Коварный

Глава 4

Я уже сбилась со счета, на скольких благотворительных балах, гала-ужинах и приемах мне пришлось побывать с тех пор, как вернулась домой.

Отец указывает меня в качестве своей спутницы на каждом мероприятии, куда его приглашают, а приглашают его часто.

Организаторы знают, что у него есть деньги, он любит ими хвастаться и блистать, так что всем это выгодно.

Хотя предпочла бы сделать что угодно, лишь бы не идти туда, отец знает, какая я сочувствующая. И пусть сам он эту черту во мне не одобряет, он прекрасно понимает, что я не откажусь от возможности помочь тем, кто нуждается в помощи.

Только вот для него в этих вечерах нет ни капли альтруизма. Он просто хочет крутиться среди элиты, подбирать себе союзников и затягивать их на темную сторону.

Сегодняшний благотворительный вечер проходит на Лонг-Айленде — месте, где я не была с тех самых пор, как умерла мама.

Когда машина, которую отец прислал за мной (без сомнений, чтобы я не сорвалась и не отказалась в последний момент), привозит на место, меня встречает вспышка камер. Не сомневаюсь, мое лицо завтра окажется на страницах Page Six — аккурат в центре сплетен о «золотой молодежи».

Этот статус «светской львицы» мне ни к чему.

Я его не хочу. И не ценю.

Я известна за то, что… ничего не сделала. Как и многие в этом мире. И это отвратительно.

Я бы предпочла прославиться за то, что спасла чью-то жизнь. Или вылечила рак. А не за то, что мой отец человек, который незаконно держит этот город в кулаке.

Это не повод для гордости.

Мой отец, разумеется, настаивает на том, чтобы я вела соцсети. Он даже нанимает людей, которые публикуют посты от моего имени и утверждает, что это «поддерживает мой статус».

Возможно, так оно и есть. Только вот ни одно фото в моем Instagram или Facebook не отражает реальности.

Для тех, кто смотрит со стороны, я кажусь богатой и избалованной. Всегда в модных нарядах, на самых закрытых вечеринках с печально известными звездами, ужинаю в дорогих ресторанах и наслаждаюсь роскошью, просто потому что могу. Потому что от меня этого ждут.

Но настоящая я совсем не такая. Образ, который демонстрирую в соцсетях, ощущается чужим, будто это не я вовсе. Будто это кто-то другой, и я сама ее не узнаю.

Считается, что я должна получать удовольствие от вечеров вроде этого. Но все, чего хочу на самом деле — остаться дома в пижаме, есть мороженое с шоколадной крошкой и смотреть Анатомию страсти.

Улыбка на моем лице начинает таять, когда увлекаюсь своими мыслями, и поспешно прячу лицо за руками, вежливо говоря фотографам, что хочу пройти внутрь.

Вспышки гаснут, и я направляюсь к парадной двери роскошного особняка на Лонг-Айленде.

Встречающий проверяет мое имя в длинном списке на планшете и, кивнув, впускает внутрь.

Фойе полнится шумом и движением, гости сдают пальто, встречают знакомых, обмениваются приветствиями. Я терпеть не могу толпу. Всегда не могла терпеть. Отец знает об этом, но игнорирует. Или забыл. Или просто не считает это важным.

Иногда моя социальная тревожность накрывает с головой, но сегодня я не могу позволить себе сорваться. Я пообещала вести себя идеально. А отец пообещал, что это последняя вечеринка в этом году.

Проталкиваясь сквозь толпу, ухожу в ближайший коридор, чтобы немного прийти в себя. Я сжимаю медальон под шелковистой тканью платья, делаю несколько глубоких вдохов и сразу чувствую, как становится легче.

Ожерелье, которое Арло подарил мне много лет назад, стало для меня чем-то вроде талисмана. Оно удерживает меня на плаву, когда все внутри начинает захлестывать.

Разворачиваясь, бросаю взгляд в высокое зеркало на стене. Мое вечернее платье от Versace глубокого фиолетового оттенка смотрится в отражении просто потрясающе. Оно без бретелей, с аккуратным, сдержанным вырезом, но самая эффектная деталь — это длинный разрез, поднимающийся чуть выше середины бедра.

Я наняла визажиста и парикмахера, и они решили сделать смоки-айс, подчеркивающий мои темно-синие глаза, и собрали волосы в элегантный пучок, оставив несколько свободных прядей, мягко обрамляющих лицо.

Убедившись, что приступ паники удалось предотвратить, выхожу из коридора и пробираюсь сквозь толпу в главный бальный зал.

Виктория Чикконе

Пространство поражает размахом: сотни круглых столов, покрытых дорогими скатертями, сервированных хрусталем и тончайшим фарфором. С потолка свисают хрустальные люстры, а по стенам мягко сияют светильники.

В конце зала — небольшая сцена, украшенная огнями, перед ней — открытая площадка. На сцене струнный квартет играет спокойную, фоновую музыку.

Мои каблуки цокают по деревянному полу, пока направляюсь к толпе, собравшейся у распахнутых дверей, ведущих во двор. Это проверенный способ найти отца на таких мероприятиях. Он всегда окружен людьми — телохранителями, льстецами, теми, кто что-то от него хочет. Я просто ищу самую плотную группу и там он, в самом центре.

И в этот раз все точно так же. Мой отец стоит в окружении, смеется, жмет руки и, как всегда, дымит одной из своих фирменных кубинских сигар.

Дым клубами уходит в ночное небо, и в этот момент его взгляд встречается с моим. Он улыбается шире, почти по-настоящему, и машет мне рукой, подзывая к себе.

Толпа расступается, пропуская меня вперед, и отец обнимает меня на мгновение.

— Рад, что ты пришла, Виктория, — шепчет мне на ухо.

Сегодня он в темном, дорогом костюме. От него буквально исходит энергия власти.

— Говоришь так, будто у меня был выбор, папа, — шепчу с кривой усмешкой.

Он отстраняется и ухмыляется.

— Извините, мы на минутку, — говорит он окружающим, после чего обхватывает меня за руку и уводит в сторону, подальше от всех, кто откровенно борется за его внимание.

Мой отец — человек имеющий власть. Я всегда знала, что он связан с мафией, но лишь когда вернулась в город, по-настоящему поняла насколько глубоко.

Он глава итальянской мафии. Управляет половиной города, на него работают тысячи людей, исполняющих каждое его слово.

Когда мы оказываемся вне слышимости остальных, он отпускает мою руку и заглядывает прямо в глаза.

— Я просто хочу для тебя самого лучшего, Виктория. Жаль, что ты не можешь это понять.

То, что я усвоила за эти годы — это то, что понятие «лучшее» у моего отца и у меня находится на противоположных концах вселенной.

Он хочет, чтобы я была идеальной дочерью. Чтобы мог таскать меня на эти приемы, гордиться мной, хвастаться, как будто я его личный трофей. Он выставляет себя заботливым семьянином, окруженным своей «умницей и красавицей», такой же безупречной, как и он сам.

А я…

Я хочу навсегда уехать из Нью-Йорка. Хочу использовать свой диплом по назначению. Перестать жить на деньги отца. Но даже устроиться на работу в этом городе не могу из-за его безжалостной репутации.

Но дело ведь никогда не было в том, чего хочу я. Ни когда была ребенком, ни тем более сейчас.

Отец вернул меня в Нью-Йорк не потому, что скучал. Он вернул меня, чтобы сделать из меня пешку в своей игре под названием «жизнь».

Но несмотря на все, что он сделал, несмотря на то, кем он является, я не могу его возненавидеть. Он — все, что у меня осталось.

Его карие глаза бегло скользят по толпе, и он кивает кому-то вдалеке.

Темные волосы — единственное, что я унаследовала от него. Моя мама была светловолосой, с голубыми глазами и лицом ангела. Отец часто говорил, как сильно я на нее похожа. И думаю, именно поэтому он и отправил меня прочь так рано. Потому что не мог смотреть на меня и выносить мое присутствие. Я слишком напоминала ему женщину, которую он любил и потерял.

— Наслаждайся вечером, — говорит папа, вырывая меня из мыслей. — Здесь много подходящих молодых людей. Может, кто-нибудь тебе понравится, — добавляет, подмигивая.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, когда он уходит, оставляя меня одну. Честно говоря, удивлена, что он до сих пор не устроил мне брак по старым традициям мафии. Наверное, стоит благодарить звезды за то, что хотя бы этого мне удалось избежать.

Мимо проходит официант с подносом, усыпанным бокалами шампанского. Я хватаю один и залпом выпиваю половину. Отец, конечно, настаивает на моем присутствии на этих бессмысленных вечеринках, но он ведь не говорил, что я не могу напиться во время этого.

После третьего бокала чувствую себя чуть более терпимой к толпе и даже готова немного пообщаться. Я замечаю несколько знакомых лиц, обмениваюсь с ними парой вежливых фраз, но быстро двигаюсь дальше.

Никогда не считала себя душой компании, и ненавижу притворяться, будто я такая.

Выросшая под неусыпным надзором отца, у меня в детстве был всего один друг — Арло. И то, только потому, что его семья жила по соседству, а его отец работал на моего.

Когда отец отправил меня прочь, следующие десять лет я видела одни и те же лица девочек из школы. Иногда у нас были совместные вечера с мужской школой, но те мальчики меня не интересовали.

Мое сердце всегда принадлежало Арло. Я оплакивала его каждый день своей жизни. И до сих пор оплакиваю.

Прикладываю ладонь к груди, теплое прикосновение к медальону под тканью платья успокаивает меня.

Я допиваю четвертый бокал, когда ощущаю чье-то присутствие позади. Обернувшись, прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть фигуру, прячущуюся в тени.

Кто-то стоит там, наблюдая. Словно охотник в засаде.

Когда он выходит из тени и встает в поток света, мое сердце сбивается с ритма, пропускает удар, а потом начинает колотиться быстрее, будто пытается вырваться наружу.

Нолан Фаррелл.

Если бы моя жизнь была пьесой Шекспира, где я Джульетта, то моя семья была бы Монтекки, а его Капулетти.

Соперничающие кланы, полные ненависти друг к другу, в вечной борьбе за власть и территорию.

Губы Нолана растягиваются в ухмылке, обнажая пожелтевшие зубы.

— Добрый вечер, девочка, — тянет он с густым ирландским акцентом.

Отец предупредил меня сразу после возвращения в город: держись подальше от Фарреллов. И особенно от Нолана. Тогда я не придала этому значения, пока не встретила его на ближайшем благотворительном приеме.

Этот человек с первой секунды вызвал во мне отвращение и тревогу. Он заставил все мои внутренние тревожные звоночки зазвонить в унисон.

Он не хороший человек. Совсем не хороший.

Нолан начинает обходить меня по кругу, как акула, почуявшая кровь в воде. Его трость негромко стучит по паркету елочкой: клик, клик, клик.

— Выглядишь как настоящее лакомство, — шипит он с кислой ухмылкой.

Внезапно ощущая себя уязвимой, скрещиваю руки на груди, прикрываясь от его взгляда. Нолан всегда отпускает мерзкие комментарии.

— Жаль, что я не могу сказать то же самое, — огрызаюсь, а потом тут же стискиваю зубы.

Шампанское, видимо, ударило мне в голову, раз я позволяю себе язвить боссу ирландской мафии.

Вместо злости Нолан запрокидывает голову и смеется. Громко, хрипло, неприятно. Он перестает ходить по кругу и замирает передо мной, делая шаг ближе, достаточно, чтобы я почувствовала запах его дешевого лосьона и гнилого дыхания.

— Я смотрю, у тебя остренький язычок, девочка, — ухмыляется он. Наклоняется ближе и шепчет: — А я могу придумать массу вещей, для которых этот язычок пригодился бы.

— Нолан, — раздается гулкий голос отца у меня за спиной. Я тут же отступаю, прижимаясь ближе к нему. — Что, старый ирландский ублюдок, вроде тебя, делает возле моей молодой дочери? — рычит папа. — Что бы сказала твоя жена?

— А что она не знает, то ей не навредит, — ухмыляется Нолан, снова заливаясь мерзким смехом.

Отец не смеется. Даже не моргает. Я чувствую, как за спиной приближаются его телохранители, их напряженная тишина словно электризует воздух.

— Я просто хотел сказать твоей дочери, что мой старший сын, Броуди, холост, и ищет жену. Какая была бы красивая свадьба, а? Ирландцы и итальянцы — вместе, — говорит он, будто все это шутка.

— Только через мой труп, — рычит папа, лицо искажается яростью.

— Это можно устроить, — слышу, как бормочет Нолан. И в тот же миг один из охранников папы хватает его за воротник и прижимает к стене. Трость Нолана со стуком падает на пол.

— Эй-эй, не надо представлений, парни, — лениво произносит он, — я просто принес послание вашему боссу, и на этом откланяюсь.

Отец делает жест отпустить. Охранник с явным нежеланием отпускает Нолана. Тот поправляет пиджак, галстук, поднимает с пола трость, выпрямляется, и снова сталкивается взглядом с моим отцом.

— Хотел передать тебе одно: держись подальше от моего младшего, Тига. Мне сказали, что ты шепчешь ему на ухо всякую чушь. Все это — дерьмо, — выплевывает он с обвинением.

Отец фыркает: — А что, если бы он начал работать на меня, Нолан? Это было бы так ужасно?

Нолан скалится.

— Мой пацан не станет работать на итальянцев.

Папа смеется.

— А всего минуту назад ты рассуждал о прекрасной итало-ирландской свадьбе. Выходит, уже передумал?

Нолан указывает на него пальцем: — Просто держись подальше от моего мальчика, и проблем не будет. Ты меня слышал, Чикконе?

— Громко и отчетливо, — отвечает отец, его голос, как сталь.

Когда Нолан растворяется в толпе, я резко поворачиваюсь к отцу, с мрачным выражением на лице.

— Лучше бы ты его не провоцировал, папа. Он опасен, — шепчу с нажимом.

— Не такой уж он и опасный. По крайней мере, не опаснее меня, — говорит отец с самодовольной улыбкой и целует меня в щеку. — Тебе не о чем волноваться, Виктория, — уверяет он, прежде чем уйти, в сопровождении телохранителей

Я только надеюсь, что он прав. Потому что Нолан Фаррелл напоминает мне змею — ядовитую, скрытную и смертельно терпеливую. Такую, что прячется в тени, и ждет идеального момента, чтобы напасть.