Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой

Л. Громковская НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НЕВСКИЙ

«В Вас горит энтузиазм и свет науки. Вам принадлежит будущее» — эти слова В. М. Алексеева, адресованные Николаю Александровичу Невскому в 1917 году, окажутся пророческими. Пройдут годы, и в наши дни известный чешский лингвист Камил Седлачек назовет работы Н. А. Невского по тангутоведению «чрезвычайно ценными», а крупнейший французский синолог Поль Демьевиль сочтет их «вкладом первого порядка в дальневосточную лингвистику»; как о «великом филологе», «великом русском ученом» скажут о Н. А. Невском японец Исихама Дзюнтаро и англичанин Э. Гринстед.

Сегодня Н. А. Невский — первый и пока единственный востоковед, удостоенный за свои труды самой высокой награды Родины — Ленинской премии (посмертно).

Судьба Николая Александровича Невского (1892—1945) сложилась так, что значительную часть — пятнадцать лет! — своей недолгой жизни он провел в Японии. Но выходец из самого сердца России, волжанин, вобравший в себя лучшее, что свойственно русскому национальному характеру, — пытливость ума, великодушие, целеустремленность, доходящую до самозабвения, он, оказавшись в Японии, в иной национальной среде, вошел в нее не чужеродным элементом, а стал органической частицей, не утратив ничего из своего истинно славянского характера.

Путь с берегов северной Волги к культурам и языкам народов Дальнего Востока, жизнь Николая Александровича Невского поражает своей целеустремленностью. В чем истоки этой целеустремленности? Была она предопределена некими природными качествами Невского или, может быть, была подсказана средой, окружением, кругом чтения, событиями тех лет? Вероятно, и то и другое.

«Родился я в г. Ярославле в 1892 г. от родителей мещанского происхождения. Не прошло и года после моего рождения, как умерла мать, и отец вскоре женился снова, и от второй жены у него родились две дочери. Отец в это время служил в маленьком уездном городке Пошехонье в качестве следователя Ярославского окружного суда. В 1896 г. умер и мой отец, не оставив мне никакого состояния, и я был взят на воспитание родителями покойной матери и поселился у них в г. Рыбинске, а сестры с мачехой вернулись к родителям последней в г. Ярославль. В 1900 г. я был отдан в Рыбинскую классическую гимназию, которую окончил в 1909 г. с золотой медалью. Еще до окончания моего курса гимназии дед с бабкой умерли, и попечение о моем воспитании и образовании на себя взяла старшая сестра моей матери. Вследствие того, что тетка не имела больших средств, мне уже с четвертого класса гимназии приходилось самому изыскивать средства для поддержания существования тетки, репетируя и давая уроки гимназистам и гимназисткам младших классов. От внесения платы за обучение я был освобожден в течение всего курса. По окончании гимназии поступил в Петербургский Технологический институт, но, перейдя на второй курс и отбыв в качестве помощника практику машиниста на железной дороге, перешел в Петербургский университет на факультет восточных языков, избрав своей специальностью языки китайский и японский, к которым с давних пор чувствовал влечение…» — так писал в автобиографии сам Николай Александрович. «С давних пор» в устах восемнадцатилетнего юноши может означать только одно — с детства. Действительно, по свидетельству людей, близко знавших Колю Невского в детские годы, этот живой, разносторонний мальчик, который мечтал изобрести вечный двигатель, водил голубей, любил потанцевать, с удовольствием участвовал в домашних спектаклях, увлекался фотографией, прекрасно декламировал, уже тогда обнаруживает определенные склонности к филологии. «Языками он любил заниматься, делал переводы, изучал татарский. У него были знакомые татары, он ходил к ним и учился говорить. Был у него друг Ваня Слонов, старше его на три года. Ваня уже учился на Восточном факультете, в Москве, на отделении арабско-персидском. Коля очень интересовался этими языками. Изучил азбуку этих языков»[112].

В 1905 году с началом русско-японской войны газеты заполнились именами японских генералов, запестрели китайскими географическими названиями — война велась в Маньчжурии. С самого начала военных действий стал выходить еженедельник «Летопись войны с Японией». В этом роскошном иллюстрированном издании большого формата, кроме высочайших приказов, донесений с театра военных действий, печатались и статьи, рассказывавшие о быте и нравах противника. Очерки из японской жизни, фотографии японских городов, диковинные наряды гейш, непривычные для русского глаза пейзажи, сцены неведомого в России труда — может быть, именно это пробудило первый интерес подростка Николая Невского к Дальнему Востоку?

Судя по тому, что на Восточном факультете Невский появился в тужурке студента Технологического института, не сразу он осознал свое призвание, понадобилось время и некоторый жизненный опыт для того, чтобы колебания в выборе пути были разрешены в пользу восточных языков; так или иначе, все сомнения были позади. «Душа филолога не выдержала физики», — как выразился Н. И. Конрад. Н. И. Конрад, учившийся в то время на четвертом курсе, сразу же обратил внимание на первокурсника Невского не только потому, что тот выделялся своей тужуркой «техноложки», а потому, что студента Невского отличала не часто встречающаяся страсть к занятиям фонетикой! Он «уже на первом курсе поражал нас своей удивительной способностью усваивать совершенно неведомые ему звуки… интерес к фонетике сразу же проявился у Николая Александровича с того момента, как он вступил на путь востоковедения… У Николая Александровича появился тогда любимый звук, который он с величайшим удовольствием произносил…»[113]. Лингвистические склонности Николая Александровича и, в частности, склонности к фонетике, тогда были буквально поддержаны самой атмосферой университета, где в то время языкознание возглавлял Бодуэн де Куртене, где молодой фонетист Л. В. Щерба открыл кабинет экспериментальной фонетики, казавшийся тогда каким-то чудом, а приват-доцент В. М. Алексеев, только что приехавший из Китая, «еще наполненный всеми звуками китайского языка», учредил на Восточном факультете фонетическую студию. Николай Александрович Невский «спас его начинание. Он был единственный из слушателей, который с восторгом занимался».

Среди университетских учителей Н. А. Невского — он сам настойчиво употребляет это слово, говоря о своих преподавателях, — были Л. В. Щерба, А. И. Иванов, В. В. Бартольд, Н. И. Веселовский. Но, не нанеся урона этим славным именам, на первое место все же следует поставить имя крупнейшего отечественного синолога Василия Михайловича Алексеева. Отношения их с Невским, не прерывавшиеся всю жизнь, — прекрасный пример взаимной любви и уважения. Неизменная готовность В. М. Алексеева оказать любую помощь своему ученику безусловно говорит о благородстве учителя. Но была в этом заслуга и ученика, иначе не написал бы В. М. Алексеев таких слов: «Я счастлив был и остаюсь тем, что Вы были моим учеником. В качестве лучшего пожелания скажу: да будет и у Вас такой же! Опыт подсказывает мне, что это больше разу может и не быть». И это сказано об «отступнике», человеке, который в какой-то мере обманул ожидания В. М. Алексеева, не став китаистом! Выпускник китайско-японского разряда Н. А. Невский в равной мере был подготовлен к тому, чтобы стать японистом и китаеведом. Он мог избрать любую стезю — и предпочел японистику. Единственным свидетельством его занятий китайской филологией осталось «зачетное сочинение». Оно было написано на тему: «Дать двойной перевод (дословный и парафраз) пятнадцати стихотворений Ли Бо, проследить в них картинность в описаниях природы, сравнить по мере надобности с другими поэтами и дать основательный разбор некоторых иностранных переводов». Но почему для «зачетного сочинения» избрана поэзия? Казалось бы, логичнее ожидать от Невского в качестве научного дебюта работы по лингвистике! Этот выбор был неожиданным лишь на первый взгляд. Рассказывая о студенческих годах Н. А. Невского, Н. И. Конрад отмечает: «Я прекрасно помню, как он с торжеством вошел в мою комнату в общежитии и положил на стол маленькую книжечку. И сказал: «Вот, читайте!»Это был «Камень» Мандельштама. Оценить в то время Мандельштама могли очень немногие. И с большим удовольствием он всегда цитировал Велимира Хлебникова». Невский, впоследствии создавший непревзойденные поэтические переводы японских синтоистских гимнов «Норито», всегда, по его собственному выражению, «жаждал поэзии». Он любил «железные» стихи Брюсова, «светло-солнечные» Бальмонта, упивался блоковским «О, весна без конца и без краю», тосковал без «чудной музыки» стихов Северянина. Эта неизменная готовность души к поэзии не могла не вспыхнуть при встрече со строфами Ли Бо: «Я остановился на Ли Бо вследствие того, что много был наслышан об этом гении от своих университетских учителей». Нетрудно догадаться, от кого был «наслышан» студент Невский о китайском поэте: в 1911 году В. М. Алексеев напечатал переводы «Стихотворений в прозе» Ли Бо.

Признав дипломное сочинение «весьма удовлетворительным», В. М. Алексеев сделал на нем приписку, обращенную к автору: «Работа Ваша выполнена прекрасно. Усилия, употребленные на понимание трудных, оторванных от контекста стихов и на создание искусного перевода, увенчались полным успехом, особенно благодаря добросовестному отношению Вашему к каждому слову и выражению. Погрешности, отмеченные на полях, имеют характер более нежели извинительный, ибо обязаны только вполне понятному недостатку опытности».

Н. А. Невский прошел блестящую школу востоковедов не только в университете: для восточников первых десятилетий нашего века существовали две «научные родины» — Восточный факультет Петербургского университета и Музей антропологии и этнографии. Студентов, решивших посвятить свою жизнь изучению народов Востока, безусловно, привлекали замечательные коллекции, собранные в музее. Но главным, что делало Музей антропологии и этнографии «научной родиной» будущих востоковедов, была атмосфера научного поиска и высокого гуманизма, царившая в музее. Центральной фигурой в музее в те годы был старший этнограф Лев Яковлевич Штернберг[114]. Жизнь его была трудной и удивительной: он собирался стать юристом, а вошел в историю науки как крупнейший отечественный этнограф. Это случилось так. Студентом он участвовал в народовольческом движении в Одессе, был арестован, сослан на Сахалин, там не поладил с администрацией и был отправлен в еще более суровую ссылку на самый отдаленный пост Виахту. Шесть лет он прожил среди гиляков, аборигенов Сахалина, овладев гиляцким языком, узнал быт и нравы этого народа, глубоко изучил его фольклор[115]. К тому времени, когда Н. А. Невский стал студентом-восточником, Штернберг был уже признанным ученым, вокруг которого группировалась молодежь, в музее он систематически читал курсы лекций по этнографии. «Приватные курсы» Штернберга существовали в течение долгого времени. Н. И. Конрад вспоминал: «Было тогда в обычае, чтобы некоторые ученые семинары устраивали. Они назывались «приваты», а иногда даже «приватиссиме». Это ни в какие расписания не внесенные занятия, ни в каких учебных планах не значащиеся, а просто так, вот там, если подняться в комнаты музея наверх по лестнице, налево повернуть, и сразу маленький кабинет, где сидел Лев Яковлевич Штернберг и где сидели члены его неофициального семинара, приваты. В числе их был и я, бывал и Николай Александрович. Нас многому научил Лев Яковлевич. Он заставил нас читать Фрэзера»[116].

«Золотая ветвь» стала настольной книгой Н. А. Невского. Бесчисленные факты, собранные и истолкованные Фрэзером, поражали воображение. Мечталось о том, что когда-нибудь и ему доведется окунуться в гущу народной жизни Японии, услышать и увидеть неслыханное и невиданное. Мечтам этим суждено было сбыться.

Крупный и разносторонний этнограф, Л. Я. Штернберг создал ряд оригинальных концепций, но, может быть, главным свершением его жизни была разработка научного метода этнографии. Метод Штернберга получил название «этнографо-лингвистического» и содержал в себе два основных требования: первое — не наблюдать жизнь народа со стороны, а входить в его быт; второе — чтобы общаться с людьми, надо знать их язык. Как этнограф, Н. А. Невский сложился под прямым и непосредственным влиянием Л. Я. Штернберга, взгляды которого он разделял. Школа, пройденная у Штернберга, была «вторым университетом» для Невского.

9 апреля 1914 года (по старому стилю) Н. А. Невскому было выдано свидетельство об окончании университета, а решением Ученого совета факультета Восточных языков от 5 сентября 1914 года Н. А. Невский был оставлен при университете, но без стипендии. Спустя год университет изыскал средства на откомандирование Н. А. Невского в Японию «для усовершенствования знаний и приобретения необходимых навыков в разговорном языке».

Так в жизни Невского начались «годы странствий». Когда более шестидесяти лет назад русский юноша по имени Николай Невский впервые ступил на японскую землю, никто, наверное, не мог бы предположить, что это имя войдет в историю японской науки. Но случилось именно так. Собственно, впервые в Японии Невский побывал еще в 1913 году во время двухмесячной учебной практики. Дни командировки пролетели быстро, он покидал страну, сожалея, что успел увидеть и узнать лишь малую часть того, что хотелось. Он ставил перед собой серьезные задачи, и двухгодичная стажировка вскоре после окончания курса оказалась необыкновенной удачей. Темой своей стажировки он избрал первичные верования Японии — синтоизм. Проштудировав еще в России всю имевшуюся в его распоряжении литературу, Невский немедленно по приезде в Японию приступил к занятиям.

Япония встретила Невского июльской духотой. Но адовой жары он попросту не замечал. Впереди было целых два года. Впереди — сказочная японская осень с прозрачными небесами, недолгая мягкая зима и пышная весна…

В Токио ему не грозило одиночество, здесь уже обосновались Отто Розенберг и Николай Конрад. Они были единомышленниками, друзьями и понимали друг друга с полуслова.

Все трое были посланы в Японию на стажировку. Факультет Восточных языков, командировавший их, ставил перед ними цель: получить основательную общефилологическую подготовку, необходимую для преподавательской работы на факультете. Но это не было единственной целью командировки, каждый из них имел еще свои, особые задачи, связанные с исследовательской работой. Разграничить научное исследование и совершенствование в языке было, конечно, невозможно, да и не нужно. Одно помогало другому.

Специальной областью занятий Розенберга было изучение религиозной и философской литературы Японии и ознакомление с живой традицией буддизма. «Меньше всего он сидел над текстами и больше всего ходил по монастырям, храмам, разговаривал с монахами, иначе — его интересовал буддизм не как философема, а буддизм как действие. В известной мере такие же настроения были и у другого товарища Николая Александровича Невского, которого он застал в Японии, у Конрада. Конрад поехал туда, чтобы заниматься китайской культурой в Японии, но ему хотелось не по книгам изучать, а увидеть тех людей, для которых китайская культура, в частности китайская философская мысль, представляется жизнью реальной, от чего зависит их поведение. Николай Александрович попал в среду своих товарищей, старших по возрасту. И произошло разделение зон влияния. Буддизм был признан зоной влияния Розенберга, китайская культура в Японии — зоной влияния Конрада, а зоной влияния Невского — синтоизм, то есть национальная идеология японцев». По воспоминаниям Н. И. Конрада, и Николай Александрович не ограничился лишь изучением литературных и исторических памятников. Первые полгода стажировки отведены были на овладение литературой вопроса, что позволило Н. А. Невскому в общих чертах уяснить сущность основных синтоистских учений в исторической последовательности их возникновения. Но параллельно с изучением памятников, а может быть даже предпочтительнее, определилась и другая линия исследования синтоизма: сравнительное изучение фольклора разных провинций, храмовых праздников, гаданий, шаманства, детских игр, народных песен и танцев. Думается, что к выводу о необходимости изучать «синтоизм в действии», то есть народные суеверия, обряды и обычаи, Невский пришел не без влияния старших товарищей.

Вскоре Н. А. Невский завязывает знакомства среди японских этнографов. В те годы японская этнография находилась в периоде своего становления, и двадцатитрехлетний русский ученый с энтузиазмом включился в исследования. Он подружился с Накаяма Таро и Оригути Нобуо, его наставниками стали Янагида Кунио и Киндаити Кёсукэ. Сам характер интересов Невского предполагал общение с людьми, наблюдение повседневной действительности. День за днем обходил он синтоистские храмы, не ускользнули от его внимания и небольшие лавочки, где торговали изделиями народных промыслов разных провинций Японии, он стал завсегдатаем букинистических магазинов, где ему случалось, кроме книг, находить и интересных собеседников. Невский сделал для себя множество открытий, но понял, что главные находки ждут его в глухих уголках страны, тех, которых еще не коснулась европейская цивилизация. Уже летом 1916 года он предпринимает свое первое путешествие в северо-восточные провинции Японии. Объясняя свою устремленность, Н. А. Невский писал: «Масса исконных национальных… устоев уже канула в вечность, масса древних, как плохих, так и хороших, обычаев под влиянием нивелирующей руки квазиевропейского воспитания выглаживается из памяти народной; их место занимают или новые, или в большинстве случаев те же, но до неузнаваемости реформированные на новый лад. Только в глухой деревне или где-нибудь в горах еще можно, пожалуй, найти нетронутую или почти нетронутую японскую жизнь…»[117]. Впоследствии Н. А. Невский совершил еще не одну экспедицию в японскую «глубинку». Так, например, в августе 1917 года вместе с Янагида Кунио и группой исследователей деревенской архитектуры Японии Невский посетил префектуры Гумма, Иватэ и др. Уже во время этих первых поездок собран материал, послуживший основой для статей «Магические фигуры из Тоно», «Песни при исполнении танца «сисимаи», которые были напечатаны в японской научной прессе. Особенным вниманием Невского пользовался культ божества Осирасама, изучению которого он отдал немало сил и времени. «Это не просто культ представителя чего-нибудь великого: успехи и неудачи, счастье и несчастье человеческой жизни — все это целиком зависит от силы данного божества, изменение неудачи на успех тоже совершается по его милости. Поэтому верующие в него соединяют в себе благочестие, любовь к нему и боязнь, страх; с одной стороны, он признается как бог сострадания, человеколюбия, добра и красоты, вроде римской Венеры, а с другой стороны — как бог убивающий, казнящий, карающий и строгий, вроде Купидона. Только отличие его от так называемых богов религий заключается в том, что он совершенно не ведает будущим» а только настоящим…»

Где бы ни доводилось бывать Невскому, всюду он приобретал друзей — из числа энтузиастов изучения родного края, которых так много во всех уголках Японии. Дневники Н. А. Невского сохранили для нас имена учителей, крестьян, студентов, с которыми он встречался во время своих путешествий. Все они помогали ему, искренне восхищались его знаниями, его безупречным японским языком, его приязнью к японскому народу. С некоторыми из них Невский сохранил дружеские отношения на многие годы.

Срок стажировки Н. А. Невского истек. Еще раньше уехали Конрад и Розенберг. Шел 1917 год. В Японии появилось много эмигрантов из России. Время от времени Невский получал из дому самые противоречивые сведения. Очень трудно было что-нибудь понять, находясь за тридевять земель от родины. После того, как университет прекратил ему выплату содержания, Невский поступил на службу, чтобы иметь средства существования. Между тем в России началась гражданская война, стало ясно, что с возвращением придется повременить. Работа по контракту обязывала Н. А. Невского почти два года прожить в японской столице, но по истечении этого срока он переехал на север, в Отару.

В 1919 году Николай Александрович получил место преподавателя русского языка Высшего коммерческого училища в г. Отару на острове Хоккайдо. По сравнению со столицей Отару был просто захолустьем, но этот город с населением почти сто тысяч человек был важным портом, который служил для вывоза продуктов земледелия и рыболовства, леса, каменного угля с Хоккайдо. Торговля велась как с Внутренней Японией, так и с заграницей. Торговля особенно оживилась после присоединения к Японии Южного Сахалина. Усилился приток населения, открылось Коммерческое училище. Н. А. Невский чувствовал себя в Отару превосходно. Студентов на двух курсах оказалось всего восемь человек, занят он был лишь семь часов в неделю. Японцы встретили русского коллегу радушно. Подружился Н. А. Невский и с преподавателями-европейцами, среди которых были два англичанина, два немца и американец. Невский бывал у всех дома и беседовал с каждым на его родном языке, радуясь случаю попрактиковаться в разговорном. За время, проведенное на Хоккайдо, Невский сумел глубоко изучить язык и фольклор айнов — аборигенов острова. Никогда прежде не встречался он с айнами и тем не менее имел представление об этом народе: айноведение было одним из главных научных направлений Л. Я. Штернберга. Впервые заинтересовавшись айнами во время сахалинской ссылки при непосредственных контактах с ними, Л. Я. Штернберг отдал айнской проблеме более четверти века. «Айну — маленькое угасающее племя, некогда занимавшее весь Японский архипелаг, представляет одну из самых таинственных и интересных этнических индивидуальностей, какие только знает этнография», — говорил Л. Я. Штернберг. Решая вопрос о происхождении айнов, о положении их антропологического типа в расовой систематике, Штернберг явился основоположником так называемой «южной» теории происхождения айнов. В предварительном своем виде эта теория была аргументирована Л. Я. Штернбергом еще в начале века. Излагая свою гипотезу слушателям «приватиссиме», Штернберг еще и еще раз проверял себя, искал все более убедительные доказательства. Но один вопрос оставался безусловно открытым, он касался путей, по которым айны странствовали, прежде чем осели на северных территориях. И в наше время эта проблема остается «белым пятном» в науке.

Когда Николай Александрович Невский в 1915 году отправлялся в Японию на длительную стажировку, он не преминул перед самым отъездом встретиться со Штернбергом, чтобы получить у него последние наставления. Они пришлись очень кстати, когда Невский неожиданно вошел в тесный контакт с айнами.

Айны составили одну из самых ярких страниц в научном творчестве Николая Александровича Невского.

К тому времени, когда Невский оказался на Хоккайдо, айноведение находилось на ранней стадии развития. Ученых, посвятивших себя изучению айнов, и в Японии, и за ее пределами были единицы.

Айны обладали оригинальным и богатым фольклором. Фольклорные жанры были разнообразны: похоронные плачи и любовные песни, загадки, сказки, развитый животный эпос.

Верный наставлениям Л. Я. Штернберга, Невский решил обойтись без переводчика. Наставником его в изучении языка айнов был крупнейший айновед профессор Киндаити Кёсукэ. Помогало и то, что все айны говорили по-японски. За три года, проведенные на Хоккайдо, Невский достиг результатов, которые ставят его в один ряд с такими айноведами, как Батчелор и Киндаити. Его научный авторитет подтверждается и тем, что в 1922 году он был приглашен для чтения лекций по айнскому языку в Киотоский университет.

В 1935 году, уже вернувшись на родину, Н. А. Невский опубликовал некоторые из своих айнских материалов, но большая часть осталась в рукописном виде в его архиве. Они увидели свет лишь в 1972 году — издание «Айнского фольклора» было приурочено к 80-летию со дня рождения ученого.

В Японии Невскому посчастливилось еще раз встретиться со Штернбергом, когда в 1926 году Лев Яковлевич был делегатом Третьего всетихоокеанского научного конгресса в Токио.

В Отару Невский встретился со своей будущей женой Мантани Исо. Девятнадцатилетняя Исо вначале помогала Н. А. Невскому переписывать рукописи, приводила в порядок собранные материалы. В 1922 году Невский уехал из Отару, а она вернулась в отчий дом. Но вскоре, получив письмо от Н. А. Невского, в котором он просил ее приехать к нему, она перебралась в Осака. Официально их брак был зарегистрирован 12 июня 1929 года в советском генконсульстве в г. Кобэ.

С 1922 года Невский живет в Осака. Он — профессор русского языка в Институте иностранных языков. К осакскому периоду жизни ученого (1922—1929 гг.) относятся и углубленные занятия фольклором, этнографией и диалектами островов Мияко, и разработка фольклорных и языковых проблем племени цоу — аборигенов острова Тайвань, и зарождение интереса к тангутике.

Значительный вклад внес Н. А. Невский в изучение культуры, традиций, быта, религиозных верований населения островов Мияко. По-видимому, он заинтересовался островами Мияко, когда встретился в кружке Янагида в Токио с уроженцами этих отдаленных мест, людьми, которые обучались в высших учебных заведениях столицы и проявляли интерес к изучению родного края. Невский побывал на островах Мияко трижды — в 1922, 1926 и 1928 годах. В то время из Наха — главного города острова Окинава — курсировали в летнее время два небольших судна. Но как же долог был путь до Наха из Осака! Сначала — полсуток в сидячем вагоне, потом переправа на остров Кюсю через Симоносекский пролив на пароме, снова поездом до Кагосима, а оттуда — двое суток, до Окинавы, до Наха. Здесь Невский пересаживался на «Мияко-мару» или «Яэяма-мару», доставлявшие его на острова. Впрочем, тягот путешествия он не замечал. Не расставаясь с путевым дневником, Николай Александрович неустанно трудился. Талантливый ученый, он тяготился праздностью, труд был для него постоянной потребностью.

В результате поездок был собран уникальный материал. Одна за другой в журнале «Миндзоку» появляются работы Невского. Вклад Невского в освоение культуры Мияко был велик, но, к сожалению, при жизни ученого на русском языке никаких публикаций по Мияко сделано не было[118].

В самостоятельной работе во время поездок Невскому особенно помогало его поразительное владение не только литературным японским, но и диалектами. О том, что Невский обладал особым «лингвистическим» даром, говорят все, кто знал его лично. Академик В. М. Алексеев подчеркивал также, что Николай Александрович принадлежал к «редкому типу» исследователей, которые все свое внимание сосредотачивают на «трудных и редко стоящих на очереди» проблемах, а не тех, которые «выглядят наиболее эффектно» для непосвященных.

Одной из таких трудных проблем было исследование языка племени цоу.

Летом 1927 года Невский предпринял поездку на остров Тайвань к полудиким племенам, аборигенам острова. Что влекло его туда? Стремление зафиксировать язык и фольклор вымирающего племени? А может быть, он ставил перед собой более широкие задачи? Например, связать воедино в своих исследованиях всю цепь тихоокеанской островной гряды, начиная с Хоккайдо, вплоть до максимально доступных ему южных островов? Ведь еще в 1916 году Н. А. Невский писал, что конечной целью своей работы полагал бы «найти исходные пункты зарождения мифов, иначе — мифологические центры внутри страны, и таким образом определить ход территориального развития мифов». Это, возможно, позволило бы ему сделать большие обобщения: «Найденные центры, рассматриваемые в связи с историей сношения Японии с иностранными государствами, помогут, может быть, найти вообще места зарождения данных мифов и тем самым прольют свет на происхождение самой японской нации или, по крайней мере, осветят древнюю историю народа».

В путешествие на Тайвань Невский отправился со своим коллегой по Институту иностранных языков профессором Асаи Эрии. Путешественникам понадобилось менее недели, чтобы попасть из XX века в эпоху первобытной дикости. «Сев на пароход в г. Кобэ, на четвертый день мы благополучно прибыли в гавань Килун, а оттуда в столицу Тайваня, Тайхоку. Переночевав здесь одну ночь и заручившись разрешением генерал-губернатора, без которого невозможно попасть в зону, обитаемую туземцами, мы вечером сели на поезд и двинулись в путь»[119]. Но совместное путешествие скоро закончилось, Асаи, целью которого было обследование племени сэдэк, сошел с поезда на полустанке, а Невский продолжал путь в одиночестве.

Добравшись до цели — селения Тапангы, Невский уже назавтра познакомился со своим будущим наставником в языке цоу юношей по имени Вонгы. Вонгы прекрасно говорил по-японски, так как прошел полный курс японской начальной школы, существовавшей в селении. За большие успехи он получил от преподавателя японское имя Ята Иссэй, где Ята является сокращением его собственной фамилии Ятауюнгана, а Иссэй должно понимать, как «первый ученик».

Почти целый месяц «под непрестанный шум дождя горного сырого сезона» Н. А. Невский записывал от Вонгы предания племени цоу. Из-за дождя нельзя было побродить по окрестностям, но Невский даже радовался вынужденному затворничеству — можно было не отрываясь работать! И как много он успел за этот месяц… Предания, записанные им от Вонгы, отражали все стороны жизни племени. В них рассказывалось о светилах, о пантеоне богов, о способах рыбной ловли и обработки земли, об обычае охоты за головами…

В середине августа Невский вернулся в Осака. В результате поездки был собран огромный материал. Невский сделал доклад о своих наблюдениях. Его сообщение вызвало большой интерес японских ученых, протокольная запись доклада была напечатана в «Журнале общества Ван Го-вэя (Цзинь-аня)».

Но полностью завершил обработку собранных на Тайване материалов Н. А. Невский, лишь вернувшись на родину в 1935 году. В этом же году увидела свет его книга «Материалы по говорам языка цоу», в которой были обобщены результаты поездки 1927 года. Известный японист С. Г. Елисеев писал в 1936 году в письме из Америки, что эта работа «может служить образцом, как писать книги о говорах аборигенов. Переводы текстов могут служить прекрасным материалом для социологов и этнологов, которым не всегда доступны малоизвестные языки». Исихама Дзюнтаро так отозвался об этой стороне деятельности Н. А. Невского: «Его научный метод дал много мыслей филологическому миру формозистов… Несомненно, что опубликование материалов и работ Невского возглавит всю формозистскую филологию».

В осакский период жизни Н. А. Невский заявил о себе и как тангутовед. Тангутика стала тем направлением его творчества, в котором ему суждено было свершить свой главный научный подвиг.

К началу XX века европейское тангутоведение насчитывало уже несколько десятилетий изучения тангутской проблемы. В русской науке прошлое тангутов было известно благодаря знаменитому труду русского китаеведа первой половины XIX века Н. Я. Бичурина (Иакинфа)[120] «История Тибета и Хухунора с 2282 года до Р. Х. до 1227 по Р. Х.». СПб., 1883. В числе ученых, занимавшихся вопросами тангутской письменности, были такие крупные исследователи, как А. Уайли, Э. Шаванн, С. В. Бушель, Г. Девериа, М. Морис, А. И. Иванов, Б. Лауфер. Однако до раскрытия загадки древней письменности таинственного народа тангутов дело еще не дошло. Эту задачу предстояло выполнить Н. А. Невскому.

Летом 1925 года Н. А. Невский посетил Пекин. Впоследствии он писал об этой поездке: «Прошлым летом я посетил проф. А. И. Иванова, моего прежнего учителя в Петербургском университете, ныне драгомана советского посольства в Пекине. Наш разговор касался языка тангутов, которым я интересовался, и профессор показал мне несколько книг и документов, написанных на этом языке… С разрешения проф. А. И. Иванова я скопировал эти тексты и, вернувшись в Японию, классифицировал все знаки и их транскрипцию по начальным чертам знаков, добавил китайские иероглифические эквиваленты, которые я встречал ранее и значение которых для меня было более или менее ясно». Значит, уже после лета 1925 года Н. А. Невский активно приступил к работе над тангутскими материалами, хотя, по его собственному признанию, он и прежде интересовался тангутским языком, возможно, что этот интерес появился еще в студенческие годы. Вероятно, Н. А. Невский был подготовлен к работе в области тангутоведения, может быть, знаком был с литературой вопроса, так как А. И. Иванов серьезно занимался изучением языка и истории тангутов и можно думать, что он посвящал в свои научные интересы и своих студентов. Лишь подготовленностью можно объяснить, почему уже через год после начала работы Н. А. Невский сумел написать исследования, обратившие на себя внимание специалистов. В 1927—1933 годах в различных японских журналах было опубликовано несколько статей Н. А. Невского в соавторстве с Исихама Дзюнтаро. Японский ученый был не только неоднократным соавтором Н. А. Невского, но и его другом.

Когда в 1929 году Н. А. Невский вернулся на родину, он уже был признанным авторитетом и автором ряда работ по тангутоведению, которые позволили судить о нем, как о человеке, способном открыть миру тайну загадочных тангутских письмен. Так и случилось. Дешифровка тангутской письменности, бывшая сама по себе поистине научным подвигом, дала возможность изучить историю и культуру тангутов по их собственным источникам. Стало ясно, что тангуты обладали высокой цивилизацией, создали богатую художественную литературу. Открытия Невского позволили еще раз подтвердить мысль о том, что путь прогресса и культуры не закрыт и для малых народов.

Заслуги Н. А. Невского в развитии востоковедения находят в наши дни все большее признание. О нем пишут исследования и воспоминания, публикуют его рукописи из архива советского и японского. В 1965 году вышла книга Е. И. Кычанова «Звучат лишь письмена», в которой молодой ленинградский тангутовед рассказывал об истории тангутского государства, о напряженной работе ученых и о решающем вкладе Невского в тангутскую проблему. Несколько раньше — в 1960 году, по инициативе сотрудника Ленинградского отделения З. И. Горбачевой, поддержанной академиками И. А. Орбели и Н. И. Конрадом, был опубликован двухтомник трудов Невского по тангутоведению «Тангутская филология». Появление этих трудов стало событием в науке, на которое откликнулись многие ученые, такие, как Хасимото Мантаро, Нисида Тацуо. К 80-летию со дня рождения Н. А. Невского в Советском Союзе был издан «Айнский фольклор», куда вошли публикация 1935 года и более двух десятков образцов различных жанров айнского фольклора из рукописного наследия ученого, которое хранится в Архиве востоковедов в Ленинграде. Теперь введен в научный обиход уникальный материал и утверждено место Н. А. Невского в айноведении. К этой же дате было приурочено издание в Японии книги «Цуки то фуси» («Луна и бессмертие»), куда вошли материалы из архива университета Тэнри, биография Невского (автор Като Кюдзо), библиографические материалы. Составитель и редактор книги — Ока Масао. Эта книга — свидетельство большого уважения японской общественности к памяти нашего соотечественника — в значительной степени заполнила пробел, существовавший в нашем представлении о японском периоде жизни Н. А. Невского. Писала о Невском японская журналистка Танака Канако в газете «Рюкю симпо» в статьях «По следам Николая Невского». Летом 1975 года прошел дорогами Невского по Японии профессор Като Кюдзо, биограф Невского, известный историк Сибири, и в 1976 году выпустил книгу «Небесная змея. Жизнь Николая Невского» («Тэн-но хэби. Никорай Нэфусукино сёгай»). За этот труд его автор был удостоен литературной премии имени Осараги Дзиро.

Название книги должно напоминать читателю об одной из статей Невского «Представление о радуге, как о небесной змее», но не забудем и того, что в японском фольклоре змея связывается с идеей бессмертия.

1978 год ознаменован выходом сразу двух работ. Одна из них — «Фольклор островов Мияко», составленная целиком по материалам Архива востоковедов. В книгу вошли «аяго» и «тогани», сказки, поверья, пословицы, собранные Невским в 20-е годы, переведенные, частично прокомментированные, но, к сожалению, недостаточно подготовленные самим ученым к печати. Издатели, однако, полагают, что эти уникальные по характеру материалы даже в «сыром» виде представляют ценность и научный интерес. Вторая книга — «Николай Александрович Невский» вышла в серии «Русские востоковеды и путешественники». Авторы ее знакомят читателя с жизнью и научной деятельностью ученого, рассказывают о его работе в Японии и Ленинграде, подробно останавливаются на создании им новой отрасли востоковедения — тангутоведении.

В Советском Союзе продолжается работа по изучению и пропаганде наследия Невского. Намечено издать «Словарь языка племени цоу», составленного Н. А. Невским в результате поездки 1927 года, но до сих пор не публиковавшегося.

Усилия советских и японских исследователей принесли свои плоды. Это позволило увидеть во весь рост Николая Невского, русского ученого, чей труд и имя стали неотъемлемым достоянием не только отечественной, но и японской науки.

Роман Белоусов КАМОЭНС — ТВОРЕЦ «ЛУЗИАД»

В двух противоположных концах земного шара, на разных континентах, воздвигнуты памятники поэту Камоэнсу.

На его родине, в Лиссабоне, монумент был сооружен в 1867 году. Тысячи людей собрались тогда на открытие статуи, о чем дает яркое представление гравюра Каитану Альберту. Лиссабонцы пришли приветствовать своего национального кумира, ставшего символом борьбы за независимость и свободу. Его творчество воодушевляло патриотов в разные эпохи, особенно в черные годы владычества иноземцев. Но и позже к нему обращались все, кто мечтал о справедливости и боролся с деспотизмом.

И не случайно другой памятник Камоэнсу, воздвигнутый в далеком Гоа, — бывшей португальской колонии в Индии, был сооружен на месте, где до этого маячила статуя диктатора Салазара.

Из долгих семнадцати лет, проведенных на Востоке, Камоэнс не один год находился в Гоа и воспел его в своей знаменитой поэме.

Как и многие в то бурное время, он был авантюристом, искателем приключений. Пути его странствий пролегали через моря и страны — Северная и Восточная Африка, Ближний Восток, Индия, Юго-Восточная Азия, Китай — таковы маршруты Камоэнса, поэта, мореплавателя и воина.

Можно сказать, что он был одним из немногих в то время, кто вслед за своим соотечественником Мендесом Пинто, автором знаменитой книги «Странствия», проделал трудный и опасный путь от Беленской башни на берегу Тежу до фортов Гоа на Малабарском берегу, а затем двинулся еще дальше на восток — в Малакку, к Островам пряностей и в пустынную тогда бухту Макао.

Откуда это известно, ведь Камоэнс жил в далеком XVI веке и о его жизни, о путешествиях до нас дошло очень мало сведений? Большая часть того, что мы знаем о нем, — результат неустанных поисков исследователей, постепенно рассеявших окутывающий его туман.

Но есть еще один источник, из которого мы узнаем о самом Камоэнсе и его странствиях — это поэма «Лузиады», которую поэт создавал во время своих многолетних скитаний. В отличие от Мендеса Пинто, Камоэнс рассказал о своих странствиях в звучных октавах ставшей всемирно известной поэмы. Поэтому прав был А. Гумбольдт, когда назвал Камоэнса «первым певцом моря и экзотических стран».

В поэме Камоэнс описал плавание своего прославленного земляка Васко да Гамы, который проложил путь в столь желанную для европейцев Индию. Полвека спустя поэт прошел путем знаменитого морехода и воспел его подвиг в своей поэме. Путешествие Камоэнса — важнейший элемент биографии самого поэта — полностью совпадает с плаванием Васко да Гамы и для истории литературы, как считают на его родине, является столь же значительным, как для национальной истории Португалии было путешествие, благодаря которому впервые проложили морской путь в Индию.

В «Лузиадах» нашел отражение чрезвычайно богатый жизненный опыт Камоэнса, поэма насыщена живыми отголосками эпохи. «Следовать маршрутом путешествия, совершенного поэтом, — говорит современный писатель исследователь Мариу Домингеш, — которое он, в гениальном обобщении, перевоплотил в рассказ об открытии морского пути в Индию, — означает переживать одновременно ощущения капитана Гамы во всей его славе и ощущения самого поэта, в скромном положении солдата, смешавшегося с безымянными оруженосцами».

О жизни Камоэнса написаны романы, пьесы, стихи. Среди них произведения его соотечественников — большая поэма Алмейды Гаррета, историческая драма Сиприану Жардина, ему посвящена лирическая драма испанца Маркоса Сапаты, итальянская трагедия «Последние часы Камоэнса в лиссабонской больнице», сочинения немецких, английских, датских драматургов. Существует даже опера «Камоэнс», принадлежащая итальянскому композитору Фарани и представленная на парижской сцене в 1857 году.

Издавна проявляли интерес к творчеству португальского поэта и в России. Впервые перевод «Лузиад» появился у нас в 1786 году. Судьба Камоэнса волновала многих русских писателей и поэтов, в том числе А. Пушкина, тонко заметившего, что его поэзия окрашена в скорбные тона. В. Жуковский создал драматическую поэму «Камоэнс», о нем писали К. Батюшков, А. Бестужев-Марлинский, И. Лажечников и другие.

В конце прошлого века вышел новый русский перевод «Лузиад» (пересказ в прозе). А недавно, в 1964 году, был издан сборник сонетов Камоэнса в прекрасных переводах В. Левика и с его предисловием.

В наши дни интерес к жизни и творчеству Камоэнса особенно велик. Это и понятно: мы хотим больше узнать о Португалии, избравшей новый путь развития, о ее истории и культуре. Вместе с португальским народом и всем прогрессивным человечеством мы отмечаем в этом году 400-летие со дня смерти великого певца Лузитании.

Мощная фигура Камоэнса, по праву занимающая место в одном ряду с такими великими гуманистами, как Рабле, Сервантес, Шекспир, предстает перед нами на ярком фоне общественно-политической жизни своего времени. Здесь и захватнические экспедиции на севере Африки, и продолжающаяся экспансия в Азии; расширение торговли вплоть до Японии, и создание грозных фортов и крепостей, кольцом охвативших Индийский океан, огромный флот, содержащийся в этом районе, — все это закрепляло господство португальцев, способствовало обогащению короля и его окружения.

Обращаясь к эпохе Камоэнса, мы видим и борьбу «туземцев» против колонизаторов; сражения на море с пиратами, как называли тогда всех, кто пытался осуществлять собственную, независимую от португальских пришельцев торговлю; нравы и быт колоний, главным образом «Золотого Гоа» — столицы португальской Индии; внедрение инквизиции и первые аутодафе; но и, конечно, придворную жизнь в самом Лиссабоне, полную лицемерия и ханжества, и как противопоставление этому — салон инфанты доны Марии в ее дворце Санта-Клара, где собирались поэты и артисты, художники и ученые, своеобразный остров любомудрия с особым интеллектуальным климатом.

Молодые годы Камоэнс провел в Коимбрском университете — одном из старейших и по тем временам лучшем в Европе. Тогда (до того, как в стране укоренились иезуиты) это был культурный центр, где получали образование в духе эпохи Возрождения и где юный Камоэнс рос под строгим присмотром своего дяди дона Бенто — приора монастыря Святого Креста и одновременно канцлера университета. Здесь Камоэнс постиг премудрости классической латыни, испанского и итальянского языков, изучал античную литературу и юриспруденцию. Философы, историки, географы, поэты античности — мало кто из них укрылся от любопытного взора и жаждущего знаний юного Камоэнса. И вот в 1542 году, окончив учебу, будущий поэт покидает Коимбру. Путь его лежит в столицу тогдашней обширной португальской империи.

В Лиссабоне поэт попадает в придворную атмосферу интриг лести и зависти. Ему предстояло испытать измену друзей, пережить клевету и людскую неблагодарность. К тому же на свою беду поэт влюбился. О предмете его страсти спорят вот уже несколько столетий. Кто была та, которую так пылко любил поэт и которую воспел в своих стихах?

Скажу сразу, точного ответа на этот вопрос пока что еще не нашли. Известно лишь, что это была молодая особа знатного происхождения и что Камоэнс был удален из столицы «из-за любви к придворной даме».

Некоторые, впрочем, склонялись к выводу, что адресат любовной лирики Камоэнса невозможно определить, поскольку поэт-де не имел в виду реальную женщину. Он стремился лишь раскрыть мир своих мыслей и чувств, связанных не столько с конкретным лицом, сколько с той или иной ситуацией, в которой оказывался в разные периоды жизни. Поэтому все попытки разгадать адресат его лирики обречены, мол, на неудачу, тщетно пытаться идентифицировать нежный образ его «любовных» сонетов, напрасны биографические и психологические интерпретации. Камоэнс, доказывали сторонники этой точки зрения, — последователь Петрарки и, будучи верен традиции петраркизма, воспевает некий абстрактный неземной идеал, сверкающий, как солнце из-за туч.

И в той, кому адресованы пылкие послания Камоэнса, предпочитали видеть своего рода «смуглую леди» — таинственную незнакомку шекспировских сонетов. Но великая загадка Шекспира, не один век волновавшая воображение исследователей и писателей — кто такая смуглая леди его сонетов, — в наши дни разгадана профессором Роусом.

Давно известны подлинные имена вдохновительниц Катулла, Петрарки, Данте, Ронсара. Неужели вдохновительница музы великого Камоэнса останется, как и любовь Овидия, безвестной, нерасшифрованной загадкой? И неужели скорбные строки его сонетов рождены холодным рассудком сочинителя?

Разве в них, говоря словами самого поэта, не «рассказ правдивый о печальной были»? Разве в сонетах не воспета любовь, опалившая их творца, и в них речь не идет о сердечном недуге, о сладком плене лучистых темных глаз и кос златоволосых? Но поэзия Камоэнса, как заметил еще А. Пушкин, окрашена в скорбные тона — любовь его была несчастной.

И, действительно, пылкое чувство, захватившее его, принесло поэту одни страдания. Он был выслан из Лиссабона, и причиной тому послужила его любовь. Таково традиционное утверждение. Наполнить его фактами пытались многие литературоведы.

Миловидных и обворожительных дам при дворе насчитывалось немало. Все они были достойны самой пылкой и страстной любви. Как не увлечься Жоаной Ваз или Паулой Висенте, возвышенными ценительницами музыки, которые порой исполняли написанные Камоэнсом песни. Впрочем, может быть, его пассию звали Франсишка де Араган. Она славилась тем, что разбила сердца многим. Не ранила ли ее стрела и Камоэнса? Иначе разве стал бы он, галантный и учтивый, импровизировать для нее? Или это была лишь дань куртуазности, непременной в ту эпоху?

Тогда, возможно, его любовь звалась Луизой Сажеа — столь же привлекательная, сколь и ученая дама, подруга инфанты? Или это была сама инфанта дона Мария, — женщина тонкого вкуса, покровительница музыкантов и поэтов. Она первая обратила внимание на необычный талант Камоэнса и, видимо, поощряла его на поприще поэзии.

Которая ж из этих дам, блиставших при дворе, стала губительницей поэта?

В Лиссабоне Камоэнс нанялся домашним учителем в семью графа Антониу де Нороньи и получил доступ ко двору. Тогда он и повстречал прекрасную незнакомку.

Традиция, которой следовали многие ученые и писатели, утверждает, что это произошло в церкви Дас Шагас (Ран Христовых). Дотошные исследователи установили даже день, когда это произошло: в страстную пятницу, одиннадцатого апреля 1544 года.

Поначалу казалось, что расшифровать адресат лирики Камоэнса не так уж трудно. Дело в том, что поэт называет свою «кроткую и чистую» возлюбленную — Натерсия. Несомненно это анаграмма, которую следует расшифровать как Катарина. Можно было думать, что загадка решена: прекрасную незнакомку звали Катариной (в те времена писалось Катерина — Caterina). На этом, однако, поиски остановились, поскольку при дворе Жоана III несколько дам носили это имя. Оставалось выяснить, какая из них могла вызвать у поэта столь пылкую страсть. Этим поиском занялся известный ученый Теофилу Брага (1843—1924). Пришлось разбирать документы, изучать родословную знатных семей того времени, когда жил Камоэнс. В поисках нужной Катарины исследователь переворошил архивы, просмотрел сохранившиеся свидетельства современников. Таким образом удалось обнаружить сразу четырех Катарин. Некоторое время ушло на изучение каждой из них. Две заслуживали особого внимания. Но обе они носили одну и ту же фамилию — Атаиде.

Итак, две Катарины де Атаиде. Какая же из них была возлюбленной поэта?

Возможно, ею оказалась родственница поэта, его кузина, Катарина де Атаиде да Гама. В самом деле, почему бы дочери дона Франсишку да Гамы, главного стремянного Жоана III, не быть возлюбленной Луиса Ваза де Камоэнса, по материнской линии происходившего из того же знаменитого рода Васко да Гамы — первооткрывателя морского пути в Индию.

Однако разыскания дали отрицательный ответ. И гордая дочь дона Франсишку была выведена из списков претенденток. Оставалась вторая Катарина де Атаиде, дочь дона Антонио де Лима.

По убеждению Теофилу Браги, Натерсия и Катарина де Атаиде (Лима) — одно и то же лицо.

Все большие права, однако, в наши дни завоевывает другая гипотеза. Ее выдвинул литературовед Жозе Мария Родригеш. Он утверждал, что Камоэнс был влюблен в инфанту дону Марию, младшую сестру правящего монарха. И что она отвечала ему столь же пылкой взаимностью. Любовные гимны поэта, утверждает ученый, обращены к ней, придворной даме высокого происхождения, чье имя, впрочем, никогда не упоминалось. Именно запретная любовь к инфанте, особе королевской крови, навлекла на поэта несчастья и беды и в конце концов привела к его изгнанию. Если это так и истинную любовь поэт испытывал к доне Марии, тогда понятнее становится и причина его удаления из столицы «из-за любви к придворной даме».

Впрочем, в самое последнее время возникло еще одно предположение, высказанное современным литературоведом Жозе Эрману Сарайвой. По его мнению, адресат любовной лирики Камоэнса совершенно иная женщина, имя которой следует искать в анаграмме Динамене, также встречающейся в сонетах поэта.

Как бы то ни было, Камоэнсу предстояло в наказание за любовь простым солдатом ехать сражаться в Африку. Здесь, под стенами Сеуты, его постигло новое несчастье. Он был ранен и лишился правого глаза. Это позволило ему до окончания срока службы вернуться в Лиссабон.

В это время Камоэнс уже начал создавать эпопею об эпохе Великих географических открытий, о Васко да Гаме — первооткрывателе морского пути в Индию, подвигу которого, собственно, и посвятит он свою поэму. «Хочу воспеть знаменитых героев, которые с португальских берегов отправились по неведомым морям», — напишет он в первых строфах своего сочинения. «Пусть все средства, какими обладают искусство и гений, помогут осуществлению этой великой мечты!» — восклицает поэт. Но его задача еще грандиознее. Вдохновляемый любовью к отчизне, он намерен описать «великие деяния своих знаменитых предков — славу народа», рассказать о прошлом Португалии, нарисовать как бы историческую картину ее развития. Замысел этот еще со времен учебы в Коимбре смущал его воображение. Теперь он чувствовал, что ему под силу создать нечто величественное. Вот только бы увидеть собственными глазами земли далекой Индии. Судьба пошла ему навстречу. Правда, исполнилось его желание чисто случайно и едва не стоило ему жизни. Что же произошло?

Как бывало и раньше, его подвел горячий нрав. В уличной схватке он ранил важного вельможу — королевского конюшего. Ему грозили серьезные неприятности. Тем более что Камоэнс обнажил шпагу «во время присутствия в городе короля», то есть совершил преступление против королевской власти. За это наказывали смертью. Восемь месяцев, пока разбиралось его дело, провел поэт в тюрьме Тронку, где узники содержались в страшных условиях, хуже которых были только застенки инквизиции. Камоэнса бросили в мрачное подземелье, и никакие просьбы и посулы не помогали. Единственное, на что пошли строгие тюремщики, это разрешили ему писать при свече. И он неистово, с увлечением продолжал работать над поэмой, похоже, мало задумываясь о том, что его ждет.

Во время заточения в тюрьме ему попалась одна преинтересная книжка. Издана она была в январе 1552 года в Коимбре двумя типографами, Жоаном Боррейрой и Жоаном Алварешом, и называлась «История открытия и завоевания португальцами Индии». Автора книги звали Фернан Лопеш де Каштаньеда. До того, как обосноваться при Коимбрском университете, он странствовал на Востоке, был солдатом, участником многих битв и походов. Его книга и сегодня — один из ценных исторических документов той эпохи.

Камоэнс погрузился в чтение этой увлекательной книги. В ней он нашел описания событий и местностей, обстановки, отдельных деталей, которые позже в той или иной степени найдут отражение в тексте его поэмы.

Но книга Каштаньеды была всего лишь литературным источником познаний Камоэнса о том мире и событиях, о которых он собирался писать. Необходимы, повторял он, личные впечатления.

К счастью, друзья не оставили поэта в беде. Благодаря их хлопотам удалось получить от короля письмо-прощение. В этом документе, «дарованном Камоэнсу доном Жоаном III», говорилось, что «Луис Ваз де Камоэнс, сын Симона Ваза, рыцаря дворянина при моем дворе, жителя этого города Лиссабона, сообщил мне, что, как говорит он в своей петиции, он заключен в тюрьме Тронку этого города из-за того, что обвинен в нападении и ранении моего приближенного… в то время как я находился в этом городе с моим двором и сопровождающими меня рыцарями». Но поскольку раненый поправился и не получил увечья, король решил простить «бедного юношу». «Такова моя воля и желание», — объявлял монарх свою милость. Правда, король оговорил ее одним непременным условием. Камоэнсу надлежало внести четыре тысячи рейс на сооружение Арки Сострадания, после чего немедленно покинуть Португалию и отплыть в Индию с первой же армадой, которая отойдет от берегов Тежу. Это означало, что поэт должен был отправиться в путь через шестнадцать дней, поскольку день отплытия очередной армады был уже намечен: конец марта 1553 года.

Где удалось раздобыть четыре тысячи рейс — сумму немалую, — об этом история умалчивает. Известно лишь, что штраф в виде пожертвования был срочно внесен, о чем свидетельствует квитанция, выданная писцом Алешандре Лопешом. Можно только догадываться, кто помог Камоэнсу уплатить деньги, а главное, кто вызволил его из тюрьмы. Несомненно, главную роль в этом сыграла дона Мария.

Как ни странно, решение короля поэт воспринял скорее с радостью, чем с огорчением. Сама судьба посылала его туда, куда он стремился. Индия! Ему предстоит проделать тот же маршрут, что и Васко да Гаме, увидеть мыс Доброй Надежды, Малабарский берег, посетить Гоа, где сражался еще его дед Антан Ваз де Камоэнс… Лишь одно терзало его — разлука с доной Марией. Преисполненный печали, находясь во власти горестных дум о неотвратимости расставанья с возлюбленной, поэт изливает душу в сонете и клянется, что никогда не забудет свою любовь. Кроме воспоминаний о любимой, поэт увезет с собой из Лиссабона лишь огорчения и неоконченную поэму Таким будет его багаж, простого солдата, отправляющегося, согласно контракту, на пять лет в Индию.

Таковы обстоятельства, предшествовавшие путешествию Камоэнса на Восток. Началось долгое странствие, которое, вопреки первоначальному условию, продлится без малого двадцать лет. Так Камоэнс стал одним из тех кто принял участие в великом приключении человечества — познании земли. В свою очередь, это, несомненно, помогло ему в создании поэмы о героях-соотечественниках, проложивших морской путь в Индию.

Подробного описания плавания армады, с которой плыл Камоэнс, не существует Известно лишь, что в самом начале «произошло событие, заставившее корабли разделиться». Благодаря скупым записям хрониста Мануэла де Перестрелу мы знаем, что ужасная буря, неожиданно налетевшая, рассеяла армаду. Море — олицетворение предательства, подтвердило свою репутацию и на сей раз. Одно судно вернулось в Лиссабон, другое укрылось в ближайшем порту, судьба третьего вообще долгое время оставалась неизвестной. И только каравелла «Сан-Бенто», которая по словам того же Перестрелу, «во много раз превосходила все остальные в размерах и прочности», благополучно продолжала плавание.

О всех перипетиях и трудностях, которые пришлось испытать морякам, мы узнаем из поэмы «Лузиады». В этом смысле творение Камоэнса превосходит любой «отчет» или «воспоминания», которые могли оставить современники поэта. Описывая историческое плавание Васко да Гамы, Камоэнс пользовался личными впечатлениями и опытом, приобретенным во время путешествия на «Сан-Бенто». И как это ни парадоксально, поэт должен был возблагодарить всех своих недругов и самого Жоана III за то, что его отправили в изгнание, но тем самым помогли создать впечатляющую картину плавания Васко да Гамы.

Вначале корабль плыл вдоль североафриканских берегов. Оставив по левому борту Мавританию, где когда-то царствовал мифический Антей и Геспериды возделывали свои сады, «Сан-Бенто» повернул на юг и углубился в просторы безбрежного океана. Позади осталась Мадейра, прошли знаменитый мыс, который тогда называли Зеленым, и проплыли «среди Счастливых островов», куда «некогда удалились любезные дочери Геспериды», пишет Камоэнс, имея в виду Канарские острова.

Это был маршрут в общем довольно известный тогдашним португальским морякам. Его энергично осваивали со времен Генриха Мореплавателя — португальского принца, целью жизни которого стало проложить морской путь в Индию. Ради своих дерзких, а тогда едва ли не фантастических планов неутомимый организатор, талантливый исследователь и умный политик, Генрих одну за другой снаряжал армады в сторону «Моря тьмы», как со страхом называли в те времена неизведанные просторы Атлантики. Именно он, Генрих Мореплаватель, в первой половине XV столетия заложил основы будущей широкой колониальной экспансии португальских конкистадоров. И именно ему довелось

Мечту Генриха Мореплавателя воплощали в жизнь отважные мореходы, гордость и слава Португалии — Бартоломеу Диаш, Диегу Кан, Педру Алвареш Кобрал, Васко да Гама и многие другие. Километр за километром отвоевывали они у неизвестности, вспахивая своими судами целину дальних морей. Так прошли от экватора до мыса Бурь, или Доброй Надежды — надежды на то, что отсюда легко достичь желанной Индии. И, наконец, три каравеллы Васко да Гамы 18 мая 1498 года достигли заветного Малабарского берега. Завершилась многолетняя эпопея, потребовавшая неимоверных усилий и многих человеческих жизней.

С тех пор минуло чуть более полувека исторического опыта. Морской путь из Лиссабона в Гоа, расположенного на Малабарском берегу, был, можно сказать, освоен. Поэтому нас не должно удивлять, что Камоэнс обнаруживает отличное знание географии тех районов, изученных и исследованных португальцами в Африке и Азии.

Те же из географических названий, которые поэт упоминает и которые поначалу трудно идентифицировать с современными, расшифровываются комментаторами поэмы «Лузиады», в частности профессором Эрнани Сидаде.

Это относится, например, к островам, которые поэт называет «пагубным местом» — Доркадам, или, точнее, Го́ргадес, где, по представлениям древних греков, обитали страшные горгоны. Видимо, речь идет об архипелаге Бижагош.

Следуя далее вдоль африканского берега, мореходы плывут мимо страны, «где в изобилии находят металл, составляющий горе и счастье скупого»; в Гвинейском заливе различают «опознавательные знаки» — на голубом небе силуэты зеленых пальм. Пересекая «жгучую линию, разделяющую мир на две равные части», то есть экватор, и оказавшись в южном полушарии, они любуются пальмовым островом Сан-Томе.

Однако поэт не хочет долго и скучно рассказывать о всех перипетиях и приключениях, которыми сопровождалось это трудное плавание. «Пошли мне небо, — восклицает он, — неутомимый голос, я и тогда не в силах был бы описать все предметы ужаса и восхищения, которое открывало море нашим взорам». Ему довелось самому видеть зрелища, которые моряки считают чудом, например, огни Св. Эльма, когда во время бури мачты и реи корабля светятся языками пламени; увидеть и реалистически описать такое явление, как смерч. С изумлением, говорит Камоэнс, его спутники наблюдали, как водяной столб в виде крутящейся колонны вихрем ветра вздымало до небес. «Колонна то подымалась, то опускалась вместе, с волнами, движения которых повторялись ею: с каждой минутой она все росла и росла в объеме, а над нею облако в то же время увеличивалось и увеличивалось, впитывая в себя заключавшуюся в ней в избытке влагу». Когда же облако, «пресытив свою жадность, вбирает в себя колонну, подножие которой погружено в море, тогда оно разражается дождем, возвращая таким образом волнам то, что было взято у них. Но вот что покажется еще чудеснее: вода, при подъеме бывшая соленою, падает теперь пресною — облако, профильтровав ее, отняло горькую соль, которою она была отравлена Нептуном».

Кто посмел бы утверждать, прочитав это описание смерча, что поэт не видел воочию явления, о котором рассказывает?

Камоэнс снова должен был возблагодарить, судьбу за то, что получил возможность обогатить свое сочинение личными впечатлениями. Не имей он такой возможности, не покидай он Лиссабона, пришлось бы довольствоваться собственным воображением и сведениями, почерпнутыми из исторических хроник. В таком случае он питался бы источниками, общими для всех писателей того времени. И его труд, подобный легковесной глине, был бы всего-навсего еще одной компиляцией, лишь зарифмованной. Иное дело — личный опыт. Материал, собранный им и обработанный его воображением, был твердым, как алмаз, сверкавший тысячами граней. Рождалось верное исторической правде произведение.

Описывая то или иное явление, встретившееся на пути мореходов, поэт часто прибегает к языку мифологических символов. Характерен в этом смысле эпизод — встреча у мыса Бурь.

В этом знаменитом отрывке из «Лузиад» все реально, указано точное место действия. Однако поэт, воспроизводя эту реальность, создает красочную символическую картину.

Ночью густое облако, поднявшись над головами мореходов, скрыло от них звезды. «Это была какая-то тень, страшный и мрачный призрак, один вид которого способен привести в трепет самых неустрашимых». Слух моряков поразил шум, напоминающий грохот, который производят волны, налетающие на скалы. Между тем небо и море были спокойны и ничто не указывало на близость урагана. Пораженные моряки вопрошают: не тайна ли это природы, укрытая в необъятных морских просторах, которая не доступна простым смертным? Как бы в ответ на это в «воздухе вытянулся призрак необыкновенной величины; безобразие лица его соответствовало громадности роста». Казалось, оглушительный рев исходит из глубочайших морских бездн: волосы вставали дыбом, и кровь стыла в жилах, ужасный великан крикнул лузитанцам, самому дерзкому в мире народу: «Если ты осмелишься перешагнуть за пределы, положенные человеческой слабости, если тебя не страшит ярость вод, которые мне принадлежат и которые я в течение многих веков воспрещал для всех… наконец, если ты стремишься проникнуть своими нескромными взорами даже в это святилище природы и своими открытиями над стихией влаги переступить предел, положенный богами для предшествовавших тебе героев, — если так, то узнай же из уст моих о тех бедствиях, какие суждено тебе перенести на волнах и на суше в возмездие за твое честолюбие».

И великан продолжал: корабли, которые последуют за тобою, тем же путем, встретят неумолимых врагов — утесы и скалы этого берега. «Я отомщу за открытие моего убежища», — изрекает он под конец.

«Кто же ты?» — спрашивает поэт устами капитана Васко да Гамы. И чудовище отвечает: «Я — тот большой мыс, который вы, португальцы, зовете мысом Бурь; ни Птолемей, ни Плиний, ни Страбон, ни Помпоний никогда меня не знали. Я стою здесь на грани Африканского материка и южных стран. Я был братом титанов, которых родила земля; имя мое — Адамастор». Как и его братья, многочисленные сыновья Геи — богини земли, он сражался с Зевсом и другими богами за власть над миром и, как и они, был побежден. Правда, в отличие от них, низвергнутых в мрачный Тартар, его наказали иначе: его тело превратилось в громадный ком земли, кости — в утесы, образовав страшный мыс, мимо которого и предстояло проплыть каравеллам португальцев.

Когда-то, еще при Генрихе Мореплавателе, наитруднейшим препятствием для португальцев в Атлантике был мыс Бохадор — самая южная точка на западном африканском побережье, известная тогдашней географической науке. На пути к этому мысу приходилось преодолевать не только коварные отмели, взрывающие поверхность воды на многие километры вокруг и которые, как считали, отбрасывали корабли в открытое море, но и не менее страшные басни об ужасающих чудовищах, обитающих в море за этим мысом, о том, что всякий, кто осмелится пройти мимо Бохадора, непременно обратится в пепел или будет сварен заживо, и другие суеверия, способные тогда отпугнуть любого смельчака. Когда же каравелла Жиля Эаннеша в 1434 году прошла страшный Бохадор, то оказалось, что море за ним нисколько не отличается от обычного, а на земле растут те же, что и в Португалии, растения.

Преодолев этот рубеж, португальские каравеллы отважно устремились на юг, опровергая древние небылицы и страх, так долго удерживающий европейцев на пути в Индию. Полвека спустя Бартоломеу Диаш воплотил заветную мечту португальцев — обогнул острый мыс, выступавший далеко в море на самой южной оконечности Африки. Он назвал его мысом Бурь.

Камоэнс увидел коварный мыс в лучах утреннего солнца. Шторм, разразившийся ночью, кончился. «Сан-Бенто» благополучно обогнул южную точку Африканского материка и «вошел в Левантское море», то есть в Индийский океан.

Продвигаясь дальше вдоль восточного побережья Африки на север, моряки «Сан-Бенто», как когда-то и спутники Васко да Гамы, увидели на обрывистом берегу белый столб. Это была веха — «падран», поставленная Бартоломеу Диашем, «предел открытий другого португальского отряда, опередившего нас в этих отдаленных странах», — говорит Камоэнс словами Васко да Гамы. Отсюда начинались новые пути, неизвестные европейцам. И моряки «плыли наудачу, то разбиваемые бурями, то останавливаемые штилем и постоянно окруженные страшными опасностями».

Туземцы, которых приходилось им встречать, производили самое благоприятное впечатление. Камоэнс с симпатией описывает их гостеприимство, народные пляски, радушие и доброту. К сожалению, «не понимая их языка и не имея возможности получить от них какие-либо объяснения о странах, которых искали», португальцы продолжали плавание.

Вскоре они добрались до безопасной гавани. Это было весьма кстати, так как начались болезни и самая страшная из них — скорбут, то есть цинга. Многие пали духом. Поэт, которому также довелось все это наблюдать и испытать, пишет об этом так: «Тщетно искали мы Индии, переезжая от гавани к гавани; Индия точно убегала от нас… Утомившись питать надежду, постоянно обманывавшую нас, беспрестанно страдая от голода и жажды, отравленные испортившимися припасами, блуждая под новым небом, температура которого удручала нас, лишенные всякого утешения, мы ждали лишь жалкой кончины вдали от нашего отечества».

Однако утешение все же пришло. В гавани, где моряки повстречали «более образованных» негров, которые немного понимали по-арабски. И Фернан Мартинш — переводчик Васко да Гамы, выведал, что сюда заходят корабли такие же большие, как и португальские, из стран, которые солнце озаряет своими первыми лучами и где живут люди, похожие белизною лица на португальцев.

В честь этого счастливого известия моряки соорудили на берегу каменный столб, увенчанный крестом. Было ясно, что они на верном пути и заветная цель не так уж далека.

Наконец португальцы достигли острова с арабским поселением Мозамбик. А еще через несколько дней, посетив по пути Момбасу, бросили якорь в порту мавританского городка Малинди.

Здешний шейх встретил корабли Васко да Гамы торжественно и доброжелательно. Однако ничего подобного Камоэнсу увидеть не довелось, хотя и полвека спустя город и шейх продолжали быть союзниками португальцев. Тем не менее поэт описал визит армады Васко да Гамы с такой красочностью и правдоподобием, будто сам присутствовал при тех событиях. В связи с этим поэт заявляет о своем художественном кредо. В отличие от прославленных певцов древности, в частности Гомера, «в золотой кубок которого возвышенная Каллиопа влила напиток Иппокрены» и создавшего в своем воображении «блистательные дива» — волшебниц, страшных циклопов, сирен и чудовищ, он, Камоэнс, рассказывает о приключениях «просто и искренне», отчего его повествование «всегда будет выше этих напыщенных небылиц!».

Посещение Малинди было решающим для всего плавания Васко да Гамы. Здесь он заполучил знаменитого кормчего, корифея морской науки того времени.

Пользуясь тем, что в это время года дул попутный юго-западный муссон — необходимое условие для благополучного пересечения океана, кормчий привел каравеллы к заветной цели. 18 мая 1498 года моряки увидели берег. В эту минуту кормчий из Малинди воскликнул: «Вот Индия, которую вы ищете, и честолюбие ваше будет удовлетворено, если единственное ваше желание — попасть туда!»

Шесть месяцев провел Камоэнс в море. Это было трудное и рискованное плавание. Но теперь, преодолев все невзгоды и опасности, поэт мог радоваться, что опыт и впечатления, полученные во время путешествия, помогут ему с достоверностью описать странствия Васко да Гамы.

В сюжете поэмы появляются новые подробности, относящиеся к историческому прошлому. Поэт ведет повествование о пребывании Васко да Гамы в Каликуте, о взаимоотношениях с местными султанами, наконец, о возвращении знаменитого мореплавателя на родину.

Обращаясь к своему герою, Камоэнс надеется, что тот воздаст должное его бессонным ночам. Соотечественников же он призывает стремиться к истинному величию, достигнутого Васко да Гамой. Не тот герой, говорит Камоэнс, кто сладко покоится под сенью благородства своих предков, на позлащенных ложах, проводя жизнь в праздности. Но тот, кто преодолевает суровую непогоду, борется с бурями, довольствуется простой пищей, избегает чванства, а главное — подчиняет свои желания и мысли указаниям разума. Дерзните идти по следам героя, пусть пробудит вас шум былых подвигов, — говорит поэт. И продолжает: «Оттолкните от себя тщеславие, жадность, заглушите в себе постыдные страсти. Любовь к золоту создает рабов, тщеславие — тиранов». Те же, кто после смерти морехода пытается наследовать его славу, по словам Камоэнса, «не заслуживают даже того, чтобы в угоду им Музы хоть на мгновение покинули свой мирный приют». В этом, несомненно, слышится отзвук недавних событий, пережитых поэтом и принесших ему столько горя, незатихающая боль за несправедливые обиды, нанесенные ему на родине.

Что касается его героя, то, несомненно, поэт вывел идеализированный образ, олицетворяющий доблесть португальского народа, своего рода «рыцаря без страха и упрека», однако весьма далекого от истинного Васко да Гамы — не только первооткрывателя, но и жестокого завоевателя.

Последняя, десятая песнь поэмы посвящена событиям, последовавшим вслед за отплытием Васко да Гамы из Индии. Речь здесь идет о новых завоеваниях португальцев в частности, о захвате ими Гоа, затем Малакки — главного рынка пряностей, а также Ормуза — важного опорного пункта в Персидском заливе. Португальцы обосновались во многих других местах, большей частью на Малабарском берегу.

На этом заканчивается поэма Камоэнса о плавании Васко да Гамы, но отнюдь не странствия самого поэта.

Для того, чтобы рассказать о новых приключениях, выпавших на долю Камоэнса, необходимо снова обратиться к биографическим материалам о его жизни. Однако замечу, что, к сожалению, не все из них и не всегда достойны полного доверия. Некоторые из этих материалов известны в сомнительных версиях, искаженных к тому же воображением не слишком щепетильных исследователей. Вот почему в последующем повествовании мне представляется необходимым, обходя в биографии Камоэнса заведомо сенсационные моменты, основываться на известных и относительно выверенных фактах, а также на приемлемых гипотезах.

Итак, «шесть месяцев ужасной жизни в этом море», как признается Камоэнс в письме другу, миновали, под ногами была твердая земля. Что сулило ему пребывание на ней? Что ожидало в неведомой стране?

Встретили «Сан-Бенто», единственный в том году корабль, прибывший из метрополии, торжественно и радостно, как обычно встречали посланцев с родины. Но почести и восторги первых минут быстро миновали, и вновь прибывшие оказались в обстановке далеко не столь благоприятной, как им рисовалось. Хочешь не хочешь, пришлось изведать прелести колониальной жизни.

Когда солдаты, перенесшие многомесячное плавание, сошли на берег, они имели довольно жалкий вид. Большинство так исхудало, что походило на тени, многие болели цингой, страдали от других болезней. Одежда износилась и выгорела от солнца и соли. У них не было даже денег, чтобы досыта поесть в первый день приезда. Так говорит в своих «Воспоминаниях солдата, сражавшегося в Индии» Родригеш да Сильвейра. «Сойдя с корабля и получив свою долю обильнейшего салюта и почестей, тот, у кого не было денег или друзей и родственников, нередко первую ночь после приезда должен был спать на папертях в церквах или на судне, стоявшем в гавани пустым, и чувствовал он себя таким бедным и несчастным, словно после долгих странствий по морю попал во вражеский стан.

Чтобы как-то поддержать себя и не умереть с голода, приходилось нести в заклад плащ и шпагу. Расселяли обычно солдат в хижинах по четверо или шестеро, где они и жили, худея и хирея от голода, так что многие под конец заболевали и умирали».

Предоставленные самим себе, презираемые колонистами и местными жителями, эти несчастные были хуже «бессловесной скотины в этом славном Гоа».

К счастью Камоэнса, в Гоа у него оказалось много добрых друзей и почитателей, тепло встретивших поэта. В городе жили и некоторые из его родственников. Все он и старались проявить заботу, создать сносные для него условия.

Придя в себя и отдохнув, Камоэнс начал знакомиться с жизнью колонии. К этому времени Гоа называли не иначе, как «Золотым Гоа». И в самом деле это был один из богатейших городов мира, центр заморской восточной португальской империи. Власть вице-короля, управлявшего ею и сменявшегося каждые три года, была, по-существу, безраздельной от Индии до Восточной Африки и Молуккских островов.

Очень скоро Камоэнс постиг социальные и прочие контрасты колонии, о чем свидетельствуют следующие его слова «Об этой земле могу вам сказать, что она — мать для подлых и презираемых и мачеха для честных людей. Потому что те, кто устремляется сюда в поисках денег, всегда ухитряются удержаться на поверхности, как мыльные пузыри, но те, кто приезжает сражаться с оружием в руках, часто погибает и море выбрасывает на берег их тела».

Напомню, что Камоэнс прибыл в Гоа в качестве солдата. Это значило, что ему предстояло быть участником военных экспедиций португальцев. И уже вскоре поэт поднимется на борт судна, чтобы принять участие в морском походе против одного непокорного местного властителя. Затем он плывет с армадой на север, где португальцы, в районе Персидского залива, намеревались настичь и уничтожить давно допекавшего их пирата Али-Шелоби. Поэт посетит города Ормуз и Маскате, избороздит Аравийское море. Во время погони за другим знаменитым пиратом Сафаром Камоэнс окажется на мысе Гвардафуй, на восточном берегу Африки. Здесь он станет свидетелем гибели от болезней (тифа, а возможно, чумы) многих своих соотечественников. С болью и скорбью поэт говорит об умерших товарищах, навсегда оставшихся в этом пустынном и зловещем месте, «где ни птица не пролетит, ни зверь не рыщет» и где он чувствовал себя «презренным земляным червем», жалким и беззащитным.

Несмотря на такую ужасающую обстановку, Камоэнс продолжал работать над «Лузиадами». Как говорит один из его биографов, «опыт, полученный на Востоке, достался ему дорогой ценой — кровоточила его душа, кровоточило тело, моральные и физические страдания были неописуемы, но зато во время беспокойных досугов в этом затянувшемся плавании по бурному морю он превращал этот опыт в поэму, применяя то, что он видел и чувствовал к историческим фактам, к той грандиозной эпопее, которая, будучи написана кровью и страданиями, приобрела прочность на века».

Прошло два года. Камоэнсу оставалось по условиям контракта служить еще три. Сидеть без дела солдату тогда не приходилось. Алчные колонизаторы, порядком истощив и разграбив индийские города, где они имели фактории и крепости, выискивали новые источники обогащения и эксплуатации. И захватнические экспедиции следовали одна за другой. Однако простые солдаты, которые мало что приобретали во время походов, всячески увиливали от службы и частенько исчезали накануне отплытия судна, предпочитая оставаться в нищете, зато в безопасности. Некоторые с бо́льшей охотой самовольно шли в наемники, которым прилично платили, особенно стрелкам и артиллеристам, восточные владыки, постоянно враждовавшие между собой. И случалось, что португальцы сражались против португальцев, выступая на стороне местных царьков. На дезертиров устраивались облавы, их сажали в тюрьмы, в цепях отправляли на корабли, но ничто не могло остановить солдат, которых заставляли рисковать жизнью, ничего не давая взамен. Не удивительно, что они предпочитали нищенствовать и воровать, нежели помогать обогащаться своим командирам.

В этих условиях нехватки солдат, требуемых для постоянных военных авантюр, Камоэнсу пришлось отправиться в еще одно плавание. На этот раз по новому для него маршруту в сторону Молуккских островов, или, как их тогда называли, Островов пряностей.

Это была полувоенная, полуторговая экспедиция, во главе которой стоял капитан-купец Франсишку Мартинш, обладавший специальной лицензией короля на торговлю со всем Дальним Востоком.

О том, где довелось побывать поэту во время этого плавания, мы узнаем из десятой песни его поэмы. В ней Камоэнс описывает Малакку, остров Тернате (здесь ему пришлось участвовать в подавлении бунта португальского гарнизона и он был ранен), острова Банда, Тимора и других, где у португальцев имелись опорные базы. Наконец, в том же, 1557 году Камоэнс оказался в Макао. Видимо, он попал сюда, на юг Китая, вместе с кораблем Франсишку Мартинша.

В ту пору Макао был пустынным полуостровком, соединенным с сушей узкой полоской земли. Здесь нашли себе пристанище китайские пираты. Особенно славился среди морских разбойников Шансилау, сильно допекавший китайцам. Тогда они обратились к португальцам, которые обосновались рядом, на островах Саншан, где у них «были хижины и фактория», и на Лампакау, в шести лигах к северу — в дельте реки Сицзян близ Кантона. Отсюда осуществлялась торговля с китайцами. Как раз в это время Шансилау предпринял очередной поход на Кантон и осадил город.

«Тогда местные мандарины, — свидетельствует очевидец этих событий, — обратились к португальцам, у которых находились корабли в Саншане; те пришли на помощь Кантону и заставили пирата снять осаду; они одержали полную победу над пиратом, которого преследовали вплоть до Макао, где он покончил самоубийством. Китайский император, узнав о помощи португальцев Кантону, был им очень признателен и подарил им Макао». Справедливости ради следует привести слова китайского историка по этому же поводу «В 1553 году, при правлении минского императора Шицзуна португальские купцы, сославшись на то, что их торговые корабли попали в бурю, попросили предоставить им Аомынь (Макао) для просушки товаров, а затем, подкупив минского чиновника Ван Бо, заместителя управляющего морскими сообщениями, добились права обосноваться в Аомыне. С 1557 года португальцы уже окончательно рассматривают Аомынь как колонию, создают там свое поселение и учреждают администрацию для управления им».

Значит, с 1557 года португальцы начали базироваться на Макао — растущая торговля требовала новых опорных пунктов. Друг поэта и его почитатель Гарсиа да Орта, известный в свое время ботаник и врач, писал о торговле с Китаем: «Товары, получаемые оттуда, следующие: серебряные изделия и посуда, богато позолоченная, шелк — сырец и тканый, золото, медь, другие металлы, фарфор, который иногда стоит столько, что в два раза дороже серебра». Не удивительно, что, выступая в роли посредников в торговле Китая с Западом и получая огромные барыши, португальские купцы всеми способами стремились закрепиться на китайской земле. Именно поэтому они с готовностью встретили предложение покончить с пиратом, полагая после его разгрома потребовать у Китая новых территорий и прав. Есть основание предполагать, что в операции по уничтожению пиратов участвовал Франсишку Мартинш. Если это так, то Камоэнс несомненно должен был принимать участие в этом походе, поскольку по контракту он все еще находился на военной службе у короля.

Отсюда просто объясняется, почему поэт попал в Макао. Возникает, однако, вопрос: что заставило его находиться здесь почти десять месяцев? Ответ следует искать в климатических условиях этого района, в особенностях навигации эпохи. Обычно весной, в апреле, отплывали из Гоа в Малакку. Здесь некоторое время дожидались наступления муссонов и тогда плыли в Макао. Там в течение девяти месяцев или немногим больше ожидали попутных ветров, которые отнесли бы корабли к берегам Японии. И снова несколько месяцев приходилось ждать попутного ветра, чтобы вернуться в Макао. Таким образом на путешествие туда и обратно тратили три года.

Из этого следует, что Макао был важным пунктом на пути следования «корабля серебра и шелка», как называли судно, совершавшее рейс из Малакки в Японию и обратно туда везли шелк, оттуда — серебро.

Когда Камоэнс высадился в Макао, португальцы жили здесь на берегу бухты. Со временем, лет через двадцать, тут возведут форты и бастионы, вырастет большой город, тогда же приходилось ютиться в жалких хижинах, рядом располагались склады с товарами.

Поэт, склонный к уединению, предпочел поселиться в гроте на вершине горы, севернее бухты. Легенда, рисующая жизнь Камоэнса в этом гроте, слишком красива, чтобы от нее отказаться. Это место и сегодня — одно из достопримечательностей Макао. Впрочем, топография места, теперь называемого Гротом Камоэнса, соответствует описанному самим поэтом в сонете, здесь сочиненном. Речь идет о скалах, почти перпендикулярно возвышающихся над землей, близко друг от друга, и поддерживающих третью скалу, как бы служащую крышей. С этого возвышенного места вдали была хорошо видна китайская деревушка, а дальше, в море, среди волн бухты Чжуцзянкоу, на противоположной стороне которой расположен Кантон, отчетливо просматривались два небольших острова Тайпа и Колоан.

В этом гроте, как гласит легенда, в одиночестве и в полной отрешенности от мирских забот Камоэнс продолжал плодотворно трудиться над своей поэмой. Возможно, здесь он пережил счастливые минуты творческого горения и душевного покоя, всегда недостававшего ему. Таким и изобразил Камоэнса на своей картине художник прошлого века Франсишку Метраш: в гроте, у подножия скал, поэт с пером в руке трудится над поэмой.

Тем временем истек срок контракта. Камоэнс наконец был свободен. Но, чтобы выбраться из захолустного Макао, надо было дождаться из Японии «корабля серебра и шелка», с которым он мог вернуться в Малакку, а оттуда в Гоа.

Пока Камоэнс коротал дни в гроте, в поселке о нем начали распространять небылицы. Поселенцы, люди грубые и ограниченные, все помыслы которых были сосредоточены на презренном металле, нетерпимо отнеслись к человеку, который, презирая их общество, не захотел жить среди них.

Враждебно настроенные, они стремились как инородное тело вытолкнуть из своей среды ставшего ненавистным им гордого пришельца. Поэта оклеветали. Губернатор не счел необходимым вникать в дело, просто приказал взять поэта под стражу и отправить в Гоа.

Из бухты Макао очередной «корабль серебра и шелка» вышел сразу же по окончании сентябрьских штормов. В качестве арестанта на борту его находился опальный Камоэнс.

Через месяц плавания, недалеко от дельты Меконга, корабль попал в жестокий шторм. Спасаясь от разъяренной стихии, судно попыталось укрыться в устье реки, но затонуло. Камоэнсу удалось доплыть до берега и спастись. Случай этот обернулся красивой легендой. Будто поэт плыл, одной рукой рассекая волны, а другой держал, подняв над головой, рукопись своей знаменитой поэмы. Возможно, легенда эта родилась из слов самого поэта, рассказавшего в «Лузиадах» о «певце Португалии, который будет искать на берегах Меконга со своими стихами приюта, весь измоченный пенящимися волнами». Легенда эта, в свою очередь, вдохновила многих поэтов и художников. И, пожалуй, чаще всего Камоэнса изображали в стихах и на картинах в момент спасения, на берегу с рукописью в руках.

Так, в известном стихотворении швейцарского классика К.-Ф. Мейера на вопрос о том, правда ли, что Камоэнс плыл, «подняв высоко над волнами вашу шуйцу и держа в ней ваши песни», поэт отвечает

Из живописных работ на эту тему наиболее известна картина бельгийского художника Э. Слингенейера — «Камоэнс после кораблекрушения».

Несколько месяцев Камоэнс провел на земле Камбоджи, куда его вынесли волны. Но ничто не радует его — ни радушный народ, ни плодородные поля и красивые города. Все труднее ему преодолевать чувство тоски по родине, куда, освободившись от контракта, он стремился всей душой. К этому добавлялась обида за «несправедливое гонение, жертвою которого он стал», и за что предстояло еще держать ответ. Его терзает раскаяние, что когда-то он осмелился поднять глаза на «королевскую орлицу» — инфанту, которой, конечно, недостоин бедняк поэт. Удручает его и неблагодарность соотечественников, чью славу он воспевает. Но и в поэзии трудно найти ему удовлетворение — «к чему мне петь, когда отечество, единственной страстью которого является золото, меня не слышит…»

Как удалось Камоэнсу добраться до Малакки, неизвестно. Видимо, он нанялся на какой-нибудь португальский парусник, предложив свои услуги солдата, поскольку на торговых судах всегда находился хорошо вооруженный гарнизон для защиты от пиратов.

В начале лета 1561 года Камоэнс возвратился в Гоа, где его тут же заключили в тюрьму. Лишь спустя несколько месяцев удалось доказать, что поэт стал жертвой подлого наговора, и его освободили.

Выйдя из тюрьмы, Камоэнс продолжил работу над поэмой. Готовые песни читал друзьям, советовался. Особенно ценную информацию он получал от Гаспара Коррейа, знаменитого автора книги «Легенды Индии», хорошо осведомленного о проникновении португальцев в Азию. Он внес некоторые уточнения в сочинение Камоэнса. Другим, кто оказал помощь автору, был не менее известный хронист Диогу де Коуту. Вообще, надо сказать, что Камоэнс был знаком со многими выдающимися людьми своей эпохи. Не говоря о высоких чиновниках, мореходах и военачальниках, с которыми судьба сводила поэта, он постоянно общался с собратьями по перу: с Антониу Феррейрой, Педру да Кошта Перестрелу, Франсишку де Морайш, с гуманистом Дамьяном де Гаишем — ученым европейской известности, другом Эразма Роттердамского. Особая дружба во время жизни в Гоа связывала поэта с выдающимся ботаником и медиком Гарсиа да Орта, которому Камоэнс помог издать его книгу «О блюдах и плодах Индии». Дело это, как ни странно, было нелегкое. В Гоа царили нетерпимость и религиозный фанатизм. Обстановка особенно накалилась, когда в 1561 году был учрежден трибунал инквизиции и вскоре церковь послала в огонь свою первую жертву, бакалавра медицины Жеронимуша Диаша. С этих пор аутодафе в Гоа (отличавшиеся особым «великолепием» и беспримерной жестокостью) стали постоянными. Инквизиция преследовала и душила каждое живое слово, тем более научные труды, основанные на материалистических взглядах.

Книги, признанные еретическими, бросали в огонь нередко вместе с их авторами. В частных библиотеках и в книжных лавках устраивали обыски с тем, чтобы «выловить» запрещенные издания (к тому времени уже существовал «Индекс запрещенных книг», составленный инквизиторами по поручению папы Павла IV). Не избежит «чести» быть занесенным в «Индекс» и сам Камоэнс. Но это случится позже, спустя пять лет после смерти поэта. Его произведения, в которых «утверждались истины, противоречащие догмам католической церкви», подвергнутся гонению наряду с книгами писателей и поэтов Жоржи Феррейра де Васконселушта, Жиля Висенти, Гарсиа ди Резенди и других.

Не надеялся увидеть свой труд опубликованным и Гарсиа да Орта. Тогда Камоэнс обратился к вице-королю, которого хорошо знал, с просьбой предоставить ученому привилегию и издать его опус, на что и было получено разрешение.

Приблизительно в это же время пришло известие, что в Малакке убит выдающийся хронист Гаспар Коррейа. Он пал от руки наемного убийцы, подосланного, как считали, губернатором доном Эстеваном да Гамой, правнуком знаменитого мореплавателя. Поэт тяжело пережил смерть своего доброго советчика и друга. В Гоа погибли, умерли от болезней многие другие друзья Камоэнса. Он чувствовал себя одиноким, жизнь в «Золотом Гоа» ему опостылела. Тем более он понимал, что святая инквизиция не позволит напечатать его поэму И ни доходное место алькальда в Шауле, которую ему сулили, ни доброта и щедрость вице-короля — ничто не могло удержать его здесь.

Заняв двести крузадо у Педру Баррету Ролина, назначенного в Мозамбик, Камоэнс отплыл вместе с ним в Африку. Поэт надеялся, что окажется ближе к метрополии и что ему легче будет отсюда добраться до Лиссабона.

Однако, покинув Гоа и, казалось, избежав одного плена, поэт оказался в новом изгнании. Положение его здесь было ничуть не лучше. В суровом Мозамбике, как называет его поэт, если он и позавтракал, то не пообедал, а если удалось поужинать, то завтрака ждать было бесполезно, и он питался скудным подаянием, которое подавали ему из сострадания как милостыню, чтобы умирание его длилось как можно дольше.

Лишь в поэзии Камоэнс находил убежище и утешение. За два года, что он провел в Мозамбике, поэт привел в порядок свое литературное наследие, состоящее из почти готовой поэмы «Лузиады», но также из бесчисленных сонетов, од, эклог, элегий, редондилий, секстин и октав. Все это он намеревался собрать в один том и когда-нибудь издать под названием «Парнас Луиса де Камоэнса».

Неизвестно, сколько времени провел бы Камоэнс в богом забытом Мозамбике, если бы не случай. Однажды в гавань вошел корабль, на котором возвращался в Лиссабон дон Антон де Норонья, бывший вице-король и добрый знакомый поэта. На этом же судне плыл Диогу де Коуту. Благодаря ему известно, в каком плачевном состоянии находился тогда Камоэнс. Постоянное недоедание нищего, а главное — долг, который висел над ним и расплатиться за который у него не было никаких возможностей.

Друзья, а их оказалось немало на прибывшем судне, организовали подписку и собрали необходимые двести крузадо, чтобы поэт расплатился с жадным кредитором.

В ноябре 1569 года Камоэнс покинул Мозамбик. Он плыл в веселой компании своих почитателей и друзей, которых благодарил за спасение, и был преисполнен веры в свою звезду.

И вот сбылась мечта поэта — он увидел горы Синтры, с которыми расстался семнадцать лет назад. Это случилось в начале апреля 1570 года. Однако столица встретила мореходов тревожным колокольным звоном. Так оповещали о смерти: в городе свирепствовала чума. Чтобы сойти на берег, необходимо было разрешение короля. Спустя пару дней такое разрешение было получено, и Камоэнс вступил на родную землю. Город словно вымер: страшная эпидемия унесла почти всех его жителей, особенно, конечно, бедняков, которые не могли укрыться в загородных поместьях. Мертвецов было столько, что кладбищ не хватало, в могилах хоронили сразу по 30—50 трупов. Но освященной земли не хватало, тогда, как говорится в старинной рукописи, стали освящать горные склоны, оливковые рощи, побережье, чтобы зарывать там мертвецов. Доставлять же к месту погребения умерших заставляли преступников, за что им смягчали наказание. И все же живых не хватало, чтобы похоронить погибших от чумы. В день черная смерть уносила по пятьсот человек. К тому же начался голод. Обезлюдевший Лиссабон мало походил на веселый и шумный город тех времен, когда его покинул Камоэнс.

К счастью, эпидемия шла уже на убыль и вскоре поэт мог заняться тем, что его занимало прежде всего — изданием поэмы «Лузиады». Но как добиться разрешения короля на публикацию, а главное, как обойти основное препятствие — церковную цензуру?

Португальские исследователи проделали огромную работу по восстановлению обстоятельств издания поэмы, разыскали относящиеся к этому некоторые документы. Однако из-за отсутствия абсолютно достоверных сведений кое о чем приходится догадываться, строить предположения. Например, каким все же образом Камоэнс получил разрешение короля? Как считают, здесь не обошлось без протекции. Но кто именно помог поэту? «Не будет чрезмерной смелостью предположить, — пишет Мариу Домингеш, — что в этом деле была замешана женщина, тайно дергавшая за веревочки в пользу поэта». Этой женщиной была инфанта дона Мария, оставшаяся почитательницей таланта Камоэнса. Ее очаровательный облик сопровождал поэта в скитаниях на Востоке. Там, на краю света, он не раз в мыслях обращался к той, чью «грацию замечаешь сразу» и которая наделена «отблеском божественной прелести». Ради нее, вдохновительницы его Музы, поэт и создавал свою «неслыханную песнь».

Что касается их взаимоотношений после возвращения поэта, то многолетняя разлука несомненно наложила на них определенный отпечаток. Дона Мария понимала, что любовь их обречена. Слишком далеко они отстояли друг от друга на социальной лестнице: она — королевского происхождения, инфанта, он — полунищий дворянин, поэт, у которого ничего не было, кроме таланта.

Знала она, конечно, и о том, что из-за нее поэта отправили в многолетнюю ссылку. Помнил ли он ее? Да и стоило ли теперь, когда ей было уже под пятьдесят, начинать все сначала. Нетрудно представить, что дона Мария стремилась избежать встречи с Камоэнсом. Возможно, и сам поэт, зная, как сильно он изменился за эти годы, не хотел показываться на глаза женщине, некогда любившей его. Состарившийся раньше времени, измученный странствиями, ослабленный малярией, поседевший, утративший огненную шевелюру — гордое украшение его молодости, слепой на один глаз, поэт являл собой, как сказал о нем современник, фигуру, словно «сошедшую со страниц Дантова ада».

Однажды, правда, они увиделись. Случилось это во время службы в монастыре. Однако поэт не решился приблизиться к доне Марии. Ему было известно, что жизнь ее прошла в мрачной и безжалостной атмосфере придворного климата и что теперь она искала утешения и прибежища в религии и благотворительности. На смену увлечения литературой и искусствами пришла новая страсть — инфанта стала основательницей многих монастырей. В том числе и монастыря да Луз (Света), где ее и похоронили в 1577 году.

В числе благодеяний, совершенных этой прекрасной женщиной, — помощь в издании поэмы Камоэнса «Лузиады». В чем она заключалась?

По достоинству оценив грандиозное произведение, с которым ей удалось познакомиться в рукописи, дона Мария стала тайной его покровительницей. Через свою подругу, придворную даму Франсишку де Араган, инфанта нажимала клавиши. Задача состояла в том, чтобы каким-то образом заинтересовать короля новым, невиданным сочинением и склонить его подписать разрешение на издание. Действовать открыто значило потерпеть неудачу хотя бы потому, что тщеславный и заносчивый семнадцатилетний король дон Себастьян питал неприязнь к слабому полу и любая просьба, исходившая от дамы, была обречена.

Требовалось найти человека, приближенного короля, с мнением которого тот бы считался. Было известно, что самолюбивый Себастьян был столь же непокорен чужой воле, сколь непоследователен в собственных деяниях. К тому же события, происходившие в стране, мешали сосредоточиться на духовной жизни и должным образом оценить «грубую песнь», как называл сам поэт свое творение.

Однако вопреки ожиданиям поэма произвела впечатление на многих, кто с ней успел познакомиться до опубликования. В том числе на Педру де Алкасова Корнейру. На вопрос, в чем, по его мнению, недостаток поэмы, он ответил: «Она слишком длинна, чтобы выучить ее наизусть, и слишком коротка, чтобы ею пресытиться». Видимо, он испытывал искреннее восхищение и симпатию к автору «Лузиад». Но главное состояло в том, что Алкасова Корнейру был именно тем человеком, кто мог повлиять на короля. Найти путь к этому вельможе было несложно. Он испытывал симпатию к Франсишке де Араган и, чтобы угодить даме своего сердца, взялся уговорить короля. Ему удалось убедить тщеславного Себастьяна в том, что книга подобного рода будет способствовать осуществлению его замыслов. Маловероятно, что поэт сам прочитал свою поэму королю, как это нередко изображали на гравюрах. В чем, однако, не сомневаются португальские биографы Камоэнса, так это в том, что поэт преподнес королю экземпляр поэмы с надписью, в которой предрекал молодому монарху многие победы. Камоэнс действительно верил в счастливую звезду Себастьяна. Он был убежден, что король, с виду решительный и отважный, откроет для своего народа новую эру величия и славы.

Ослепленный этой одной лишь видимостью, как, впрочем, и многие его соотечественники, поэт не замечал, что, кроме напыщенных поз и театральных жестов, у короля не было за душой ничего. В сущности, слабый и бессильный, одержимый манией величия, он безрассудно пускался в рискованные военные авантюры, тяжелым бременем ложившиеся на плечи народа.

Тем горше поэт пережил крушение своего идола, когда Себастьян бесславно погиб в африканских песках в 1578 году. Впрочем, это произойдет семью годами позже, а пока что с помощью нехитрой уловки монарха превратили в покровителя великого поэта, который, в свою очередь, не замедлил воспеть своего благодетеля за покровительство его вдохновению. И вскоре, в сентябре 1571 года, последовал королевский указ. В этом весьма для нас любопытном документе говорилось: «Я, король, хочу сообщить всем тем, кто увидит этот Указ, что я его подписал и что мне приятно дать разрешение Луису де Камоэнсу на то, чтобы он мог напечатать в этом городе Лиссабоне свое произведение из зарифмованных октав, называемое «Лузиады», содержащее десять совершенных песен, в которых поэтически, в стихах, говорится об основных деяниях португальцев в различных областях Индии, после того как там была открыта навигация по повелению короля дона Мануэла, моего прадеда, да упокоит господь его душу, и я разрешаю ему напечатать свою поэму с привилегией в десять лет, которые начнут отсчитываться со дня, когда указанное произведение будет напечатано, и впредь нельзя будет ни напечатать, ни продать эту книгу в моих владениях и королевствах, ни вывезти за пределы государства, ни привезти с собой в указанные районы Индии, чтобы продать без разрешения вышеозначенного Луиса де Камоэнса или человека, который будет облечен властью в этом вопросе, а если кто совершит обратное, ему придется заплатить штраф в пятьдесят крузадо и отдать напечатанные или предназначенные для продажи тома половину в пользу вышеозначенного Луиса де Камоэнса, а другую половину в пользу того, кто будет обвинять нарушителя. И прежде чем указанное произведение поступит в продажу, на нем будет обозначена цена, установленная моими королевскими агентами, о чем будет объявлено и напечатано на титульном листе, чтобы все это видели, и прежде чем быть напечатанной, книга должна быть показана и рассмотрена в Главном совете святой инквизиции, на предмет ее разрешения на печатание…»

Иначе говоря, сделана была лишь половина. Разрешение монарха не решало всех проблем. Предстояло преодолеть последнее и, может быть, самое сложное препятствие — церковную цензуру.

В то время Камоэнса часто видели в монастыре св. Домингоша. На эту тему существует картина, на которой изображен поэт, читающий свою поэму перед советом священников этого монастыря.

Что было нужно поэту от монахов? Видимо, Камоэнс решил, что полезно будет, если братья доминиканцы обсудят его сочинение, выскажут, возможно, кое-какие советы, может быть, даже внесут некоторые исправления, на что ему легко будет пойти. Поэт полагал, что это обеспечит прохождение поэмы сквозь цензуру. Больше всего он опасался, что теперь, когда получено разрешение короля, его творение, спасенное из вод Меконга, бесславно навечно канет в теологические бездны цензуры. После доминиканцев, известных своей непреклонностью в вопросах веры, цензору останется лишь бегло ознакомиться с сочинением.

Так и получилось. Назначенный цензором фрай Бартоломеу Феррейра вынес положительное решение. После того как целый совет священников одобрил сочинение Камоэнса, смешно было ему выискивать крамолу. И хотя некоторые высказывания поэта могли показаться противоречащими церковным догмам, а иные звучали довольно двусмысленно, он не стал придираться. Подписанный им текст заслуживает внимания как с точки зрения истории литературы, так и религии. Вот этот любопытный документ: «Я просмотрел по приказу святой инквизиции эти десять песен «Лузиад» Луиса де Камоэнса, повествующих о храбрых португальцах, которые совершали с оружием в руках всевозможные подвиги в Азии и Европе, и не нашел ничего скандального или противоречащего вере и добрым обычаям». Одно замечание тем не менее цензор все же сделал. «Мне кажется, — писал он, — что было бы необходимо предупредить читателей, что автор, дабы показать нагляднее трудности навигации португальцев в Индии, использует как фикцию языческих богов. И как еще святой Августин называл в сочиненных им книгах вдохновение Божественной Музой, хотя все это поэзия и вымысел, так и автор «Лузиад» в качестве поэта не претендует на большее, чем воссоздать особый поэтический стиль, и потому нам кажется неуместной эта фабула с богами в книге как таковой, тем более что всегда побеждает истина нашей святой веры, а все языческие боги оказываются демонами». Затем следовал вывод: «Поэтому мне кажется, что эта книга достойна быть напечатанной, и автор проявляет в ней много сообразительности, хитроумия и глубокую эрудицию в разных науках человечества».

После такого заключения цензуры рукопись ушла в типографию.

В начале лета 1572 года поэма вышла в свет. На обложке стояло: «Лузиады Луиса де Камоэнса. Королевская привилегия. Напечатано в Лиссабоне с дозволения святой инквизиции, в доме Антониу Гонсалвеша, печатника».

Вслед за этим последовало королевское повеление о выплачивании пансиона в пятнадцать милрейсов на срок в три года Луису де Камоэнсу, «пробывшему долгие годы в различных частях Индии» и рассказавшего об этом «в книге, написанной об индийских делах».

В то же самое время король назначил своему виночерпию пожизненную ренту.

Наконец после стольких лет лишений и упорного труда Камоэнс испытал радость успеха. Со всех сторон на него сыпались поздравления и похвалы, поэты славили его в стихах. Очень скоро известность его перешагнула границы Португалии. Им восхищались современники-поэты — Эррера в Испании, Тассо в Италии, Ронсар во Франции. Поэму перевели на испанский и французский языки (позже она выйдет почти на всех европейских языках).

Однако не было недостатка и в критиках. Особенно усердствовали завистники — вельможи, которые не могли смириться с успехом Камоэнса при дворе.

Благодаря их разрушительной работе постепенно фортуна вновь отвернулась от поэта, короткий миг славы миновал, известность его поблекла. Другие сочинения Камоэнса, стихи и пьесы, лежали без движения, они увидят свет лишь много лет спустя после его смерти.

Когда, где и при каких обстоятельствах умер поэт? На этот счет имеются различные данные. Во всяком случае, место, где он похоронен, точно неизвестно. И вполне вероятно, что прах, который сокрыт в саркофаге под сводами грандиозного лиссабонского монастыря Жеронимуша, принадлежит какому-нибудь безвестному, а не поэту, овеянному национальной и мировой славой.

Таким же флером неизвестности покрыты и обстоятельства его смерти. Существует несколько версий о последних днях жизни поэта. Согласно одной он умирал в полной нищете и что его слуга (или раб-негр) выпрашивал на улицах милостыню, чтобы спасти своего хозяина от голода. Легенда эта жила многие годы, побудив А. Пушкина написать строки о том, что «Камоэнс с нищими постелю разделяет». Да и сам поэт признался в одном из своих сонетов, что всю жизнь был «к столбу позорной бедности прикован».

И действительно, жалкой ренты в пятнадцать милрейсов едва хватало на пропитание. К тому же ее выдавали нерегулярно, часто с большим опозданием. Поэтому вполне можно доверять священнику, который застал Камоэнса умирающим в больнице. «Я видел, — записал этот святой отец на полях экземпляра «Лузиад», — как он умирал в лиссабонской больнице, не имея даже одеяла, чтобы накрываться, и это после того, когда он так блистал в Индии и прошел по морям пять с половиной тысяч лиг».

Одним из тех, кто подхватил эту легенду, был О. Голдсмит. В «Гражданине мира» он писал, что «поэты Запада замечательны своей нищетой не менее, чем талантом». И далее в связи с этим среди поэтов, «живших и умерших в нищете», он называет и Камоэнса, о котором будто бы точно известно, что он «окончил дни в богадельне».

Поддерживал эту версию и Бальзак, когда яростно возражал тем, кто «изображал нищету матерью гения» и кто верил в «одно из величайших заблуждений», будто в «счастье гений бездеятелен». Бальзак писал о нищенстве Камоэнса, называя его в ряду исключений.

Оба они, и Голдсмит, и Бальзак, были правы. Недоедание, жестокая лихорадка, то и дело терзавшая тело, моральная неудовлетворенность быстро состарили Камоэнса. К этому добавилось еще одно несчастье — умерла инфанта дона Мария, друг и добрый ангел-хранитель поэта.

Затем последовала новая беда — разгром португальских войск и гибель короля Себастьяна.

Больной, погруженный в «горестную и мрачную печаль», Камоэнс видел, как катилась к гибели Ависская династия.

В этот момент, как бы довершая все несчастья, чума вновь обрушилась на Лиссабон. Зараженных свозили в специальные лазареты, а точнее говоря, в грязные бараки. Сюда доставляли всех больных без разбора, даже если их нездоровье не имело ничего общего с чумой.

К несчастью, именно в эти дни лихорадка — наследство странствий в южных землях — уложила Камоэнса в постель.

В полузабытье поэт метался в жару. Рядом не было ни души. Верного раба унесла черная смерть, друзья заперлись по домам, иные покинули столицу.

Кто-то, видимо, донес, что в доме, где находился Камоэнс, лежит, мол, зараженный чумой. Ворвались могильщики, подняли и унесли больного поэта. Его бросили на солому в одном из лазаретов, выстроенных на холме Святой Аны. Здесь он и умер в полном одиночестве, вероятно, заразившись от других чумой.

Жертвы эпидемии хоронили в огромных рвах тут же, на склоне холма. Одним из многих навсегда осталось в этой земле и тело поэта. Ему было всего пятьдесят пять лет. Когда это произошло? Много позже установили, что Камоэнс умер 10 июня 1580 года.