Коты Синдзюку

Глава 7

Выйдя из ресторана, мы с Юмэ снова зашагали по оживленной улице, растворяясь в бурлящем потоке людей. Казалось, каждый встречный был навеселе: смех и громкие голоса разливались вокруг, будто сам город праздновал. Лишь одна Юмэ, словно нарочно выделяясь среди всеобщего гомона, тихим голосом произнесла:

— Оно рядом с заведением.

Повернув с улицы прямо перед святилищем Ханадзоно, мы оставили позади нескончаемые людские ряды и наконец вырвались из гулкой толпы. Как и в «Каринке», многие заведения Золотой улицы Синдзюку по воскресеньям были забиты. Однако даже в этот вечер здесь царило оживление — сказывалась предрождественская пора, когда Токио сияет особенно ярко. Вывески, залитые неоном, мерцали и переливались, оставаясь такими же привычными и вечными, как сама улица.

Юмэ остановилась перед руинами заброшенного отеля для свиданий. Прямо напротив, с потухшей вывеской, стояла «Каринка».

— Вот здесь, — тихо произнесла она.

— Что?

Она молча указала на верхние этажи.

— Неужели… — я пораженно замер.

Казалось, Юмэ мгновенно уловила то, что мелькнуло у меня в мыслях и вызвало краткое замешательство, — будто наши внутренние реплики слились в единый диалог.

— Нет-нет! Совсем не то! Я не об этом, я о кошках!

— Ага… Но ведь внутрь не попасть, да?

Поначалу казалось, что первый этаж заброшенного здания со всех сторон прочно заперт железными ограждениями. Но Юмэ лишь покачала головой. Поманив меня за собой, она двинулась вдоль ограды по узкому проходу. Я, с тяжелым рюкзаком за спиной и бумажным пакетом в руке, послушно следовал за ней.

Дойдя до угла развалин, мы заметили, что вдоль ограды, изгибающейся здесь под прямым углом, тянется еще более узкий коридор — похожий на канаву, втиснутую между бетонной стеной и металлической решеткой. В темноте было невозможно разглядеть, куда он ведет.

Юмэ достала из кармана кожаной куртки маленький фонарик. Луч разорвал темноту, и тут же у наших ног метнулась крыса, будто испуганная внезапным светом. Проход оказался настолько тесным, что в нем с трудом помещался один человек. Мой рюкзак скрежетал и о бетонную стену, и о железную ограду, издавая настороженный шорох. Вскоре в круге света показался разрыв в ограде — там и скрывался проход в заброшенное здание. Юмэ первой шагнула внутрь. Я снял рюкзак, передал его ей и затем последовал за ней.

Фонарь высветил картину настоящих руин. Стены были разрушены и испещрены граффити, а из зияющих трещин пробивались упорные сорняки.

— Юмэ-тян, ты здесь одна бываешь?

— Да, — тихо ответила она, и голос эхом прокатился по бетонным стенам.

Входная дверь висела на искореженных петлях. Не колеблясь ни мгновения, Юмэ вошла в здание, и я пошел за ней по лестнице. Обои свисали лохмотьями, словно кожа старой раны, запах плесени бил в нос так резко, что я хотел прикрыть лицо рукой. Фонарь выхватывал из темноты обломки, идущие следом тени казались живыми.

Мы поднялись на второй, третий, четвертый этажи. Юмэ уверенно зашагала по коридору, двери в номера находились по обе стороны, немые и темные. Дойдя до самого конца, она остановилась у последней двери.

— Вот здесь, — ее шепот словно растворился в стенах. Она провела лучом фонаря вокруг.

— Ну и местечко мы отыскали…

Из-за двери донесся тихий, едва различимый звук мяуканья. Юмэ взялась за ручку и медленно, осторожно открыла дверь.

То, что предстало перед нами, походило на мираж: сквозь огромное окно сияли голубые, красные и белые огни, стекавшиеся в ночь вереницей. Прямо под нами теснилась Золотая улица Синдзюку с ее более чем двумя сотнями крошечных баров. Слева возвышалось красное святилище храма Ханадзоно, справа поднимались силуэты небоскребов, отрезающих куски неба.

Юмэ выключила фонарь, однако темнота не поглотила комнату — ее наполняли мерцающий свет Золотой улицы, переливы неона и рой городских огней. На полу, настороженно замерев, проступили несколько низких силуэтов.

— Яма-сан, я привела его, — ее голос прозвучал как условный сигнал. Тени ожили, шевельнулись и потянулись к Юмэ. Раздалось мягкое, мурлыкающее «мр-р», и одна из них, смело отделившись от остальных, подошла ко мне, начав тереться о ноги.

Комната будто посветлела. Юмэ подняла маленький фонарик-браслет с тусклой лампочкой — кто знает, был он здесь изначально или оказался в ее руках случайно. В этом хрупком свете кошачьи мордочки проступили четче.

Тут были рыжий Ёсиро, полосатые Президент и Управляющий, трехцветная красавица Коко, серый полосатый Муку. Лишь черного и белого котов не было видно, но, словно реагируя на пробившийся свет, вся компания разом подняла голос. Сначала был тихий, тонкий хор, но постепенно он превратился в громкий, настойчивый крик. Я вспомнил, как однажды угощал Лао сушеными сардинами, — это был тот самый звук, голодный и требовательный.

— Достать кошачий корм?

— Нет, — покачала Юмэ головой, — еще осталось со вчерашнего.

Она открыла дверцу встроенного шкафчика в ванной. Кошки, не смолкая, обвивались вокруг ее ног, как живые вихри. Спокойными, уверенными движениями Юмэ расставила на полу три миски и стала раскладывать корм. Хвосты взметнулись вверх, и вся орава столпилась вокруг, словно маленькая армия.

— Ничего себе… вот это да! Так вот в чем дело, — произнес я, наблюдая за ними.

Юмэ то поглядывала на кошек, жадно уплетающих корм, то переводила взгляд на меня.

— Эта комната… раньше принадлежала владельцу этого отеля.

«Что ж, понятно», — подумал я. Для номера в отеле свиданий она и правда была чересчур просторной, а вид из окна — слишком роскошным. Прямо под нами растекалась Золотая улица, сияющая мистическими огнями, словно торговая улочка демонического мира. За ней простиралась панорама небоскребов Синдзюку.

— Тот старик… он был частым посетителем бара. И потому… чтобы иногда поиграть с кошками, которых он держал, ах, то есть повидаться с Бати и Стингом, он приходил сюда. А чтобы кошки могли свободно входить и выходить, там, внизу, двери, — кивнула она в нужную сторону, — видите?

Я не заметил этого, когда вошел, но теперь, приглядевшись, действительно увидел в нижней части двери квадратное отверстие.

— Так, значит, кошки и сейчас пользуются этим лазом?

— Да.

— Вот как… теперь понимаю.

Возможно, в моем голосе прозвучало излишнее напряжение, потому что спины увлеченных трапезой кошек на миг дернулись.

— Знаешь, Юмэ-тян, — помолчав, продолжил я, — когда ты вступилась в тот раз…

— Да?

— …я хотел извиниться, но мне сказали, что ты уже ушла. Я искал тебя, но не смог найти. И тогда из щели в стене на втором этаже этого здания показалась Тото. Она посмотрела на меня и мяукнула. Скажи… неужели в тот момент ты была на втором этаже?

— Может быть, — помедлив, задумчиво ответила она, — так и было.

На лице Юмэ промелькнуло такое выражение, будто она мысленно вернулась куда-то очень, очень далеко. Затем она достала и поставила у окна два складных стула.

— Просто каждую ночь я заглядываю сюда.

— Каждую ночь?

Я пребывал в недоумении. Никогда, ни на миг, я не мог предположить, что за стенами этого заброшенного здания, известного каждому в округе, скрывается тихий рай — рай Юмэ и ее кошек. Она села на стул первой, а я задержался, словно боялся нарушить этот хрупкий мир.

— Но после того как старый хозяин умер и дела перешли его сыну, я перестала сюда ходить. Похоже, кошек тоже выгнали.

— А генеалогическое древо кошачьих?

— Я начала рисовать его гораздо раньше.

— Насколько раньше?

Юмэ замолчала, повернулась к окну. Ее лицо вновь стало задумчивым, словно она выбирала точку отсчета: с какого именно момента начать свою историю.

С Золотой улицы внизу доносились непрекращающийся гул пьяных голосов и другие возгласы. В одном из баров, должно быть, играла музыка — я различил White Christmas Пэта Буна.

Кошки снова подняли шум. «Мало, мало, дайте еще!» — требовали их голоса. Неизвестно, когда здесь появились черный кот Бати и ржаво-серый Анего. Бати смотрел на Юмэ огромными глазами, сиявшими золотом, а Анего мяукал низким, уверенным тоном. Юмэ поднялась, достала из шкафчика пакет с кормом и вновь наполнила миски. Хвосты кошек взметнулись, а их движения напоминали синхронный танец.

— Я узнала, что они снова начали собираться здесь, и сама не заметила, как тоже стала приходить. Знаете… теперь они для меня как настоящая семья.

Слово «семья» кольнуло меня. В этот миг я остро понял, как мало на самом деле знаю о Юмэ.

— Не уверен, можно ли спрашивать об этом, но… Юмэ-тян, где ты сейчас живешь? С семьей?

— В Икэбукуро[55], но… — она замолчала, глядя на ночной пейзаж.

В свете неона я заметил, как слегка приподнялась линия ее груди, словно она набирала воздух, перед тем как сказать самое важное.

— Я… выросла в детском доме.

— В детском доме?

— С того момента, как я себя помню, у меня не было родителей.

В тот миг мне показалось, будто над небом Синдзюку пронеслась комета Галлея, — и все вокруг обрело новый, ошеломляющий смысл.

— Прости… — смутился я из-за собственной глупости. — Я задал странный вопрос.

— Все в порядке. Говорить о котах — это как раз такое дело, знаете ли.

Хотя она ответила мне, было очевидно, что мой вопрос прозвучал бестактно. Слово «семья» оказалось ошибкой — будто я неосторожно тронул струну, давно ржавеющую от боли. Опьянение в один миг слетело, как ветром сдуло. От неловкости я прикрыл ладонью лоб.

— Вообще, официальным опекуном у меня была бабушка, но она не могла отказаться от выпивки. Она была пьяна с самого утра, засыпала где попало и иногда писалась…

— Писалась?

— Да, это был полный хаос. Денег не хватало, весь ее дом вонял мочой. И вот однажды пришли люди из муниципалитета и забрали меня в приют.

— Вот как… — мой голос прозвучал приглушенно, словно его тянули сквозь толщу воды.

— В приюте иногда было весело, но чаще, конечно, приходилось непросто. Еду, бывало, отнимали другие дети. Поэтому во время ужина все старались принять защитную позу, — продолжила она тихо.

Меня снова охватил порыв ударить себя по лбу. Оказывается, привычка Юмэ прикрывать тарелку руками во время еды родом из детства. А я, ничего не зная, считал это просто странностью. Даже ни секунды не подумал о том, через что ей пришлось пройти.

— Наверное, я не очень-то доверяю людям, — пожала она плечами. — В приюте меня били взрослые… А та, что пообещала мне когда-нибудь завязать с выпивкой и забрать меня…

— Бабушка?

— Да… Она в итоге умерла в одиночестве, словно сама по себе. Даже похорон не было.

Говоря об этом, Юмэ почему-то усмехнулась. Я невольно опустил взгляд на ее колени — она все еще стояла, и в этом виделось что-то упрямо-надломленное.

— Было несколько ребят, с кем я могла расслабиться, но тех, с кем расслабляться было нельзя, оказалось в разы больше. Поэтому я и сейчас не очень хорошо умею подбирать слова, не совсем понимаю, что такое «нормально». Мне комфортнее с кошками, чем с людьми.

Ее слова застряли в моей голове. Сначала неясное, но постепенно все более яркое ощущение заполнило мое сознание: я ведь испытывал всю жизнь то же самое!

— Моим первым другом был котенок, который забрел к нам сам. Черный такой, — продолжила Юмэ негромко. — Взрослые смотрели на него неодобрительно, но я часто тайком брала его на руки. Звали его Миру-тян.

— Миру-тян?

— Да. У Миру-тяна были невероятно красивые глаза. С наступлением темноты они сияли, словно топазы. И он смотрел на меня этими большими глазами, словно спрашивая: «Как прошел твой день?» А я ему в ответ рассказывала: вот так, мол, и так, — Юмэ усмехнулась, на миг замолчав. — Я была абсолютно уверена, что мы с Миру-тяном разговариваем. Наверное, с тех пор я и стала думать, что каждая встречная кошка — моя настоящая семья. Даже когда я начала работать в Синдзюку, сама заговаривала с каждой увиденной кошкой, рисовала их…

— Выходит, — окинул я взглядом толпу кошек, что была вокруг, — ты и имена им сама даешь?

— Ага, — кивнула Юмэ. — Даю.

— А как ты их придумываешь? Все такие разные…

Юмэ, произнеся неопределенное «ну…», опустила глаза, словно ребенок, пойманный на шалости.

— Для некоторых имен вдохновением служат образы клиентов… — рассмеялась она тихо и даже несколько неловко, не поднимая взгляд. — А некоторым я даю имена просто из головы, как есть. Например, Мамэтаро[56], потому что он маленький и милый.

— А, Мамэтаро. Да, он мне нравится.

В голове всплыл образ полосатого рыжего кота с высунутым набок языком.

Кошки, закончив трапезу, начали растягиваться рядом с нами. Юмэ наклонилась, чтобы погладить их по шее. Коты ответили ей довольным, густым мурлыканьем.

— Муку, кажется, беременна.

— Правда?

— Думаю, почему именно сейчас… — вздохнула Юмэ коротко. — Но когда родятся котята, мы сразу узнаем, кто отец.

Словно понимая, что речь идет о ней, Муку прищурилась и ласково потерлась о Юмэ. Действительно, ее живот был заметно округлен.

— Так что этот рисунок генеалогического древа — это и есть рисунок моей семьи.

— Угу…

— Даже те коты, что больше не приходят, все равно остаются моей семьей.

В темноте неосвещенной комнаты отеля для свиданий мне вдруг очень захотелось увидеть это древо прямо сейчас. Мысли вспыхнули мгновенно: «Этот рисунок стоило бы повесить на дверцу холодильника».

Юмэ вдруг резко перестала гладить кошек и, произнеся «э-э-э…», собралась что-то сказать.

— Что?

— Как вы думаете, куда пропадают коты? — спросила она тихо, все же решившись.

— Мы же в Синдзюку. Здесь и люди, и коты исчезают.

Среди изображенных на древе котов и правда были те, которых я никогда не видел: черный котик Стинг, рыжий большой кот Дайдзиро, черепаховая Руко и трехцветная Эри.

— Некоторых котов я еще жду… не могли они так просто пропасть.

— Какие именно это коты?

Выдержав небольшую паузу, Юмэ снова устроилась на небольшом стуле.

— Сёта, например.

— Это брат Тото и Коко?

— Мм… — задумалась она. — Вряд ли. Сёта был гораздо моложе и невероятно красив.

— Красавчик, говоришь?

Случайно оказавшийся у моих ног Коко как раз вылизывал шерстку. Я наклонился, погладил его по голове. Кот издал довольный звук, перевернулся на спину и подставил живот.

— Ты так о них заботилась, что они стали совсем ручными, — с приятным удивлением в голосе заметил я.

— Да, это правда, — Юмэ кивнула. — Но ведь рано или поздно это место тоже снесут. И что тогда делать? Куда мне с ними идти?

— С таким-то их количеством… — окинул я пушистую толпу взглядом. — Держать их в баре тоже не вариант.

— Некоторые вообще сердятся, когда мы подкармливаем кошек…

— Да, теперь часто можно услышать, что люди возмущаются по этому поводу… А тут их еще и так много, что это, конечно, создает проблемы.

— Я понимаю, — вздохнула Юмэ, — но я не могла просто бросить их.

Она на какое-то время замолчала. Гладя кошек по шеям, Юмэ то и дело бросала взгляд на ночные огни Синдзюку.

Жизнь Юмэ, запечатленная в нарисованном ею генеалогическом древе кошек, открывалась передо мной с совсем иной стороны. Я и представить не мог, что она была настолько суровой. Постепенно мне стало ясно: как бы искренне ни было мое желание, мне не позволено так запросто говорить что-то вроде «хочу написать дораму».

— Эм… можно спросить кое-что? — не то чтобы она уловила нечто по моему лицу, но ее голос прозвучал немного сдавленно.

А то, что последовало дальше, оказалось словами, которые я совершенно не ожидал услышать.

— Вопрос с будущим кошек важен, конечно… но мне кажется, что еще до того, как это место снесут, Яма-сан сам сломается.

— А?.. Что?

Всего на несколько секунд мою голову будто окутал пар, стало жарко. Юмэ посмотрела на меня прямо, не моргая.

— Яма-сан, вы всегда выглядите таким уставшим.

— Ну, может быть.

— Мне кажется, я знаю почему, — Юмэ снова ненадолго замолчала. — Потому что вы занимаетесь не своим делом.

— Нет, я и сам это понимаю…

— Вы говорили, что вам отказали в сорока девяти вопросах для викторины подряд.

— Да, именно так.

Пока я размышлял, почему даже Юмэ напоминает мне об этом, я сморщил нос и попытался изобразить улыбку:

— Я просто немного не в своей тарелке.

— Но я как-то раз слышала, о чем вы говорили. Вы спрашивали: «Какое слово больше всего подходит для определения кризиса в жизни человека?»

Так и есть, припоминаю: я вроде бы говорил об этом с Гэта-роком или с кем-то еще.

— Ответ был таким: «Когда тебя не выбирают, а ты не можешь этого изменить». Так ведь, кажется?

— Ага, именно так, — припомнив, кивнул я.

— У меня аж слезы навернулись. Потому что я подумала, что это правда. Может, это и не вопрос для викторины, но это прекрасные слова. Поэтому мне кажется, — осторожно продолжила она, — что для Яма-сана должно найтись что-то другое, что ему больше подходит.

Не зная, что ответить, я пробормотал:

— Спасибо.

Но Юмэ все продолжала говорить, будто не обращая внимания на мою растерянность:

— Вы ведь пытаетесь понравиться множеству людей, пытаетесь делать то, что на самом деле вам совершенно не подходит, то, к чему не лежит душа.

— Возможно. Но телевидение и радио — это ведь средства вещания на большую аудиторию. Волей-неволей начинаешь думать об этой самой большой аудитории даже в гостиной собственного дома.

— А где находится эта «большая аудитория»?

— Ну… просто…

Перед глазами возникли головы людей, заполнившие вокзал Синдзюку. Это, без сомнения, и была та самая «большая аудитория».

— Действительно ли она есть, эта «большая аудитория», существование которой под вопросом? Вы пытаетесь говорить с ней и в итоге не говорите ничего. Не поэтому ли вы всегда так измотаны?

— Э-э-э… — я даже не сразу нашелся с ответом.

— Простите. Я, вероятно, позволила себе много лишнего, — Юмэ опустила голову.

— Н-нет, все в порядке. Спасибо. Наверное, ты права.

И пускай мой ответ был именно таким, я почувствовал, словно с ночного неба свалилась дыра и я проваливаюсь в нее. Я попытался сказать что-то еще, приоткрыл рот, но ни одно подходящее слово так и не приходило на ум.

— А я думала… Яма-сану стоит стать поэтом.

— Поэтом? — аж переспросил я, не поверив своим ушам.

— Иногда твои слова вдруг вспыхивают, как пожар. Слова, которые доходят до кого-то одного.

— До одного?

— До меня…

Мне стало ее бесконечно жаль. Я отчетливо ощутил это чувство по отношению к Юмэ.

Я сдавленно метался, не зная, стоит ли мне встать со стула. Если бы я мягко приблизился к Юмэ, обнял ее за плечи, если бы наши взгляды встретились, то, казалось, само собой начало бы отсчитываться новое время. Но, возможно, это была лишь моя иллюзия. Ведь то, что так искренне говорила Юмэ, касалось моего образа жизни и моего восприятия этого мира.

Поднялась именно Юмэ. Она оторвала руки от кошек и сдвинула в сторону оконное стекло. В комнату ворвался холодный зимний ветер. Пьяные крики и музыка из баров донеслись четкими, ясными звуками, коснувшись кожи. В унисон им отозвались кошки.

— Я иногда пишу стихи.

— Стихи? Поэмы? — голос мой прозвучал слишком удивленно.

— Да. Это, конечно, немного стыдно… но можно я вам прочту?

— Да, конечно.

Я сказал это, а сам вновь ощутил, что передо мной совершенно неожиданный поворот. В моей голове жила только Юмэ-художница, рисующая котов, поэтому слово «стихи» не сразу нашло свое место в ее портрете, нарисованном моим воображением.

Тем временем Юмэ достала из тряпичной сумки, стоявшей на полу, потрепанный блокнот и принялась перелистывать страницы.

— Думаю, это подойдет.

Держа блокнот наготове, она слегка улыбнулась. Затем медленно указала на сидевшего рядом Коко:

— Коко.

Словно понимая, тот поднял хвост и слабо мяукнул:

— Мя-а-а-а.

— Сейчас я прочту тебе свое стихотворение.

Я смотрел на ее губы. Из-за ветра выбившиеся из хвостика пряди касались щек, чуть подрагивали — так близко, что казалось, стоит протянуть руку, и я коснусь их.

Закончив читать, Юмэ закрыла блокнот. Слова в ее устах все еще звучали немного по-детски, но их подбор вызывал странное, почти болезненно приятное чувство. Я упустил момент для аплодисментов и просто беспомощно сложил ладони перед грудью.

— Я уже читала это для Коко. Но сегодня впервые… дала послушать человеку.

— Вот как…

Меня охватило ощущение, совсем непохожее на то свежее удивление, которое я испытал, впервые увидев кошачье генеалогическое древо. Это ощущение проникало прямо в грудь, смущало и одновременно радовало. И сильнее всего его порождало именно то, что из этого полумрака, где находились Юмэ и Коко, проглядывал совершенно новый мир.

— Юмэ-тян, спасибо.

— Пожалуйста, — смущенно ответила она.

— Не знаю, как выразиться… Это было прекрасно. Словно неведомый мир внезапно возник перед моими глазами. Спасибо.

Она смущенно улыбнулась и слегка склонила голову набок:

— А вы никогда не писали стихов?

— Ну… не знаю даже…

В детстве — да, бывало. Ночью, когда родители засыпали, я писал с какой-то взрывной силой. И в средней школе тоже заполнял тетради словами как попало. Но были ли мои опыты тем, что можно назвать стихами, я не знал.

— На самом деле писали же, правда? — не услышав моего ответа, уточнила Юмэ.

Должно быть, я посмотрел на нее с недоуменным видом. Юмэ медленно расплылась в улыбке.

— Если хотите, мы можем написать вместе.

— Что? Я и ты?

— Ну конечно. Ведь Яма-сан, мне кажется, не из тех, кто пишет для толпы, а из тех, кто рождает слова, способные тронуть сердце кого-то одного, кто может их услышать.

— Не может быть… чтобы я — и стихи?

«Звучит не так уж плохо. Даже если ничего не выйдет, то ничего страшного не случится», — подумал я про себя, решив, что должен хотя бы озвучить свою изначальную цель.

— Вообще-то… вообще-то я… — мне трудно было подобрать нужные слова. — Я очень сильно хотел попробовать написать дораму, где появилось бы генеалогическое древо кошачьих, нарисованное тобой. Поэтому и решил узнать, почему ты его нарисовала. У меня было такое предчувствие, что это станет чем-то очень важным и для меня. Но сегодня, выслушав тебя… — Я замолчал, снова не зная, как лучше выразить свои мысли. — Я понял, что если писать дораму, то для достойного сценария нужно рассказать и о приюте, где ты выросла, и о времени, проведенном здесь, в этом заброшенном месте, с кошками.

— Да, я понимаю, — кивнула Юмэ.

— Но я пообещал никому не рассказывать о том, что увидел и услышал. Выходит, писать не о чем. То есть сейчас я… в полнейшей растерянности. Не то чтобы мне было плохо, — тут же попытался оправдаться я, — скорее даже наоборот.

— Можно. Если для Яма-сана это станет делом, которое будет его вдохновлять, можете писать.

Юмэ убрала блокнот со стихами обратно в тканевую сумку. Ее движения были такими неспешными, похожими больше на ритуальные, словно она прятала частицу собственной души. Затем она достала длинную узкую коробочку, перевязанную красной ленточкой.

— Вот, Яма-сан, примите. Это рождественский подарок.

— Ты серьезно? — удивленно спросил я, переводя взгляд с подарка на Юмэ и обратно.

— Ничего особенного, просто знак внимания.

Приняв из ее рук коробочку, я осторожно снял ленту и оберточную бумагу, наслаждаясь этим тихим, почти интимным моментом ожидания. Внутри оказалась изящная ручка глубокого, насыщенного синего цвета.

— Это ведь перьевая ручка! И такого красивого цвета…

— Рядом есть маленькая мастерская. Я тоже пользуюсь их ручками, когда переписываю начисто свои стихи.

— Спасибо, Юмэ-тян. Ты ведь так потратилась…

— Она не такая уж дорогая, — отмахнулась Юмэ, улыбнувшись.

— Кажется, я впервые в жизни буду пользоваться перьевой ручкой.

Я аккуратно достал ее из упаковки и зажал пальцами, ощущая непривычную тяжесть и вместе с тем обещание вдохновения и новых слов.

— У меня много правок, — признался я, продолжая рассматривать подарок. — Поэтому сценарии для эфиров я обычно пишу карандашом. А вопросы для викторин — и вовсе линером[57]. Думаю, мало кто пользуется для написания сценариев перьевыми ручками.

— Можете писать дораму, а можете писать стихи. Пожалуйста, пишите этой ручкой много-много слов, которые вам нравятся.

— Уверен, так и будет, — улыбнулся я. — Спасибо тебе огромное.

В этот миг я понял, что более подходящего момента просто не будет. Нужно было всего лишь мягко привлечь ее к себе, обнять за плечи. Всего лишь встретиться взглядами, словно спрашивая разрешения.

— Ладно, Яма-сан, давайте пойдем.

— А?.. — растерялся я. — Уже?

— Да, а то нам ведь нужно торопиться на станцию. Не хотелось бы упустить последний поезд.

Я подумал, что упустить его было бы даже совсем неплохо. Наоборот — ночь, проведенная здесь, среди кошек и рядом с Юмэ, казалась почти подарком судьбы. Но она уже наклонилась, чтобы погладить пушистых обитателей приюта, и атмосфера как-то переменилась: напряжение растворилось, уступив место спокойствию. В комнате стало тихо, слышались только мягкое урчание, шелест ее ладоней по теплой шерсти и легкое поскрипывание старого пола.

Я глубоко вздохнул, словно желал впитать это мгновение, и усилием воли подавил нахлынувшее чувство, боясь разрушить его неподходящими словами. Затем медленно достал корм из рюкзака и сумки, словно тоже совершал какой-то особый ритуал, и расставил его по полкам кладовки. Простое движение рук показалось неожиданно значимым, будто помогало фиксировать в памяти все, что происходило здесь и сейчас.