Коты Синдзюку

Глава 9

Для создателей теле- и радиопрограмм не существует длительных новогодних каникул. Наоборот, это время превращается в непрерывную череду спецвыпусков: пока весь мир веселится, они — сценаристы, операторы, режиссеры и продюсеры — работают без сна и отдыха.

Я прекрасно помнил о задании Нагасавы-сана, которое висело надо мной дамокловым мечом, однако мысли о Юмэ все равно не покидали мою голову. Я составлял вопросы не с расплывчатой формулировкой «для массовой аудитории», а с ощущением, будто шепчу задачи одной-единственной девушке за стойкой бара. Иначе, боюсь, я бы не сумел придумать такое количество вопросов в столь сжатые сроки. Концентрация на работе родилась не столько благодаря дотошному чувству долга перед наставником, сколько из-за чувства, которое было довольно сложно определить, однако оно все отчетливее формировалось в груди теплым, нежным облаком.

Хозяйка квартиры быстро меня раскусила, чем немало удивила.

— А-а… — улыбнулась она, когда я принес арендную плату.

— Что такое? — не понял я, удивленно хлопнув глазами.

— У тебя точно случилось что-то хорошее, я права?

Я пожал плечами, ничего не понимая:

— Да что вы! Какое уж там хорошее… конец года, суматоха страшная.

Но хозяйка квартиры, будто сошедшая со страниц исторической книги об эпохе Эдо, покачала головой:

— Яма-тян, у тебя на лице все написано.

А потом, лукаво улыбнувшись, добавила:

— Ты встретил кого-то хорошего, я ведь права?

— Нет-нет-нет! — замахал я руками, отгораживаясь от ее испытующего взгляда. Бормоча себе под нос «нет-нет-нет» раз сто, я сбежал в комнату и изо всех сил постарался удержать щеки, готовые расплыться в улыбке.

К Новому году я так и не успел закончить свое невыполнимое задание. Однако работа над вопросами стала для меня несколько иной — не обязанностью, а добровольным, почти радостным трудом. Я старался выжать из себя все, чтобы вопросы получились по-настоящему интересными. Свой пятисотый вопрос я закончил вечером на пятый день после праздника. От усталости мне чудилось, будто письменный стол прогибается под моей рукой.

— Видишь, можешь ведь, когда стараешься и хочешь, — пробормотал я себе и, не снимая джинсы и свитер, завалился под одеяло рядом со столом, утонувшим в листках с вопросами.

Поздно ночью раздался звонок. У меня едва получилось в темноте нащупать трубку, и первым делом я услышал:

— С Новым годом вас!

Это был тот самый немного нечеткий, воздушный голос, который я так ждал.

— С Новым годом, — выдохнул я в ответ и виновато извинился, что не появлялся в баре уже больше десяти дней. Подумать только, уже даже Новый год прошел! Считай, целый год меня там не было! — Меня так долго не было…

— Да ничего страшного, — сказала Юмэ, и в голосе ее зазвенела легкая улыбка. — Совсем не переживайте из-за этого.

А потом тон ее вдруг стал официальным:

— Мне бы хотелось увидеться и кое о чем поговорить, если это, конечно, возможно.

В словах Юмэ была такая мягкая теплота, что они словно шарф обвили мою шею и вернули меня из бездонной пустоты обратно в этот мир.

— Конечно, Юмэ-тян! Я с радостью увиделся бы с тобой.

— Как насчет завтрашнего вечера, например? Если бы мы могли поговорить в том месте, помните?..

— В том месте? Это… ах, в том самом отеле?

— Да, именно.

Снова оказаться там только вдвоем. Пусть рядом будут крутиться кошки, но мы сможем поговорить без помех, под защитой тишины и полумрака. Перед внутренним взором всплыл потрясающий вид с крыши заброшенного здания, где небо и город сливались в одно целое. К счастью, следующий вечер у меня был свободен.

— Конечно, я смогу.

— Правда? — радостно откликнулась Юмэ. — Как хорошо!

Мне показалось, что в ее голосе не было ни капли фальши. Его оживленный отзвук будто влил в меня немного храбрости. И я наконец решился задать вопрос, который так долго не смел произнести:

— Юмэ-тян, если можно… не могла бы ты дать мне свой номер телефона?

Нельзя сказать, что я не волновался, — сердце колотилось как бешеное, — но я был почти уверен, что она ответит согласием. Однако в трубке повисла тишина. Потом Юмэ тихо сказала:

— Простите, но… не могу.

— Что? — опешил я и не сумел этого скрыть. — Почему? — добавил я почти автоматически. В этот момент я был слишком искренним, чтобы думать о правилах приличия.

— Э-э… Сейчас просто не могу… Извините.

— Понятно…

— Но завтра вы ведь придете, да?

— Да, конечно, я приду.

— Жду с нетерпением. Очень жду… Тогда до завтра?

— Да, до завтра.

Щелчок положенной трубки. Связь оборвалась, и я будто лишился половины себя. Шок оттого, что мне не дали номер, был так велик, что половина моего тела снова погрузилась в пустоту.

— Что… почему? — пробормотал я, и в голове тут же разрослась острая, колющая боль.

«Все-таки у нее кто-то есть…»

Я уставился в темный потолок и попытался представить комнату Юмэ в Икэбукуро. Если бы она жила с подругой, то, наверное, дала бы мне свой номер. Значит, она не может дать мне номер, потому что рядом есть кто-то особенный, тот, кто не должен знать, что Юмэ звонят всякие другие парни.

И тут же в памяти всплыло имя: красивый кот Сёта, которого она так долго ищет. Возможно, Сёта-человек находится рядом с ней и именно он и есть причина ее молчания.

Еще недавно я чувствовал себя так, будто проснулся, укутанный во что-то теплое, а теперь это тепло безвозвратно исчезло, и я прижался к ледяному оконному стеклу. Натянув одеяло повыше на голову, я закрыл глаза и съежился, словно хотел удержать теплую волну, в которой тонул недавно. А еще я пытался удержать в памяти ее слова: «Жду с нетерпением».

На следующий день, написав несколько хороших стихов о кошках, больше похожих на шепот гадалки, я отправился в бар. Юмэ встретила меня привычной легкой улыбкой и указала на свободное место у стойки.

— Яма-тян, с Новым годом! — крикнул мне Сиспа Нито, сидевший напротив гриля. Рядом были Гэта-рок и Наташа-сан, которые ограничились лишь молчаливым приветственным жестом.

Место, на которое указала Юмэ, оказалось рядом с Режиссером и усами-Фудзи. Они разговаривали с серьезными лицами, и я сразу подумал, что лучше мне туда не садиться. Потому я выбрал самое дальнее место — прямо перед кассой, откуда открывался прекрасный вид на кошачье генеалогическое древо, приклеенное на холодильнике.

— «Чэккэрс», однако, распались, — произнес Исао-сан, сидевший рядом. Его пальцы заметно дрожали — похоже, он пил с самого утра.

— А? — я обернулся. — Да, похоже на то, — добавил я согласно.

— А «Кохаку»[67] смотрел?

— Нет, у меня была работа на другом канале.

Исао-сан поднял передо мной дрожащий указательный палец — это был жест, в котором угадывалось нечто от древнего наставления: «Слушай внимательно».

— Яма-тян, ты вечно занят. Занят — это иероглиф, где «сердце» теряется[68]. Вечная занятость не повод для гордости.

«Понимаю», — подумал я, но решил не оправдываться и заказал у Юмэ ассорти из якитори и «Хоппи».

— Югославия тоже развалилась. Развалилась — и началась война.

Сравнивать «Чэккэрс» и Югославию было странно, почти нелепо, но я все-таки кивнул:

— Да, верно подмечено.

— Кто бы мог подумать, что Сараево станет таким, как во время Олимпиады?

— И правда. Никто ведь не знает, что может случиться завтра. Это единственная истина в мире. Поэтому лучше, я думаю, жить дружно. Особенно с теми, с кем ты соседствуешь.

Мысленно я поморщился от того, с какой натяжкой мне пришлось это произносить, чтобы казаться нормальным тем, кому эта беседа и правда интересна. Но, взяв из рук Юмэ бокал «Хоппи», я все же чокнулся с Исао-саном.

Тот продолжал нести свою бесконечную околесицу — от гражданской войны в Камбодже до закрытия передачи Quiz Derby[69]. В центре стойки, как я и ожидал, Режиссер и усы-Фудзи устроили настоящий спектакль — спорили о роли Сил самообороны Японии[70] в миротворческих операциях ООН, и оба, раскрасневшись, вскочили с мест. К счастью, вовремя подошедший Ра-сан свистнул в свисток, разрядив обстановку, и в баре снова воцарилась привычная атмосфера уюта и тепла.

В тот вечер никто из посетителей не предложил сыграть в «Угадай кота». Я слушал бессвязные речи Исао-сана, изредка поглядывая в сторону окна. Там, словно по вызову, появлялись три кошки: Ёсиро, Анего и Поп. Мне уже не нужно было сверяться с кошачьим генеалогическим древом, чтобы узнавать котов: я делал это без подсказок, сам. О Попе я недавно написал стихотворение. Сегодня же, представляя шепот Мамэтаро и Руко, я долго подбирал нужные слова. Руко я никогда не видел, но, судя по рисунку Юмэ, она казалась кошкой, которая непременно должна сулить удачу, почти как маленький талисман из усов и шерсти.

Около десяти вечера я попросил счет. Юмэ привычно встала у кассы и, не меняя мягкого выражения лица, подсчитала: одно ассорти якитори, одна порция жареного перца, четыре «Хоппи». Когда я расплачивался, наши взгляды встретились. Я едва заметно шевельнул губами, подавая сигнал: «Потом». Юмэ чуть заметно кивнула и вернулась к грилю.

Я ждал у железного забора, обнимающего руины, когда появились господин Гранат и его спутник — оба в броских, блестящих нарядах, слишком легких для зимнего ветра. Они шли, демонстративно не обращая внимания на погоду.

— Вам не холодно? — спросил я.

Господин Гранат с нарочитой развязностью ответил:

— Внутри все горит, поэтому не холодно!

А его спутник, шутливо подмигнув, добавил:

— Огонь внутри не дает замерзнуть!

Я ждал ровно столько, сколько нужно было, чтобы не заскучать, когда пришла Юмэ. На ней снова была косуха.

— Простите, что заставила ждать.

— Все в порядке. Я встретил господина Граната, — улыбнулся я, окинув Юмэ теплым взглядом.

Мы пошли вдоль забора, затем вошли на территорию руин через узкий проход, похожий на канаву, и при свете карандашного фонарика Юмэ пробрались внутрь. Поднялись по лестнице и направились в комнату на четвертом этаже.

Еще до того, как Юмэ открыла дверь, послышался целый гомон голосов! Коты нас явно ждали. В свете фонарика их глаза сияли, словно топазы, аквамарины, раскаленные медные проволоки или болотные огоньки. Каждый мерцал особым светом.

Юмэ зажгла лампу, выключила фонарик. Она достала из кладовки миски и расставила их между котами. Я запустил руку в пакет с кормом и стал раскладывать его по мискам. Здесь были Мамэтаро и Ёсиро, рыжий Дайдзиро сновал у моих ног. Тото и Коко, прижавшись головами, принялись есть только что полученный корм. В свете комнаты показалась и беременная Муку: словно волоча за собой свой большой живот, она приблизилась к миске, то и дело бросая на меня настороженные взгляды.

Убедившись, что все кошки накормлены, Юмэ снова расставила стулья у окна. Внизу простирался Млечный Путь, подсвеченный огнями Золотой улицы, и ночной пейзаж Синдзюку снова поражал своей красотой.

— Извините, что побеспокоила вас…

— Что ты, я ведь сам хотел прийти. Рад, что ты позвала меня.

— Правда? — Юмэ слегка улыбнулась. — Тогда я тоже рада.

И хотя она сказала это, сегодня на ее лице не было той светлой улыбки, которую я запомнил в турецком ресторане. Дело было не в полумраке, а в том, что тень, прежде окружавшая ее, теперь словно сгустилась.

— Так о… о чем ты хотела поговорить?

— Я хотела… кхм… об этом месте.

Тото и Коко, наевшись, подошли поближе и потерлись о наши ноги. Мы протянули руки, и они, мурлыча, прижались к нам.

— Говорят, — продолжила она, — что скоро начнется снос этого отеля.

— Что? Ты хотела поговорить со мной именно об этом?

Видимо, для Юмэ эта новость была очень серьезной, поэтому я, поддерживая ее, тяжело вздохнул. Она пристально посмотрела на меня левым глазом.

— Что же делать?..

— Да, я понимаю, что это печальная новость, но… — После паузы я сказал прямо: — Ничего не поделаешь ведь, правда?

— Верно. Ничего не поделаешь.

— Строительные работы не остановить.

— Но если этого места не станет, кто-то просто не выживет… — в голосе Юмэ слышалась паника.

— Например?

— Дети Муку. Те, что скоро родятся.

— Хм… — Я окинул кошку задумчивым взглядом.

— И еще Бати. Она уже довольна старая…

Подперев щеку рукой, Юмэ продолжила:

— Как же быть?

Я скрестил руки и задал мучивший меня вопрос:

— Но… Юмэ-тян, кто рассказал тебе о сносе? Те трое в костюмах, что приходили раньше?

— Нет…

Кошки хором потребовали добавки. Юмэ, не ответив, поднялась и пошла за кормом.

Она ведь так и не дала мне свой номер… Эта мысль снова больно кольнула сердце. Я молча помог ей раздать корм, обдумывая, что сказать дальше. Вернувшись к окну, я какое-то время смотрел на городские огни, а потом произнес:

— Есть вещи, которые мы не можем изменить, Юмэ-тян.

— Да, я понимаю, — коротко выдохнула она.

— Мои глаза видят иначе. Из-за этого общество закрыло передо мной большинство дверей. Это тоже было чем-то, что я не мог изменить.

— Верно. Как и то, что меня бросили родители.

Мне показалось, что черный дым поднялся вдоль ее позвоночника. В опыте Юмэ было слишком многое, что отделяло нас друг от друга. Я тут же пожалел о сказанном, но, словно пытаясь утешить меня, Юмэ бодро заговорила:

— Наверное, поэтому я и начала писать стихи.

Я не сразу смог ответить, но кивнул:

— Да. Наверняка, это так.

И вспомнив, тут же добавил:

— Знаешь, когда ты читаешь свои стихи, мне снятся сны.

— Что? Вы не шутите?

— Недавно ты читала мне о Коко. В ту ночь мне приснилось, что я им стал. Его глазами видел одуванчик, бабочку, падающую звезду.

— Правда? — тут же загорелись ее глаза. Юмэ выпрямилась, сложила ладони перед собой.

— Правда, — кивнул я уверенно. — Вот поэтому, наверное, ты и Юмэ-тян[71].

— Я так рада! — заулыбалась она еще ярче.

Повторяя имя Коко, я, должно быть, заставил кота подумать, что зову его. Он подошел, потерся о Юмэ и сел рядом, глядя на меня глазами, полными ночного света.

— Коко, однажды мне приснилось, что я стал тобой, — сообщил я коту.

Я погладил его, и в ответ раздалось тихое «мяу».

— Можно я сегодня тоже почитаю? — спросила Юмэ тихо.

— Конечно. Я очень ждал этого, но…

— Но?

— Я тоже кое-что написал. Сам. Той ручкой, что ты мне подарила. Может, будем читать по очереди?

— Ох… — Юмэ на миг даже перестала дышать от волнения. — Вы написали ею стихи?

— Да. И пишет она просто превосходно.

Юмэ сложила ладони и приложила их ко лбу. На ее лицо вернулась мягкость. Мы достали блокноты. Кошки, решив, что сейчас будет новая порция еды, снова запели хором, но Юмэ с блокнотом в руках встала у окна.

— Будешь читать стоя?

— Раз уж мы будем читать по очереди, то давайте так.

— Хорошо, — согласился я. — Но это требует определенной смелости.

Юмэ в свете ночного Синдзюку казалась совсем другой, чем тогда, у гриля в баре. Этот новый образ невольно заставил меня вспомнить Жанну д’Арк, которую я никогда не видел. Пусть их имена не сохранились в летописях, в каждой стране были женщины, поднявшиеся во время смут и революций. И хотя это лишь мои фантазии, в облике Юмэ с блокнотом ощущалось то благородство, которое непременно должно было окружать их тоже.

Стоящая на фоне ночного Синдзюку Юмэ, вокруг ног которой вьются кошки. Юмэ, сменившая выражение лица на «я начну». Она еще не произнесла ни слова, а я уже пьянел — не от вина, а от чего-то иного.

— Первое стихотворение сегодня будет о Ёсиро.

— Ёсиро, — позвал я кота. — Это стихотворение о тебе. Слушай внимательно.

Ёсиро, умывавшийся поодаль, тихо мяукнул и поднял глаза.

Закончив читать, Юмэ сложила ладони, словно извиняясь, и слабо улыбнулась — и в этой робкой улыбке было что-то неотразимое. Я поймал себя на том, что зааплодировал чуть запоздало.

— Не надо аплодисментов… — Юмэ смущенно замахала руками. — И давайте без критики, хорошо? Мне станет тяжело.

— А, я полностью согласен. В общем, обращайся со мной как с новичком, помягче.

— Тогда ваша очередь, Яма-тян.

С тихим стоном я поднялся и встал у окна.

— Итак, прочитаю стихотворение о другом рыжем коте — Мамэтаро.

— А, о Мамэ-тян! Это стихи о тебе, слушай внимательно, — попросила его шутливо Юмэ.

Она решительно притянула к себе сидевшего рядом Мамэтаро. Рыжий усатый философ устроился у нее на коленях, словно знал, что сейчас речь пойдет именно о нем. Привычное выражение его мордочки не менялось: из уголка рта торчал косо высунутый язык, словно он сам собирался высмеять каждое произнесенное мною слово.

И хотя Юмэ сама предложила не аплодировать, но, едва я закончил, она похлопала мне и протяжно произнесла:

— Хе-е-ей, вы как будто видите течение судьбы!

Я, почесывая голову, с горькой улыбкой ответил:

— Ну… да, возможно, такое и правда есть. Не знаю… почему-то, когда пытаешься писать что-то вроде стихов, кажется, будто коты о чем-то шепчут. Если записывать это как есть, получается не столько поэзия, сколько что-то вроде гадания.

— Но, возможно, это и есть твоя индивидуальность, Яма-тян…

— Кто знает…

Юмэ позвала:

— Мамэтаро…

Как бы обнимая его голову, она погладила кота и спустила с колен на пол. Мамэтаро один раз мяукнул высоким голосом:

— Мя-а-а-у!

Затем свернулся клубком рядом с Коко.

Я не сразу заметил, что черные кошки Бати и Поп, а также Анего вошли в комнату. Юмэ снова подошла к кладовке, достала пакет с кормом и на этот раз стала класть его не в миски, а на ладонь, предлагая тем, кто еще не ел.

Я сидел на стуле и смотрел на эту сцену. Мне захотелось сейчас же встать и обнять Юмэ сзади. Но, с трудом сдерживаясь, я перевел взгляд за окно. На небе висела луна. Ее не было видно еще мгновение назад, но теперь она плыла, излучая бледно-голубой свет. Из-за того, что луна склонилась к западу, ее стало видно с того места, где мы находились.

— Юмэ-тян, луна видна.

— А? И правда…

Луна идеально подходила к ночному пейзажу Синдзюку и к окну этого заброшенного здания. Мне вдруг пришло в голову: хотя лунный свет льется на всех, по-настоящему он достигает далеко не каждого сердца. И мы с Юмэ пытаемся донести его как слова-посредники не для многих, а для одного-единственного человека, что сейчас рядом.

— Теперь моя очередь, — сказала Юмэ, перелистывая блокнот. — Можно про кота, с которым уже не встретиться?

— Да, конечно, я хочу послушать. Про какого?

— Про Стинга.

В моей голове возникло лицо британского рок-певца. Неужели имя взяли прямо с него?

— Тогда я начну, — прочистив горло, сказала Юмэ.

Снова эти звукоподражания. Юмэ начинала тихо, почти шепотом, монотонно. Но на «ни, ни, ни» голос ее поймал ритм, а к концу стихотворения в нем зазвучало пламя. Казалось, призрак кота Стинга, исчезнувшего без следа, снова пронесся мимо — прозрачный, стремительный, золотоглазый. Юмэ читала так, словно видела его прямо сейчас.

Я тихо захлопал, но тут же, почти неосознанно, сказал:

— Такое чувство, будто призрак Стинга здесь. Всюду, вокруг.

Юмэ слегка склонила голову.

— Ты давно с ним не виделась?

— Да. Но со Стингом… всегда кажется, будто он может появиться в любую секунду, и это будет абсолютно естественно.

— Я бы хотел встретиться с ним. И с Эри… И с другими котами тоже, с теми, кого еще не видел.

Юмэ отвела взгляд. В комнате повисла тишина, полная невысказанных слов. Я ощутил, как во мне рождается вопрос — чужой, рискованный, но неотвратимый.

— Скажи, Юмэ-тян… как давно ты работаешь в этом баре?

Она слегка вздрогнула, губы приоткрылись, но слова так и не вышли. С ее губ сорвался только тихий вздох.

— Я… — только и смогла произнести она, опустив глаза в блокнот.

— Знаешь… Стинг загадочный. Но и ты, Юмэ-тян, тоже очень мистическая.

Внутри меня словно раздался строгий голос: остановись, не иди дальше. Но я не смог себя остановить. Я был охвачен тем самым «отсветом, отсветом» из ее стихотворения.

— Прости, Юмэ-тян…

— Ничего страшного, — тихо отозвалась она.

— Знаешь, то, что мы можем читать друг другу стихи, — это большое счастье. Но… — я запнулся. — Ты ведь не дала мне свой номер. Я хочу быть честным с тобой, поэтому скажу прямо: меня это потрясло.

— Да… я понимаю. И помню, что не дала свой номер.

— Могу я спросить кое о чем?

Юмэ не ответила. Она стояла у окна, прижимая блокнот к груди, словно щит. Лунный свет стекал по ее лицу, делая его бледным и неприступным. И все же я решился:

— У тебя есть любимый человек?

Она замерла. Мгновение, как показалось мне, длилось целую вечность. Потом, не поднимая головы, Юмэ едва заметно кивнула.

— И это… человек по имени Сёта?

— Да.

Тьма упала на меня тяжелой гирей. Все оказалось именно так, как я боялся. Сковавшее оцепенение лишило меня дыхания.

— Но теперь это уже неважно, — тихо сказала Юмэ. — Я не знаю, куда он исчез.

— Этот… человек по имени Сёта? Он тоже исчез?

— Люди ведь тоже пропадают. И коты.

— Да, понимаю… — кивнул я как-то не очень уверенно.

В голове роились вопросы, но сил задавать их больше не было. Раз у Юмэ есть любимый, мне нельзя шагать дальше. И я уже готов был уйти, как вдруг она продолжила:

— Я жалею, что не дала свой номер. Просто… у меня есть одно обстоятельство.

— Ты… замужем? — решил я сразу уточнить худшее.

— Нет, — резко покачала головой она. — Я…

Слова оборвались. Она подняла взгляд. Левый глаз — ее привычный, открытый. Но и правый сиял, отражая огни ночного Синдзюку. Оба глаза дрожали, словно два светящихся челнока, наполненные влагой.

Я встал. Ее взгляд метался между моими глазами и грудью. Я сделал шаг — и она отвернулась. Но на следующем шаге снова встретила мой взгляд. Не став медлить, я обвел рукой ее спину и осторожно притянул к себе. Блокнот выскользнул из ее рук и упал на пол. Я обнял ее обеими руками.

— Я… — прошептала Юмэ.

Но я закрыл ее губы своими. Ее руки тоже обняли меня, и я прижал ее тело к себе сильнее. Она выдохнула, ее тело изогнулось, поддавшись моим жару и настойчивости.

— Юмэ-тян… — шепотом позвал я и снова, и снова коснулся ее губ.

Лунный свет, бледный, как после долгого пути, мягко окутывал нас, а кошки окружили молча, не запевая своего хора, а лишь глядя, словно свидетели.

— Юмэ-тян…

— Да? — спросила она тихо, голос ее слегка дрожал.

— Давай создадим книгу стихов. Вместе.

Я говорил это, почти не отрываясь от ее губ. Юмэ выдохнула — звук, похожий на тихую муку и сладкое забвение, — и прошептала:

— Да, давай…

— Стихи о котах, что скажешь?

— Прекрасная идея. Чтобы осталось свидетельство: они были здесь, даже когда этого места уже не будет.

— И мы можем опубликовать ее… — дополнил я свое предложение, помолчав.

— Не думаю, что это хорошая идея. Пускай эта книга будет только для нас.

— Хорошо, как скажешь. Как бы ты хотела ее назвать?

— «Коты Синдзюку»… так бы я хотела.

Я снова прижал ее к себе, крепко, почти до боли. Мы целовались в лунном свете, и мне чудилось, будто это пространство оторвалось от города и стало настоящим отдельным миром. Миром, где мы стояли вдвоем, окруженные кошками. Все вокруг показалось зыбучими песками. Не только руины — даже небоскребы однажды рухнут и обратятся в прах. Синдзюку — река песка, утекающая вместе со временем.

И все же, подумал я, мы, что сейчас обнимаем друг друга и складываем стихи среди котов, пытаемся оставить нечто, что не уйдет с этой рекой. Нечто, что останется, как след на воде, не просто отсветом.