда мечтала съездить в Турцию! И попробовать турецкую еду!

У меня возникло чувство, будто я прикоснулся к ее подлинным, необработанным эмоциям. Тем самым, которые Юмэ почти никогда не показывала ни за барной стойкой, ни при работе у гриля. Мы договорились встретиться в шесть вечера, у входа в «Альту»[49].

— Яма-сан, спасибо. Спокойной ночи.

— И вам спасибо. Спокойной ночи.

Когда трубка замолкла, я растянулся на кровати, распластавшись звездой. Внутри поднялось несколько сгустков, похожих на светящиеся теплые шары. Мне вдруг захотелось дико смеяться, но смех так и не прорвался. Из меня будто выбили всю силу. В одиночестве своей комнаты я лишь неотрывно смотрел в темный потолок.