Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой

В шестом выпуске «Восточного альманаха» («Человек с гор», М., «Художественная литература», 1978) опубликована подборка стихотворений нескольких сингапурских поэтов, пишущих на английском языке. В предисловии к публикации говорится, что при свойственной Сингапуру причудливой смеси языков, культур и традиций литературное творчество на английском языке, позволяющее соединить в сложном конгломерате традиции американо-европейской литературы с традициями национальными: индийской, китайской, малайской и др., является одним из путей, избранных создателями новой сингапурской литературы.

Предлагаемая вниманию читателя подборка продолжает знакомство с молодой сингапурской литературой, на этот раз в жанре новеллы.

В. Нестеров СОВРЕМЕННАЯ СИНГАПУРСКАЯ НОВЕЛЛА

Сингапур — государство и древнее, и молодое. 1100 год считается годом основания Сингапура, 1965 год — год провозглашения независимости государства, 1971 год ознаменовался выводом из Сингапура последних английских войск.

Британская крепость-колония, оккупация японскими войсками в годы второй мировой войны, вступление в Малайзийскую федерацию, выход из нее и провозглашение самостоятельного государства — все это на протяжении 20—40 лет. Население Сингапура — 2,3 млн. человек и состоит из китайцев, малайцев, индийцев и лиц европейской расы. В городе Сингапуре стоит памятник — символ четырех национальностей, населяющих страну, — четыре пирамиды, устремленные ввысь. Многонациональность города-государства откладывает свой отпечаток и на развитие культуры в стране. Как пойдет национальное, в том числе культурное развитие страны? Вопрос сложный, он горячо обсуждается в Сингапуре. До недавнего времени бытовало мнение о том, что культурное развитие не очень и обязательно для города-порта, города-торговца. Жизнь опровергает эту концепцию, но не упрощает решение задачи. Каждая из национальностей несет в себе глубокие корни своей древней культуры, которая не может не испытать влияние смежной, а также и опасное влияние «массовой» культуры Запада. Сохранение лучших традиций каждой культуры при их взаимном обогащении — таков, как известно, был исторический опыт развития советского многонационального государства, вызывающий огромный интерес у освободившихся от колониальной зависимости стран.

Несколько лет назад в Советском Союзе с большим успехом прошла выставка картин сингапурских художников. Советские зрители с удовольствием открыли для себя прекрасную школу мастеров, которые работают в реалистической манере, искусно используя традиционные стили той культуры, которая им ближе по духу. От выполненных маслом полотен, изображающих рабочих судоремонтного завода, до китайской гравюры, от искусного и древнего мастерства письма пальцем, от красочной техники батика до современной акварели — художники Сингапура находятся в непрерывном поиске, в борьбе за красоту, пластику, реалистичность.

Своими путями идет и молодая сингапурская новеллистика. Публикуемые ниже новеллы взяты из двухтомника сингапурских рассказов, выпущенного в 1978 году и охватывающего период 1960—1977 годов[1]. Это первая антология рассказов на английском языке писателей Сингапура, и многие рассказы, в него вошедшие, впервые увидели свет. Интересно может быть и то, что на обложках обоих томов сборника помещены выполненные в реалистичной манере картины Ли Буун Ванга «Рабочие на судоверфи», Чуа Миа Те «Рабочие в столовой». Авторы рассказов сборника — С. Кон, выпускница Сингапурского университета, автор нескольких рассказов и пьес; Катрин Лим, преподавательница колледжа, С. Раджаратнам, политический деятель Сингапура, Тереза Нг, преподавательница.

Сингапурская новелла пока молода, но уже обладает «лица необщим выраженьем». Она, как правило, остросоциальна, достоверно детализирована, психологически точна.

С. Кон МУЧЕНИЧЕСТВО ЕЛЕНЫ РОДРИГЕС

Ранние христиане покорили древний мир своим мученичеством, однако навлекать на себя мучения им не полагалось. Восточный темперамент превратил осознанную жертвенность в виде поста или самосожжения в мощное психологическое оружие. Елена Родригес, жена моего брата, была католичкой с Цейлона и, унаследовав обе традиции, искуснейше использовала принципы христианского мученичества в делах житейских.

Христианское мученичество, в отличие от бесхитростного домашнего мученичества, должно сочетаться с нежным всепрощением и терпит муки под вуалью отрешенности. Здесь не применяется тактика: «Никто и не знает, что мне приходится выносить», или: «Я кровавые мозоли нажила, трудясь ради тебя». Сила Елены была в том, что она никогда не жаловалась и никогда не подавала вида, что имеет основания для жалоб. Однажды Алойсиус, счастливый муж с семимесячным стажем, пригласил меня к себе домой обедать, не предупредив заранее свою молодую жену. «Елена очаровательное существо, — уверял меня брат, — она будет счастлива, и для нее это не составит беспокойства».

Я не был в этом уверен. Мало зная Елену, я чувствовал за ее ласковостью, которая казалась всем искренней, что-то сковывающее, вязкое, от чего не отделаться. Дома Алойсиус с беспечностью новобрачного заявил жене, что я приглашен к обеду. Елена глянула на него. Мгновение — и я увидел блеск стали из-под длинных ресниц, которые затем опустились с неподдельным смирением, и она тепло меня приветствовала. Не стала Елена и изображать из себя жертву, подав мужу и гостю отбивные, в то время как ей самой пришлось довольствоваться лишь яичком всмятку. На обед всем подали вкусно поджаренный рис, который поглощался за тихим разговором, направляемым Еленой в течение всей трапезы. Конечно, неожиданный гость должен был отправиться после этого домой, убежденный, как и все остальные, что Елена Родригес очаровательная женщина.

В пятницу обеденный стол был накрыт уже на три прибора, а на кухне жарились три порции рыбы. «Просто на случай, если ты, дорогой, приведешь кого-нибудь». Так продолжалось всю неделю: лишний прибор исчезал спокойно и тихо, а три порции молча делились на двоих. В понедельник за обедом Елена обратилась к своему окончательно усмиренному супругу и покорно спросила, приведет ли он кого-нибудь к ужину, чтобы врасплох ее уже не застать. Больше Алойсиус не приводил гостей, не предупредив жену, по крайней мере, дня за три.

Раза два ей пришлось заново готовить ужин, поскольку разогретые бифштексы становятся несъедобными, — и муж научился садиться за стол в положенное время. А после нескольких сдержанно-встревоженных звонков мужу на службу, когда его там не оказывалось, она приучила его каждое утро подробно излагать распорядок предстоящего рабочего дня.

Вы можете спросить: почему Алойсиус ответил на этот шантаж покорностью? Дело в том, что за нежным, кротким лицом монахини в Елене таился дух императрицы Цыси[2]… Если вы не соглашались с Еленой, то взгляд ее, обращенный к вам, был подобен лепестку цветка, желавшего коснуться ваших губ и угадать сокровенное желание. Вас наполняло чувство раскаяния — лишить добродетельнейшее существо возможности доставить радость ближнему. И вы понимали: только бессердечные люди не могут пережить мелкие неудобства, дабы не огорчать дорогую Елену.

Через несколько лет Алойсиус скончался от прободной язвы двенадцатиперстной кишки, осложненной, по мнению докторов, «состоянием стресса и напряжения», которое, в свою очередь, явилось следствием легких неудобств и многочисленных обременительных поручений, возложенных на него Еленой. Вдова заявила, что посвятит остаток жизни маленькому Джорджу.

Я видел, как он рос в тисках материнской жертвенности и бескорыстия.

Система «Елена Родригес» подавляла людей мягких, совестливых. Я раскусил эту женщину и, лишь только речь заходила о ее «чувствах», становился толстокожим и непробиваемым. Это приводило ее в бешенство, но Елена умела сдерживать себя. Лишь иногда она шептала за моей спиной, что никто не ждет от меня внимания и сочувствия к бедному сироте, все знают, как я занят, хотя единственный дядя Джорджа и мог бы…

На самом деле, мне было искренне жаль Джорджа. Как я уже сказал, не всякий в силах был противостоять Елене. Джордж же стал настоящей жертвой материнского воспитания. Елена развила в нем сверхчувствительность, граничившую с патологией, и воспитала таким образом, что он считал оскорбление материнской преданности чуть ли не богохульством. Джордж был привязан к матери узами куда более крепкими, чем Алойсиус.

Когда мальчику исполнилось шестнадцать, мне показалось, что у него наконец появилась возможность освободиться. Только что он получил водительские права и ключи к семейному автомобилю, а это для многих ребят было хартией свободы. Джордж как-то заглянул ко мне, пока Елена причесывалась в парикмахерской, и я порадовался, что теперь он сможет появляться чаще, хотя ему, как обычно, надо будет отчитываться перед матерью в том, как он провел время. Я захотел познакомить его с молодыми девушками и пригласил на завтрашний ужин.

— Боюсь, что не смогу, — ответил он с видом крайней озабоченности. — Мама не выходит по вечерам, вдруг ей будет одиноко? Она никогда не жалуется, но я знаю, что без меня ей скучно. Нет, я не могу бросить ее одну.

Я же был уверен, что с Еленой ничего не случится, если один вечер она проведет в компании слуг.

Однако и эта надежда на избавление Джорджа вскоре умерла. Ему рассказали, что мама вынуждена совершать исключительно трудные и утомительные поездки на автобусе. Джордж узнал это спустя несколько дней после печального случая, когда он уехал на машине, забыв (а мама не напомнила), что в этот день она играет в бридж. Елена отправлялась к остановке автобуса, как только он уезжал в школу, и проскальзывала обратно в дом до его возвращения. Он и не догадывался, чего ей стоило «позволить Джорджу вволю пользоваться машиной». Конечно, вряд ли была необходимость пересекать Сингапур на автобусе, в самое пекло ради визита к болтливым и весьма строгим тетушкам Джорджа.

Он не мог допустить, чтобы мама испытывала такие лишения, и почти перестал пользоваться машиной. Джордж даже не знал, нужна ли ей машина: на все его вопросы Елена с присущей ей скромностью отвечала отрицательно. Все эти события окончательно сломили Джорджа (если это не случилось раньше). Теперь она уже могла не говорить сыну о своей заботливости, не напоминать, как легко он может причинить ей страдание. Налаженный механизм вины действовал в нем безотказно. Изо дня в день Джордж изводил себя бичеванием за несомненные обиды, которые он причинил матери, или мучился невротическими размышлениями о предотвращении новых обид.

Джордж сдал выпускные экзамены в школе. Воспитатели говорили, что ему не хватает самостоятельности, хотя учился он добросовестно. Он поступил на службу в фирму, которой владели его родственники, и там ему представился последний шанс на спасение.

Каролин Адамс была пухленькой жизнерадостной девушкой с огоньком в глазах и заразительным смехом. У нее было отличное чувство юмора — оно-то как раз и могло бы защитить Джорджа от самопожертвования Елены. Каролин с удивительной проницательностью умела посмеяться над глупостью и пыталась открыть Джорджу глаза на Елену — ее хорошенькое личико способно было подсластить любую пилюлю. Мне не удалось сделать это ни для брата, ни для племянника.

Джорджу пришлось нелегко. Несомненные факты, собственный здравый смысл и в определенной степени увлеченность девушкой убеждали, что его преданная матушка — это леди Дракула. Елена почувствовала, что над сыном ослабевает ее власть, и ринулась в атаку. Теперь уже редко когда она могла обходиться без сына, чье присутствие только и спасало ее от страха перед одиночеством. Детская радость матери, трогательная благодарность были настолько очевидны, что Джордж чувствовал угрызения совести, если проводил без нее хоть один вечер, и раскаяние глодало его — ведь в душе он уже мечтал о женитьбе.

До недавнего времени на здоровье Елена не жаловалась, она обходилась без этого оружия. Теперь же у нее возникли различные нервные симптомы, ознобы, сердцебиение. Она ни слова не говорила Джорджу, но доктор де Круз, ее старый друг, со всей серьезностью сообщил потрясенному Джорджу, что у матери не очень крепкое сердце.

Высмеивать щепетильность Джорджа и доказывать ему абсурдность его опасений стало повседневной обязанностью Каролин. Они сделали меня поверенным своих планов и встречались в моем доме, когда у Джорджа хватало силы уйти от Елены. В другие вечера Каролин навещала меня одна и рассказывала о своих намерениях.

Виделись они обычно на службе. Люди вокруг, постоянное оживление благодатно влияли на Джорджа, и шаг за шагом Каролин одерживала победы в битве за его душу. В один торжественный день они заявились ко мне, чтобы сообщить о своей скорой женитьбе: надо, чтобы Елена не успела повлиять на Джорджа, а то он еще передумает. Самое удивительное было то, что они уже сообщили об этом Елене. Каролин со всей мудростью и тактом любящей женщины убедила Джорджа, что он не убьет свою мать этой вестью.

День подошел, и имена вступающих в брак были оглашены в церкви. Молодожены намеревались отправиться в долгое свадебное путешествие в Пенанг, а после возвращения жить вместе с Еленой. Теперь Джордж часто находился в веселой компании братьев Каролин. «Их много, — сказала мне Каролин, — они будут Джорджу надежной защитой».

Сердцебиения у Елены участились, и однажды утром она едва не упала в обморок. Конечно, она ничего не сказала Джорджу, а я в свое время посоветовал доктору де Крузу не омрачать настроение жениха страшными предупреждениями, если только здоровью Елены и в самом деле не угрожает опасность.

Только постоянная поддержка и увещевания невесты помогли Джорджу выстоять против мучивших его угрызений совести вплоть до дня, на который была назначена свадьба. В последний раз отправился он домой один.

Последователи учения госпожи Эдди считают, что дух обладает властью над физическим состоянием тела. Не могу уверять, что Елена знала об этом, но ночью Джорджа разбудили ее задыхающиеся крики. Призванный доктор де Круз установил «сердечный приступ», самый настоящий приступ, который привел Елену на грань смерти, но вернул ей беглеца, теперь уже навсегда. Я пришел в дом и был свидетелем его отчаянной истерики. Конечно, свадьба была отложена. Елена не хотела этого, но Джордж понимал, что явилось причиной приступа. Источнику несчастья, Каролин, он запретил даже приближаться к дому: всю тяжесть вины Джордж взвалил на себя, но и Каролин была причастна к этому, и он не мог заставить себя даже говорить с ней.

Юноша искал пути, чтобы наказать себя.

— Доктор сказал, — сообщил он мне с тяжелым вздохом, — что матери необходим постоянный медицинский уход и полный покой. Я уволился со службы и буду при ней день и ночь. Потом я постараюсь найти такое место, которое давало бы мне возможность чаще бывать дома.

— Джордж такой хороший мальчик, — шептала Елена, устремив на него большие благодарные глаза. — Если бы его не было рядом, я чувствовала бы себя грустной и подавленной. Он успокаивает мою боль и делает меня счастливой. Мне так повезло, что мой сын столь предан мне.

Эти нежные слова как разъедающая кислота жгли кровоточащую дрожащую массу, в которую превратилась совесть Джорджа.

Он заикался, протестовал, и тогда Елена снова применяла свою тактику.

— Нет, Джордж, ты не должен тратить на меня так много времени. Женись на этой славной Каролин и устраивай свой дом. Не бойся оставить меня одну, я не стану преградой на пути счастья моего мальчика.

Это окончательно добило Джорджа, он разрыдался и дал торжественную клятву, что никогда не покинет мать и проведет с ней весь остаток жизни. Я попытался протестовать и даже возвысил голос:

— Джордж, не поддавайся! Ты должен выстоять! Сейчас или никогда! Если ты останешься в ее комнате, то уже никогда из нее не выйдешь!

Конечно, все это было без толку. Елена лишь нежно вздохнула, а разозленный Джордж выставил меня за дверь. Уже выходя, чтобы не слышала Елена, я сказал ему:

— Приходи ко мне завтра или послезавтра.

Он покачал головой.

— Нет, я буду здесь, с матерью, — сказал он упрямым, скучным голосом.

И последнее, что я увидел, — Джордж готовился бодрствовать еще одну ночь у постели матери. Когда он закрывал за мной дверь, я прочитал в его глазах стыд собственного поражения.

Через несколько дней ко мне в полной панике прибежала служанка Елены. Доктор де Круз, видимо, снабдил Джорджа препаратами, которые помогали ему не спать во время ночных бдений. Джордж принял больше, чем это предписывалось, и его нашли мертвым на полу ванной.

Елена переехала в удобный дом для престарелых, где ее все очень быстро полюбили и ухаживали за ней в соответствии с ее милыми и неэгоистичными просьбами. Иногда она мягко выражает удивление, что я так и не пришел навестить ее.

С. Кон УТРЕННЯЯ ПОЕЗДКА

Худой, гибкий мальчуган с бамбуковой трещоткой в руке нарушает утреннюю тишину улицы. Из окна выглядывает мадам Чан, окликает его. Когда мадам Чан что-нибудь делает, она невольно разыгрывает целое представление. Вот и сейчас она ласково кивает и чарующе улыбается мальчишке, как будто он доводится ей, по крайней мере, любимым внуком.

Десять лет назад звук трещотки можно было услышать гораздо чаще, чем теперь. В одном международном иллюстрированном издании, где помещался общий обзор Сингапура, мальчугана с бамбуковой трещоткой называют прелестной деталью городского быта — там он весело приплясывает под трещотку, как посвистывают на бегу мальчишки-посыльные на Западе. На самом деле мальчик возвещает приближение уличного торговца лапшой. Чистый звук трещотки эхом разносится по тихой улице, вызывая в наш век пластики ностальгию по временам дерева и бамбука и знаменуя приход мальчика и торговца, которые проделывают много миль по улицам, чтобы продать несколько мисок лапши.

Мадам Чан покупает две миски лапши: для себя и для своей невестки — бледной молчаливой женщины, которая только что подъехала в своем «пежо», чтобы взять мадам Чан на утреннюю прогулку.

Рынок Танглин, около холодильников, всегда обслуживал иностранцев. Здесь можно купить первосортную баранину и говядину, которыми не торгуют на китайском рынке, и мадам Чан заезжает сюда взять три фунта филейной вырезки.

Рынок расположен в огромном квадратном здании: крепко сколоченные деревянные стойки и прилавки разделены широкими чистыми проходами.

Мадам Чан делает закупки в мясном ряду. Она выражает мяснику свои пожелания с мягкой снисходительностью и одновременно с достоинством раскланивается с женой французского консула. Мадам Чан, истинная гранд-дама, величественно плывет по рынку, оставляя идущей за ней невестке право покачиваться на расходящихся от нее волнах. Рыбу мадам покупает в углу рынка, где на квадратах белого кафеля свалены черные и серебряные груды. Рынок похож в этом месте на черно-белую фотографию. А тот угол, где торгуют птицей и поставлены клетки в рост человека, переполненные живыми темно-коричневыми существами, где воздух напоен зловонием, похож на выцветшее коричневое фото юных лет мадам. Фруктовые ряды — блестящая цветная фотография, освещенная желтыми, как на пленке «кодака», рядами апельсинов «санкист». Мадам Чан покупает австралийский виноград, яблоки из Южной Африки, малайскую корамболу или звездный плод, который при разрезе образует пятиконечную звезду.

В Тионг Бару живет маленькая старушка, которая помогает сыну сводить концы с концами, готовя традиционные сладости на продажу. Невестка везет мадам Чан к маленькому домику, мадам чрезвычайно дружелюбно здоровается со старушкой, и они обмениваются любезностями. В сумку плотно укладываются четырехугольные пакеты из листьев к празднику Девятой Луны, в пакетах клейкий рис и мясо. Мадам Чан сердечно прощается со старушкой, велит невестке отнести сумку в машину, а сама устремляется на рынок Тионг Бару.

Она говорит, что должна купить ниток и длинную «молнию» для нового платья племянницы. На самом же деле она не может отказать себе в удовольствии окунуться в суету этого многолюдного рынка с политым водой полом, втиснутого в узкое пространство на задах оживленной улицы. Шаткие деревянные стойки лепятся здесь одна к другой. Мадам Чан закупает все необходимое, и вдруг внимание ее привлекает мягкая фланель — розовая, с очень красивым рисунком из бутонов розы. Торговцы тканями расположились вдоль забора, отделяющего рынок от улицы. На земле на циновках разложены дешевые хлопчатобумажные и синтетические ткани. Мадам Чан рассматривает облюбованную ткань, щупает, насмешливо улыбается, называет свою цену и в конце концов соглашается на разумный компромисс. Она кладет пакет в свою объемистую сумку, надо сделать подарок младенцу, недавно родившемуся у соседей, и вот она уже снова на улице Тионг Бару.

Напоследок мадам с невесткой заезжают на Старый рынок на Робинсон-роуд. Утро на исходе, рыночная суета постепенно улеглась, и половина стоек уже пустует. Люди небольшими группами спокойно расхаживают под огромным, похожим на кафедральный, куполом, который в начале века венчал Великую выставку, а затем был отправлен морем в этот удаленный аванпост империи. У стойки, украшенной бутафорскими черепашьими панцирями, мадам Чан покупает черепаший суп — прозрачный, ароматный бульон с волокнистыми кусочками мяса. Она переливает его в судок и везет в близлежащую больницу.

В это время дня даже в палаты первого класса посетителей не пускают. Но персонал, который без особого труда запугивает пациентов из палат третьего класса, поддается обаянию красивого голоса и властного тона мадам Чан. Она беспрепятственно проходит в больницу, чтобы навестить своего старого друга, майора Джексона, который выздоравливает после операции.

По установившемуся ритуалу майор Джексон галантно уверяет мадам Чан, что ее приход есть залог его полного выздоровления. Мадам Чан очень довольна и скромно преподносит принесенный суп. Общение с майором отвечает ее глубокому чувству социального и расового снобизма, она разговаривает с ним самым изысканным образом, по-светски кокетничает.

По дороге домой мадам думает о том, что ей нужно сделать после обеда и вечером, при условии, конечно, что друзья предоставят в ее распоряжение машину. Еще ей надо дать указания невестке на завтра.

— Завтра мне нужно к врачу, — многозначительно говорит невестка.

Ты себя плохо чувствуешь? — допытывается мадам.

— Нет. Просто нужно провериться, — еще многозначительнее отвечает невестка.

— Сколько времени? — спрашивает мадам.

— Пожалуй, около двух месяцев.

Мадам Чан велит невестке немедленно ехать домой и отдыхать. Молодой Ронни сейчас в отпуске и вполне может заменить мадам шофера. Невестке больше нельзя садиться за руль. Мадам Чан скажет сыну, чтобы побольше заботился о жене, и каждый раз, когда это будет нужно, отвозил ее к врачу.

Поток мыслей проносится в голове мадам Чан. Невестка больше не кажется ей ни на что не способной — ведь это будущая мать ее внука. Отношение мадам к невестке резко меняется.

Откинувшись на сиденье, мадам размышляет о том, как она приготовит цыпленка с имбирем на кунжутном масле, это очень полезное блюдо. А розовой фланели как раз хватит, чтобы выстлать детскую кроватку. Мадам Чан с удовольствием думает о том, как станет бабушкой.

Катерина Лим РАССКАЗ ТАКСИСТА

Очень хорошо, мадам. Конечно, мадам, довезу вас вовремя, не опоздаете. Этот путь лучше: меньше движения, меньше заторов. Управимся за полчаса, мадам, не беспокойтесь.

Что вы, мадам? Да, да, уже двадцать лет на такси, мадам. Раньше Сингапур был совсем не тот, что сейчас, — сейчас народу полно, все куда-то спешат. А раньше спокойнее было, не так много такси, машин и автобусов тоже поменьше.

Да, мадам, свожу концы с концами… Так себе… А что делать! Надо много работать, если хочешь пробиться в Сингапуре. Люди, вроде нас, без образования, без денег для бизнеса, должны потеть, чтобы прокормить жену и детей.

Да, мадам, большая: восемь человек — шестеро сыновей, две дочки. Большая семья! Ха-ха! Что хорошего, мадам? Раньше кто думал о сокращении рождаемости? Детей рождалось много, очень много, каждый год по ребенку. Нехорошо. Сейчас лучше. Двое детей, ну, трое — и хватит, и стоп. Наше правительство говорит — стоп!

Мне хорошо, мои уже выросли. Один сын бизнесмен, двое служат в конторе, четвертый учитель в начальной школе, пятый в армии, а самый младший еще школьник. Старшая дочь, ей за двадцать, помогает матери по дому. Нет, не замужем — она у нас стеснительная, и здоровье хлипкое, но девочка хорошая, послушная. Другая дочь — о, мадам! Очень больно отцу, когда дочь непутевая и делает все против воли родителей. Очень тяжело, прямо наказание господне. Сейчас молодежь не та, что была в наше время. Мы родителей слушались, скажут — не делай, не делаем. А сделаем — отведаем палки. Вот и меня отец бил, я уже был взрослый, жениться пора, а он все уму-разуму меня учил. Палкой. Строгий был отец. Это хорошо, когда родители строгие. Иначе толку от детей никакого не будет. Учиться не хотят, им бы только вон из дома, шляться по ночным клубам, тянуть наркотики да любовь крутить. Согласны со мной, мадам? Сколько теперь с детьми хлопот! Видите, мадам, тех молодых людей, вон там, возле кафе? Поняли, о чем я говорю, мадам? Они еще в школе учатся, а замашки у них, как у больших боссов — деньгами швыряют, курят, модничают, любовь крутят. О, я знаю, мадам, знаю! Я таксист, я знаю их, знаю все их повадки. Вы говорите, вы учительница, мадам? А знаете ли вы, что школьницы лет по пятнадцать — по шестнадцать приходят в школу в форме, а в портфеле у них платья, в которые они переодеваются и после уроков не домой идут, а намажутся, накрасятся и бегают по улицам. А родителям говорят, что задержались на собрании в школе, или на занятиях спортом, или играли во что-нибудь. Вы удивлены, мадам, но я-то знаю. Знаю все их штучки. Я вожу их в своем такси. Они обычно собираются у кегельбана, у кафе или у гостиницы, а там туристов полно, кто из Европы, кто из Америки, так они и удовольствие получат, и деньжат подработают. Вы не поверите, мадам, если я вам скажу, сколько они зарабатывают! Я вам скажу! Вчера вечером, мадам, молодая девушка, очень хорошенькая, накрашенная, одета нахально так, говорит мне — в Орчид Мэншис — известное место, мадам, там квартиры на четвертом этаже, открывает она сумочку, чтобы расплатиться, и что я вижу. Американские деньги — каждая бумажка десять долларов. Она вытащила одну и говорит — сдачи не надо! Сопливая девчонка, а ей уже некогда! Я вам скажу, мадам, что на этих девицах и их заграничных дружках я зарабатываю больше, чем на всех остальных пассажирах, которые торгуются, не хотят платить по счетчику и даже десять центов сдачи берут. Тьфу! От таких с ума сойдешь. А эти девицы и их приятели не торгуются, они просто платят, платят и занимаются любовью в такси. Им нет дела, что ты их везешь по кругу и требуешь платы по счетчику. Скажу вам, мадам, им все равно, сколько они потратят на такси. Я как делаю: после часу ночи плата за такси двойная, и работать в это время выгодней. Так вот, я останавливаю машину около Элрой-отеля, или Тунг Корта, или Орчид Мэншис и уже знаю, мадам, что работа будет обязательно. Без шуток, мадам, в эту субботу я заработал почти сто пятьдесят долларов — за один день! Часть за услуги. Иногда туристы не знают что где, я им говорю, отвожу их туда, а за это платят сверх. Ах, мадам, если вам все рассказать, конца не будет. Но я вам скажу одно, мадам. Если у вас есть дочь и она говорит: мама, у меня сегодня в школе собрание и я приду домой попозже, — не торопитесь говорить «конечно, конечно!», а непременно спросите, где оно, это собрание, почему, словом, все хорошенько разузнайте. Сейчас молодежи нельзя доверять, раньше можно было, а теперь нельзя. О мадам, я говорю так, потому что у меня самого есть дочь — мадам, дочь, которую я очень люблю. Такая хорошая девочка и учится хорошо. Я просматриваю ее дневник с отметками, там одни «хорошо» и «отлично». Мадам, она, мое любимое дитя, говорит, что после школы хочет поступить в университет. Никто из моих детей не смог поступить в университет, а она такая умная, такая способная, правда, мадам, я не хвастаюсь — учится только на «хорошо» и «отлично». И дома матери помогает, а тут вдруг заленилась немножко, отстала по математике и сказала, что учитель велел ей приходить в школу на дополнительные занятия. Конечно, я ей разрешил, и она каждый день приходила домой позднее, готовила уроки и ложилась спать. Но однажды, мадам, я до сих пор в себя прийти не могу, однажды еду я в такси и вдруг вижу девушку, похожую на мою Лей Чо, вместе с другими девушками и европейцами возле кафе. Я подумал было, что обознался, ведь Лей Чо сейчас в школе, а эта — вся расфуфыренная, накрашенная, держится нахально, словом, не моя это дочь. Потом смотрю, они все заходят в кафе. Сердце у меня готово выпрыгнуть из груди. Я говорю себе: надо проследить за Лей Чо, вывести ее на чистую воду. На следующий день повторяется то же самое. Я останавливаю такси, мадам, бросаюсь к этой безнравственной девчонке, хватаю ее за шиворот, влепляю пощечину, она орет, но я не обращаю внимания, волоку ее в такси, везу домой, а дома как сумасшедший принимаюсь колотить ее. Насилу оттащили меня жена и соседи, а то убил бы ее На три дня запер ее дома, а в школе сказал, что она заболела, стыдно же было правду сказать. Представьте себя, мадам, на моем месте! Отец целыми днями гоняет на такси, чтобы скопить ей деньги на университет, а она, дрянь, что делает! Вы что-то сказали, мадам? Да, да, все в порядке, сейчас в порядке, спасибо. Мы не выпускаем ее из дома, только в школу, и я велю жене следить за каждым ее шагом, узнавать, что она делает, с кем дружит. О мадам, с детьми сейчас столько хлопот… Что, мадам? О нет, мадам, извините, не смогу подождать вас. Тороплюсь, мадам, к Элрой-отелю — там много клиентов. Так что очень извиняюсь, мадам, и большое спасибо.

Катерина Лим ИЗБРАННИЦА

Раньше я знала многих из них — сейчас их стало гораздо меньше, — старух в обветшалых черных кофтах с длинными рукавами и широких брюках. Они терпеливо сидели за маленькими деревянными подставками, на которых размещался их незамысловатый товар — баночки со сладостями, пачки сушеного имбиря и слив, рассыпанные сигареты, по пять-шесть штук в жестяной банке. И конечно, неизменная дымящаяся курительная палочка, воткнутая в жестянку перед скудным товаром, — напоминание богам, чтобы они хорошо относились к старым женщинам и помогали им в торговле. Старухи сидели за своими подставками в стороне от проходов в магазины и дома, и люди, которые торопились делать покупки или стремились по своим делам, чаще всего их обходили. Эти женщины постепенно замкнулись в отдельном убогом мирке себе подобных. Лишь изредка их замечали — торопливый прохожий перехватывал у них сигарету или прибегал ребенок за конфетой или сушеными сливами. Но обычно о них не вспоминали в безжалостной толкотне городской жизни — кто в наше время станет смотреть на жалкие старушечьи товары, когда существуют современные магазины, где можно купить все что угодно!

Итак, она сидела в ожидании весь день, усталая и заброшенная. В большом внутреннем кармане ее кофты не было тех монеток, которыми она мечтала его заполнить. Она находилась в том возрасте, когда глаза всегда на мокром месте, она плакала, что сладости и мелкое печенье становились мягкими и липкими и никто не хотел их покупать. Она воткнула в жестянку курительную палочку подлиннее, ее губы горестно зашевелились в молитве, умоляя великую богиню Куан Юн пожалеть старую, одинокую в этом мире шестидесятилетнюю женщину. Она никогда не была замужем, у нее не было детей, которые заботились бы о ней в старости, а после ее смерти за нее некому будет помолиться.

Смерть казалась ей самым желанным выходом из нищеты и горечи. «О милосерднейшая богиня Куан Юн, приди и возьми меня с собой на небеса».

Ее молитва была услышана. На следующую ночь она увидела во сне, как богиня Куан Юн — до чего же она прекрасна — медленно спустилась к ней с небес. Куан Юн сказала: «Дочь моя, твоя молитва услышана. Ты чистая душа. Готовься! На седьмой день я за тобой приду. На небесах ты станешь одной из четырнадцати моих служанок».

Когда старуха проснулась, на глазах у нее еще блестели слезы радости. Живо вспомнив свой сон во всех подробностях, она снова заплакала. И принялась готовиться к встрече с богиней, которая обещала через семь дней прийти. Прежде всего она отправилась в храм, чтобы очиститься, и возложила на алтарь фрукты и цветы. Затем она заглянула в жестяную банку из-под печенья, которую всегда держала при себе, подсчитала бумажки и монеты и поняла, что на покупку гроба ей хватит. Гроб поставили вертикально, прислонив к стене дома, в котором она делила комнату с другими старухами. Это сделали для того, чтобы ее тело в гробу устремлялось к небесам.

Слух о событии распространился очень быстро — сначала в доме, затем по соседству и, наконец, с помощью жадной до новостей прессы, по всей стране. Писали: у женщины шестидесяти лет по имени Чоу А Сам было видение всемилостивейшей богини Куан Юн, богиня обещала женщине в определенный день прийти и взять ее на небеса. Гроб готов, женщина сидит около него день и ночь, готовая ко встрече со смертью.

Приходили толпы людей — молодые из циничного любопытства, старые из желания увидеть трогательное примирение со смертью. Но непоколебимая вера женщины в подлинность ее сновидения заставила толпу благоговейно смолкнуть: даже молодые сорванцы в модной одежде, с татуированными руками глазели молча. На месте постоянно дежурили два репортера, очень довольные необычностью случая. Они делали заметки и фотографии. Но старая женщина сидела молча, бесстрастно, как будто вокруг никого не было, — она просто ждала, ждала первых знаков прихода богини Куан Юн.

Остался всего один день, и она наконец будет свободна и счастлива. Напряжение росло — люди с богатым воображением спрашивали: будет ли тело Чоу А Сам поднято богиней на небеса у всех на глазах? В долгожданный день телефоны в редакциях не умолкали — публика с нетерпением спрашивала: скончалась ли старуха?

Она не умерла, и вечером этого дня она заплакала от разочарования, горько жалуясь, что богиня Куан Юн не смогла сдержать своего обещания из-за грязных людей, осквернивших место, где стоял гроб и сидела старуха. Чоу А Сам умоляла оставить ее одну, дать ей возможность спокойно умереть.

Затем возникла новая сенсация. Нечто необычное произошло в тот самый день, когда должна была явиться богиня Куан Юн. На маленьком пустыре за домом неожиданно расцвело какое-то причудливое растение. Одни утверждали, будто цветок величиной с человеческую голову, другие — что он распространял чудесное благоухание. Конечно, никто не проявил интереса ни к ботаническому названию цветка, которое было помещено в газетах (молодой энергичный репортер быстро провел это исследование), ни к сообщению, что это редкий тропический цветок из Южной Америки, что он редко цветет, и, когда это случается, лепестки цветка становятся светло-багряными, а сам цветок принимает форму луковицы и т. д. Всех гораздо больше интересовало другое — старая женщина утверждала, будто цветок послан ей с небес в знак того, что богиня Куан Юн приказала ей остаться на земле и вершить добро. Добрые дела старухи были немедленно замечены, описаны, новость эта разошлась и вызвала лихорадочное возбуждение и удивление. Силой богини Куан Юн чудеса творила Чоу А Сам! Она врачевала больных — одна женщина заявила, что почувствовала себя гораздо лучше после того, как выпила воды, в которую Чоу А Сам всыпала пепел от сожженного листка бумаги с написанной на нем молитвой. Над другой женщиной Чоу А Сам прочитала молитву, и та заявила, что совершенно излечилась.

Люди валили толпами. Чоу А Сам сидела, скрестив ноги перед алтарем богини Куан Юн, в окружении многочисленных курительных палочек. Перед ней стоила ржавая жестянка из-под печенья, в которой благодарные верующие могли оставить знаки своего уважения. Жестянка наполнялась довольно быстро. Чоу А Сам сидела с закрытыми глазами, ее губы двигались в молитвенном экстазе. Впервые в жизни она чувствовала себя счастливой.

Тереза Нг У КОЛОДЦА

Общественный колодец разваливается. Выпадают красные кирпичи — отличные красные кирпичи выпадают из своих ячеек, потому что их больше не держит цемент. Большой каменный прямоугольник, плотно замыкающий край колодца, растрескался немного, но это видно, лишь когда в трещинки затекает мыльная вода из корыт стирающих женщин, а потом утекает неведомо куда.

К колодцу ведет тропинка, вдоль которой растут дождевые деревья, дающие густую тень. Трава под ними не растет, и только древесная губка прижимается бесформенными пятнами к красной глиняной почве. После сезона дождей появляется уйма ядовитых грибов, которые через некоторое время исчезают бесследно.

Грибы эти вызывают восторг у детей. Они с изумлением смотрят на их опрокинутые белые цветообразные шляпки, круглые и совершенные, даже не верится, что вчера грибов еще не было. По утрам молодые женщины и старухи приходят к колодцу стирать. Колодец вырыт в низине под холмом, где начинается болото.

Здесь нет ни единого дома: во-первых, почва слишком сырая, а кроме того, китайцы хорошо знают, что не стоит строиться в глубокой низине, куда низвергаются потоки дождя и воды со всей округи. Это место не пригодно даже для могил — только для свалки или общественного колодца, где стирают белье.

Женщины подходят к колодцу со своими корытами, привычно прижатыми к бедру. Некоторые несут за спиной детей, либо привязанных, либо цепляющихся за материнскую шею.

Появляется красивая молодая женщина, кто-то подвигается, дает ей место на цементной площадке, все глаза устремляются на ее слегка выпуклый живот. Мать девятерых детей толкает в бок соседку:

— Глянь-ка, месяца четыре будет…

— Цыц ты, только об этом и думаешь!

Обе хохочут.

Молодая женщина знает, что все ее разглядывают, но она не застенчива. Она привыкла к более дерзким взглядам. Ее отец, странствующий лекарь, демонстрировал на ней свои методы лечения на улицах и площадях.

Правда, к деревне ей еще надо привыкнуть, чтобы понимать шуточки и намеки женщин. Муж у нее не очень удачный, да и собой неказист. Лицо какое-то перекошенное, вечно открытый рот — смотреть противно.

Дураком его, пожалуй, не назовешь, но что он тупица — так это уж точно.

Он служит сторожем в Вудбриджской больнице с жалованьем в сто двадцать пять долларов в месяц и получает две смены форменной одежды в год, не говоря уже о приличных чаевых от посетителей — друзей и родственников больных. А у самих больных можно нет-нет да и разжиться сигареткой. В общем, муж неплохо устроен, и жаловаться ей не на что.

Рядом с ней стирает старуха, которая никому житья не дает. Без умолку болтает и при этом плюется своим беззубым ртом.

— Знаете, кто возвращается домой?

Молодая женщина, оторвавшись от стирки, чтобы покормить ребенка, сразу же подхватывает:

— Знаем, знаем, старое трепло!

— Сама ты трепло! Не нравится, что я говорю, отойди, не слушай. И зачем приходить к колодцу тем, кому все равно: грязное белье или чистое.

— Я тебе покажу, старая пустозвонка!

— Заткнись!

— Подойди, подойди!

— Ребенком лучше бы занялась!

— Да замолчите вы обе!

Ссора никого не устраивает — ведь еще не узнали, кто возвращается, — и старухе приходится замолчать. Молодая женщина чувствует, что настала ее очередь говорить.

— Так кто, тетушка (все хихикают, потому что старуху никто не называл тетушкой), возвращается домой?

Старуха подозрительно смотрит на женщину, и с языка у нее едва не срывается «не твое дело», но она вовремя спохватывается, потому что лучше такая слушательница, чем никакая. И старуха сердито буркает:

— Что ж говорить, когда некоторые не верят!

— Да брось ты, как маленькая! — фыркает молодая.

Старуха вне себя от ярости.

— Маленькой меня обзываешь? Я тебя на руках носила, когда-ты с голой задницей бегала!

Все смеются, и ненадолго восстанавливается мир. Только одна женщина, не обращая внимания на перепалку, продолжает колотить грязное белье о цемент.

Но ее никто не задевает: решительное выражение точеного лица всех отпугивает. Вдруг в тишине раздается ее высокий, похожий на птичий, голос:

— Вы только посмотрите, что наделал этот старый бездельник!

Она выворачивает наизнанку штаны, которые держит в руках. Все сразу признают штаны ее тестя, престарелого калеки, и смачно смеются, сыплют едкими шуточками.

Но очень скоро веселье стихает, и только женщина с птичьим голосом продолжает приговаривать:

— Грязный старый козел!

Старуха замечает, что некоторые уже заканчивают стирку, и спешит снова привлечь внимание к себе.

— Так угадайте же, кто возвращается?

Все молчат.

Не обескураженная этим, старуха продолжает:

— Вы знаете А Лан? Вот она и возвращается.

Женщины впиваются глазами в старуху.

— Не может быть, А Лан не посмеет. Давно о ней ничего не слышно, говорят, муж выгнал ее. И правильно сделал!

— Ну, ты, змея! Разве можно винить женщину в том, что она родилась на свет с проказой?

— Родилась, кто сказал родилась? Я всегда говорила, что зеленщик не должен выдавать замуж дочь, когда всякому, у кого глаза больше булавочной головки, видно, что у нее пальцы скрючены. Ведь это первый признак болезни. А кто, скажите, может осуждать человека за то, что он не желает спать с прокаженной? Человек солидный, работает в велосипедной мастерской, при деньгах.

Старуха в восторге от того, как приняли ее новость.

— Я думаю, она хочет умереть среди родных, вот и возвращается. Ведь самое главное — умереть в родном доме.

При мысли об умирающей прекрасной молодой женщине старуха изо всех сил начинает колотить по белью.

— Что же с ней будет? Как ей жить?

— Ее мать ушла в монастырь, а монастырь тот не из богатых.

— Да не волнуйся ты за нее, дурочка! Она всегда может найти работу в баре.

— Или потребовать месячное пособие по социальному обеспечению. Вот Таны живут и жиреют на эти денежки. А у А Лан больше прав.

— Кстати о Танах, видели их младшую? Ходит в юбочке до самой этой самой, уже пошла по скользкой дорожке. Попомните мое слово, влипнет она в историю! Как говорится, подает мясо прямо на тарелке.

— Не язви, змея! Все знают, что твоей дочери нечего показывать, даже если бы она и захотела.

— Что мать, что дочь.

Это было уже чересчур. Старуха забрала свою скамейку и удалилась.

Вслед за ней стали расходиться и остальные женщины.

С. Раджаратнам ТИГР

Фатима окунулась в прохладную мутно-желтую реку, и ей показалось, будто широкие золотые ленты воды, вспыхнувшие под лучами заходящего солнца, медленно обвились вокруг тела. Фатима пошла назад к берегу и остановилась в том месте, где вода доходила ей только до пояса. Под мокрым саронгом, прилипшим к полному коричневому телу, обрисовались налитые груди и округлый живот беременной женщины. Скуластое лицо утратило выражение мрачной чувственности, присущее лицам малайских женщин, а подернутые грустью непроницаемо черные глаза как бы смотрели внутрь самой Фатимы, где билась новая жизнь.

Фатима тряхнула головой, распустила черные блестящие волосы и подставила их шепчущему ветерку. С того места, где она стояла, деревня, скрытая кустарниками и высокими деревьями, не была видна. Ни единого звука не доносилось оттуда. Перед Фатимой расстилался ковер из густой высокой травы.

Вечер выдался тихий. Воздух застыл в неподвижности. Лишь изредка доносился крик одинокой водяной птицы или зловеще хлопали крыльями совы, пробуждающиеся ото сна. Или крыса с легким всплеском ныряла в воду, шелестели в высокой траве и кустарниках какие-то маленькие зверьки. Пахло луговыми цветами, травой и болотом. Фатима вдруг почувствовала себя очень одинокой и очень заброшенной, будто очутилась в первозданном хаосе, когда земля еще была топким болотом и кишела отвратительными чудищами.

Поэтому низкое вибрирующее рычание тигра, которое вдруг услышала Фатима, вначале лишь усилило иллюзию. Лишь когда тигр взревел, Фатима поняла, что это действительность. Массивная голова тигра, торчавшая из травы, прижатый к земле загривок были всего в каких-нибудь двадцати ярдах от женщины. Солнце высвечивало зловещий блеск пристальных желтых глаз, настороженные уши. Тигр повернул голову, зарычал, обнажив красный язык и желтые клыки, похожие на обрубленные сучки дерева.

Фатима застыла от ужаса перед устремленными на нее, сверкавшими глазами тигра, а внезапно воцарившаяся тишина лишила ее способности соображать. Она не осмеливалась ни двинуться с места, ни отвести глаза от уставившегося на нее зверя, он, в свою очередь, тоже замер, как бы от изумления, что увидел перед собой человека.

Фатима смотрела на тигра со страхом, тигр на Фатиму с подозрением. Рычание его становилось все менее грозным, и он не выказывал ни малейшего желания напасть на женщину. Напротив, через какое-то время он явно потерял к Фатиме всякий интерес. Его огромные вытянутые вперед лапы то и дело вонзали когти в сырую траву. Казалось, ничто не привлекает внимания тигра, лишь когда Фатима делала едва заметное движение, он настораживался. Глаза тигра больше не сверкали, в них появилось мрачное, скорее даже скучающее выражение. От Фатимы не ускользнула эта неожиданная смена его настроения.

С холмов наползали сумерки, краски утрачивали яркость, все погружалось в серую мглу, неприметно переходящую во мрак. Легкий туман поднялся над рекой и потянулся к земле. Резкий крик цикады и отдаленное гукание совы известили о наступлении ночи.

Теперь, когда Фатима немного опомнилась, ее охватило чувство полного изнеможения. Она дрожала от холода и совсем пала духом — тигр не собирался уходить. Женщина приложила руки к животу, и ощущение жизни, которая существовала внутри ее, вызвало неукротимую решимость искать спасения. Фатима непрерывно смотрела на тигра, едва различимого в темноте, и чувствовала, когда зверь отводил от нее глаза. Она ждала, тело ее напряглось и наполнилось небывалой силой. Вдруг, движимая отчаянием, она нырнула и поплыла под водой, касаясь руками дна. Фатима плыла к противоположному берегу, где стояла деревня, и выныривала, лишь когда чувствовала, что легкие ее разорвутся без воздуха. На середине реки она было потеряла направление, но, услышав рычание, испугалась больше, чем когда тигр был рядом. Неистово работая руками и ногами, она плыла к берегу, пока не увидела мерцающие огни масляных фонарей деревни.

После того как мать Фатимы в преувеличенно мрачных красках расписала рассказ дочери, деревню охватила паника. Женщины не отпускали от себя детей, как наседки при виде коршуна, и, заперев на задвижки легкие двери домов, кричали, что мужчины должны что-то сделать с убийцей-тигром. Мужчины озабоченно загоняли коров и коз, а старики жевали свой бетель и пытались взять в толк, из-за чего весь этот шум. Измученная Фатима лежала на соломенной циновке, когда к ней явился деревенский староста в сопровождении целой толпы, чтобы узнать, где именно она видела тигра. Мать Фатимы снова принялась увлеченно и шумно рассказывать о встрече дочери с «полосатым», но староста велел ей нетерпеливым жестом помолчать. Затем он стал расспрашивать Фатиму. Фатима отвечала на его вопросы без особой охоты. Ей почему-то не хотелось, чтобы тигра выследили и убили. Староста нахмурился.

— Аллах! — воскликнула старуха, чтобы обратить на себя внимание. — Сам аллах милостью своей вырвал мою дочь из пасти полосатого. — И она воздела морщинистые коричневые руки к небу.

Староста пожал плечами.

— Допустим, так оно и было, — сказал он, — но в следующий раз аллах может оказаться не таким милостивым. Не очень-то приятно знать, что вокруг деревни бродит тигр, наверняка уже отведавший человечьего мяса. Чтобы женщины и дети были в безопасности, его надо выследить и пристрелить, да побыстрее.

Он внимательно посмотрел на мужчин, безмолвных и настороженных. Каждый знал, как опасно выслеживать ночью тигра, особенно в густой, высокой траве, где у него полное преимущество быстрого и бесшумного нападения.

— Ну, — произнес староста.

Мужчины молча уставились в пол. Лицо старосты скривилось, и он был готов обругать их за трусость, но тут вошел Мамуд с ружьем на плече. Юношеское лицо его горело от возбуждения.

— Слышал я, — нетерпеливо произнес он, — что на Фатиму тигр напал. Это верно?

Пока староста коротко и четко излагал ему суть дела, Мамуд перебирал пальцами свою новенькую двустволку со всем нетерпением пробудившейся охотничьей страсти. Он очень любил охоту, особенно на тигра, и хоть сейчас готов был отправиться в путь.

— Староста дело говорит, — заявил Мамуд. — Надо подумать о наших женщинах и детях. Ведь они, бедные, на шаг не смогут отойти от дома, пока тигр жив. Долг мужчин — защитить их. Кто пойдет со мной? Не будь я сыном своей матери, если не притащу тушу тигра еще до рассвета, но мне нужны помощники.

После некоторых колебаний с десяток мужчин, ободренных словами Мамуда, а также его славой меткого стрелка, вызвались пойти на тигра.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Мамуд. — Я знал, что вы не подведете.

Мужчины ушли.

— Поверь мне, дочка, — сказала мать Фатиме, закрывая на засов дверь, — этот парень, Мамуд этот, сам как дикий тигр.

Фатима поднялась с циновки и посмотрела в узкое окошко на луну. Словно разрезанная на серебряные слитки слегка колышущимися пальмовыми ветвями, она заливала все вокруг своим мягким светом. Мужчины перекликались приглушенными взволнованными голосами, заканчивали последние приготовления к охоте. Фатима угрюмо смотрела им вслед. Затем мужчины исчезли, и остались лишь одетые в серое деревья и шепот листьев под порывами ветра. Только напрягая слух, Фатима смогла уловить отдаленное журчание реки.

Где-то сейчас, подумала Фатима, тот тигр, о котором она думает весь вечер. Хорошо, чтобы он успел уйти подальше, пока не подоспели охотники.

— О аллах, — запричитала мать, берясь толочь орехи в деревянной ступе, — эта ночь — ночь смерти. Подумай о людях, которые впотьмах ищут зверя, хитрого, как сто лисиц, который даже в темноте точно определяет расстояние. Увидишь, еще ночь не кончится, а в деревне будут плакать по покойнику.

— Не надо бы трогать тигра, — сказала Фатима, не отходя от окна.

— Что ты болтаешь! — возмутилась старуха. — Его надо убить, пока он не убил нас. Другого выхода нет.

— Может, он и сам ушел бы.

— Уж если тигр подобрался к деревне, он не уйдет, покуда своего не добьется, — ворчала старуха. — Всем известно, только тигры-людоеды бродят около деревень.

— Но этот тигр не был похож на людоеда, — возразила Фатима.

Старуха ничего не сказала, лишь презрительно фыркнула.

— Тигр был от меня ярдах в двадцати, не больше, и очень легко мог бы на меня прыгнуть, — заметила Фатима. — Но он мне ничего не сделал. Почему? Ты можешь это объяснить, мама? Он, правда, следил за мной, но и я следила за ним. Сначала у него загорелись глаза, а потом стали спокойными и скучными, и он смотрел на меня без всякой злобы…

— Ну вот, ты говоришь такие же глупости, как, бывало, твой отец. — Мать ожесточенно толкла орехи. — Он уверял, что ветер напевает ему песни. Пусть простит меня небо, что я так говорю о твоем умершем отце, но он бывал временами каким-то чокнутым.

Фатима хмуро выглянула в окно и прислушалась. Деревню окружала могильная тишина, а дома будто окутали саваном. Сжав отекшие руки, Фатима напряглась, вслушиваясь в тишину и стремясь уловить хоть какой-нибудь звук. Сердце ее билось в унисон с ударами песта по деревянной ступе. Вдруг тело ее пронзила острая боль. Она схватилась за живот.

— Что с тобой, Фатима? — спросила мать.

— Ничего, — процедила сквозь зубы Фатима.

— Уйди со сквозняка и ложись!

Фатима чувствовала, как боль то нарастает, то спадает. Она закрыла глаза и снова увидела перед собой тигра, притаившегося в зарослях высокой травы, увидела его глаза, вначале налитые кровью, сверкающие, а потом усталые, спокойные.

Вдруг вдали прозвучал выстрел. Следом еще один. Фатима вздрогнула, будто стреляли в нее. Затем раздался рев тигра, полный боли и ярости. Крик животного, долгий, предсмертный, на несколько секунд целиком завладел всем ее существом. Ей захотелось эхом отозваться на этот крик. Лицо Фатимы напряглось от боли, тело покрылось потом. Из груди вырвался стон.

— Боже мой! Боже мой! — запричитала старуха. — Тебе плохо? Что такое? Иди спать, ложись… началось?

— У меня схватки, мама, — задыхаясь, простонала Фатима.

Мать отвела ее к циновке и уложила.

— Ну и хорошенькое же время, чтобы рожать, — заплакала испуганная женщина. — Ты полежи, а я приготовлю тебе горячее питье. И за повитухой не сбегаешь, пока мужчины не вернулись. Ох, и ночка выдалась для бедной старухи.

Фатима лежала на циновке, плотно закрыв глаза, мать грела воду и что-то бормотала.

— Послушай, — вдруг сказала она, — по-моему, это мужчины возвращаются. Я слышу голоса.

Деревня так и звенела взволнованными голосами мужчин и женщин.

Старуха осторожно открыла дверь, кого-то позвала.

— Мамуд молодец, тетушка, — завопил влетевший в дом мальчишка. — Убил тигра, и они притащили его сюда! Здоровенный! И как отбивался. Даже после двух выстрелов был еще жив, копьями добивали. И знаете, что оказалось?

Фатима внимательно смотрела на мальчишку. Старуха с нетерпением повернула к нему свою маленькую иссохшую головку.

— Что?

— Как только убили тигра, кто-то с ним рядом не то запищал, не то замяукал. Посветили фонарями — а там трое тигрят, совсем маленьких! Еще и не смотрят! Мамуд сказал, им от роду несколько часов. Их-то тигрица и защищала! Мамуд сказал, что за тигрят хорошую цену дадут!

Фатима застонала от боли. На лбу выступил пот.

— Мама! — закричала она.

Старуха подтолкнула мальчишку к дверям.

— Беги за повитухой, скорее! За повитухой!

Мальчишка вытаращил глаза, ахнул от изумления и побежал за повитухой.

Перевод с английского В. Нестерова.