Крепкий ветер на Ямайке

3

Когда они подошли поближе, любопытство у детей разгорелось до чрезвычайности: раньше они никогда не видели ничего похожего на эту огромную чудо-бочку. Старомодный голландский пароходик, по сути, не очень отличался от парусного судна, но этот по форме уже больше походил на пароходы наших дней. Правда, труба у него все еще была высокой и узкой, с чем-то вроде артишока наверху, но в остальном он был почти такой же, как те, на которых плаваем мы с вами. Йонсен обратился к пароходу с экстренным призывом, и скоро его машины застопорились. “Лиззи Грин” скользнула кругом и подошла к его подветренному борту. Йонсен спустил шлюпку, затем сам в нее загрузился. Дети и команда шхуны стояли у леера, напряженные и взволнованные, глядя, как маленький трапик спускается с высоченного железного борта парохода, глядя, как Йонсен, один, в своем темном воскресном костюме и в фуражке, положенной ему по рангу, карабкается на борт. Время он рассчитал точно: через час уже должно было стемнеть.

Задача у него была не из легких. Во-первых, он заранее сочинил историю, которую намеревался изложить: объяснение, как он обзавелся своими пассажирами. Во-вторых, он должен был убедить капитана парохода, человека постороннего, чтобы тот его выручил, а ведь раньше он уже так очевидно провалился, пытаясь убедить своего друга, сеньору из Санта-Люсии.

Отто был не из тех, кто обнаруживает свое волнение, но он его тем не менее ощущал. Он никогда не слыхал ни о чем настолько безрассудно-дерзком, как придуманный Йонси план: малейшее подозрение — и все, им крышка.

Йонсен приказал ему, если он почует, что что-то не так, сразу удирать.

Тем временем бриз стих, и все еще было светло. Йонсен исчез в глубине парохода, как в лесу.

Эмили, как и все, в волнении вглядывалась в невиданные черты этого необычайного корабля. Дети все еще думали, что это намеченная пиратами жертва. Эдвард откровенно похвалялся тем, как он поступит, когда захватит пароход.

— Отрежу капитану голову и выкину в воду! — громко заявил он.

— Тс-с! — отозвался Гарри громким шепотом.

— Да брось, чего тут! — крикнул опьяневший от бравады Эдвард. — А потом заберу себе все золото!

— А я его потоплю! — сказал Гарри в подражание и потом несколько запоздало прибавил: — На самое дно пущу!

Эмили погрузилась в молчание, вся во власти своего необычайно живого воображения. Ей виделся пароходный трюм, а в нем груды золота и драгоценностей. Ей виделось, как она боем прокладывает себе путь сквозь полчища неуклюжих матросов, одними кулаками, и вот уже только капитан парохода остается между нею и сокровищами.

А потом все оборвалось! Будто тихий холодный голосок у нее внутри произнес: “Да как ты сможешь? Ты ведь всего лишь маленькая девочка!” Чувство было такое, точно она упала с головокружительной высоты, и вся как-то съежилась. Она снова стала Эмили.

Страшное, залитое кровью лицо голландского капитана, казалось, с угрозой надвинулось на нее из воздуха. Потрясенная, она сжалась и отшатнулась. Но через мгновение это прошло.

Она в ужасе огляделась. Знает ли кто-нибудь, насколько она беззащитна? Несомненно, кто-то да обратил на нее внимание. Остальные дети что-то лопотали в своем животном неведении. Матросы, наполовину припрятав, наполовину вытащив ножи, ухмылялись друг другу и сыпали ругательствами. Отто застыл, нахмурив брови и вперившись в пароход.

Она каждого боялась, она каждого ненавидела.

Маргарет что-то нашептывала Эдварду, и тот кивал головой. Снова паника завладела ею. Что Маргарет ему рассказывала? Она всем всё рассказала? Они все всё знали? Они играли ею, притворяясь, будто им ничего не ведомо, выжидая какой-то им одним известной минуты, когда они вдруг обрушатся на нее с разоблачениями и подвергнут ее какому-то невообразимо ужасному наказанию?

Сказала ли Маргарет? Может быть, теперь еще не поздно подкрасться к Маргарет сзади и столкнуть ее в море? Но стоило ей об этом подумать, как ей тут же представлялось: Маргарет поднимается по пояс из волн, ровным, бесстрастным голосом всем обо всем рассказывает и влезает обратно на борт. И тут же ей виделась другая картина: полненькая, уютная фигура ее матери — она стоит у дверей Ферндейла и распекает кухарку.

И вновь ее блуждающий взор вернулся к зловещей действительности шхуны. Она вдруг почувствовала, что просто смертельно больна от всего этого, что устала, устала невыразимо, неописуемо. Почему она должна быть навеки прикована к этой ужасной жизни? Почему ей нельзя от нее избавиться, почему нельзя опять зажить обыкновенной жизнью, какой живут все маленькие девочки со своими папами и мамами… и деньрожденными тортами?

Отто подозвал ее. Она подошла покорно, но с предчувствием, что сейчас ее казнят. Он повернулся и вслед за ней подозвал и Маргарет.

Эмили была в куда более настороженном состоянии, чем накануне ночью, разговаривая с капитаном. Бог его знает, что у него на уме! Но Отто был слишком поглощен своими мыслями и не обратил внимания, сколько страха в ее глазах. Йонсен на пароходе решал нелегкую задачу, но и Отто не чувствовал особой радости от той задачи, которую предстояло решить ему самому. Он не знал, как к ней приступить — а ведь все зависело от его успеха.

— Слушайте, — все же разродился он. — Вы едете в Англию. Эмили быстро на него взглянула.

— Да? — спросила она, помедлив. Голос ее звучал так, будто она поинтересовалась чисто из вежливости.

— Капитан отправился на этот пароход, чтобы договориться насчет вас.

— А мы потом и дальше с вами останемся?

— Нет, — сказал Отто, — вы поедете домой на этом пароходе.

— А мы потом с вами еще увидимся? — допытывалась Эмили.

— Нет, — ответил Отто. — Ну… может быть, когда-нибудь.

— А они все с нами поедут, или только вот мы двое?

— Ну почему, конечно, вы все поедете!

— О, я просто хотела узнать.

Последовала неловкая пауза. Отто размышлял, как приняться за самое главное.

— Может, нам тогда пойти приготовиться? — спросила Маргарет.

— Вот еще что! — прервал ее Отто. — Вас там всех будут обо всем расспрашивать. Они захотят узнать, как вы сюда попали.

— Мы должны им рассказать?

Отто поразился, с какой быстротой она уловила его мысль.

— Нет, — сказал он. — Мы с капитаном не хотим, чтобы вы это рассказывали. Мы хотим, чтобы вы держали это в секрете, понятно?

— А что мы тогда должны рассказывать? — спросила Эмили.

— Расскажите им… что вас захватили пираты, а потом… высадили в маленьком порту на Кубе…

— Это где была та толстая тетенька?

— Да. А потом мы согласились взять вас на борт нашей шхуны, которая шла в Америку, чтобы спасти вас от пиратов.

— Ясно, — сказала Эмили.

— Вы это скажете, а остальное… будете держать в секрете? — спросил Отто с тревогой.

Эмили одарила его долгим необычайно кротким и ласковым взглядом.

— Ну, конечно, — сказала она.

Ну что ж, он сделал все, что мог; но на сердце у Отто было тяжело. Этот маленький херувим! Он не верил, что она и десять секунд сможет хранить секрет.

— Так, теперь… Как ты думаешь, сможешь объяснить младшим, чтобы они поняли?

— О да, я им расскажу, — просто ответила Эмили. Она немного поразмыслила: — Не думаю, что они вообще много что помнят. — Это всё?

— Всё, — сказал Отто, и они ушли.

— Что он такое сказал? — спросила Маргарет. — О чем это он все говорил?

— Да замолчи ты! — грубо ответила Эмили. — Тебя это не касается!

Но в душе она сама не понимала, на каком она свете. Они что, и правда дадут ей ускользнуть? А может, ее просто дразнят и мучают, а потом остановят в самый последний момент? А может, ее отдадут этим чужим, а те ее повесят за убийство? А может, на том пароходе мама и она ее спасет? Но ведь она любит Йонсена и Отто, как же она с ними расстанется? Милая, родная шхуна… Все эти мысли разом пришли ей в голову!

Но с Лиддлями она повела себя достаточно сурово.

— Ну-ка, идите сюда! — сказала она. — Мы отправляемся на тот пароход.

— А мы будем драться? — довольно робко спросил Эдвард.

— Никакой драки не будет, — сказала Эмили.

— А там что, снова цирк покажут? — спросила Лора.

Тут она рассказала им, что корабль придется опять сменить.

Когда капитан Йонсен вернулся, отирая большим хлопчатобумажным платком пот с блестевшего лба, он, казалось, страшно торопился. Что касается детей, они были в таком волнении, что едва не попадали в шлюпку; в суматохе они и в море чуть не свалились вместо шлюпки. Вот теперь они поняли, зачем их намывали и причесывали.

Сначала никаких трудностей с их отправкой не предвиделось. Но вдруг Рейчел начала вырываться.

— Мои деточки! Мои деточки! — заорала она и принялась бегать по всему кораблю, собирая тряпичные лоскутки, разлохматившиеся обрезки канатов, жестянки из-под краски… скоро руки у нее были полны.

— Ну не можешь же ты взять с собой весь этот хлам! — отговаривал ее Отто.

— Ох, милые вы мои, не могу же я вас бросить! — стонала Рейчел жалобно.

Тут подоспел кок, как раз вовремя, чтобы вернуть себе черпак, и разгорелась бурная ссора.

Йонсен, естественно, был как на иголках. Но расстаться по-доброму было очень важно.

Хосе переправлял Лору через борт.

— Милый Хосе! — вдруг вырвалось у нее, и она крепко обняла его за шею.

И тут Гарри и Эдвард, уже сидевшие в шлюпке, вскарабкались обратно на палубу. Они забыли попрощаться. И все дети стали прощаться со всеми пиратами по очереди, целуя их и расточая знаки нежности и любви.

— Скорее! Ну, скорее же! — нетерпеливо бормотал Йонсен.

Эмили бросилась к нему в объятья, рыдая, будто сердце ее вот-вот разобьется.

— Не отдавайте меня! — умоляла она. — Позвольте мне остаться у вас навсегда! — Она вцепилась в лацканы его сюртука и спрятала лицо у него на груди: — Я не хочу уходить!

Йонсен был страшно тронут и чуть было не согласился.

Но остальные уже сидели в шлюпке.

— Ступай! — сказал Отто. — А то они без тебя уедут!

— Подождите! Подождите! — пронзительно закричала Эмили, в один миг перемахнула через борт и была в шлюпке. Йонсен смущенно потряс головой. Под конец она его совсем запутала.

Но теперь, когда матросы уже гребли по направлению к пароходу, все дети встали в шлюпке в полный рост, рискуя упасть в воду, и закричали:

— До свиданья! До свиданья!

— Adios! — кричали пираты, сентиментально махали руками и похохатывали втайне друг от друга.

— П-приезжайте, встретимся в Англии! — послышался чистый дискант Эдварда.

— Да! — закричала Эмили. — Приезжайте и оставайтесь с нами! Все! Обещайте, что приедете и останетесь!

— Хорошо! — крикнул Отто. — Приедем!

— Приезжайте поскорей!

— Деточки мои! — причитала Рейчел. — Я моих малышей почти всех потеряла!

Но они уже встали о борт с пароходом и вскоре уже взбирались по веревочной лестнице на его палубу.

Маленькая шлюпка вернулась на шхуну.

Дети ни разу больше не посмотрели ей вслед.

Да и как им было о ней не забыть?! Если, ступая впервые на борт любого нового корабля, испытываешь любопытство и волнение, что уж тут говорить о таком пароходе, какие могут быть сравнения! Всюду роскошь! Все выкрашено белым! Двери! Окна! Лестницы! Латунь! Волшебный дворец — нет, не то: земное чудо в каком-то невиданном, невообразимом доселе роде.

Но рассмотреть все в подробностях у них сейчас не было времени. Все пассажиры, сгорая от любопытства, собрались вокруг них в кружок. Когда грязные, растрепанные маленькие существа одно за другим были переданы на борт, все онемели от изумления. История захвата “Клоринды” злодейской шайкой буканьеров, наподобие тех, что прежде разбойничали на Карибах, была хорошо известна — как и то, что маленькие невинные создания на борту ее были схвачены и преданы смерти на глазах у бессильного что-либо предпринять капитана. Встретиться лицом к лицу с жертвами такого омерзительного убийства — это была чистой воды сенсация.

Напряжение первой разрядила красивая молодая леди в муслиновом платье. Она опустилась на колени рядом с маленьким Гарри и заключила его в свои нежные объятья.

— Ангелочек! — замурлыкала она. — Бедный человечек, через какие ужасы ты прошел? Как ты только сможешь о них позабыть?

Как по сигналу, все дамы-пассажирки обрушились на изумленных детей и принялись им соболезновать, тогда как более сдержанные мужчины стояли вокруг с комком в горле.

Ошалевшие сначала, дети быстро сориентировались в ситуации — как и обычно происходит с детьми, обнаружившими, что они стали средоточием всеобщего обожания. Боже мой, да они же тут просто короли с королевами! Им так хотелось спать, что трудно было не смыкать глаз, но в постель они не собирались, ни в коем случае! Никто никогда прежде так с ними не обращался. Одним небесам известно, сколько это будет продолжаться. Лучше не упустить ни минуты.

Но очень скоро они и удивляться перестали, окончательно уверившись, что на все это они имеют право и могут принимать как должное. Они были очень важные персоны — просто совершенно исключительные.

Одна Эмили держалась в сторонке, робко и недоверчиво, и на вопросы отвечала стесняясь. Она не способна была предаться наслаждению от сознания своей значительности с тем же пылом, что и остальные.

Даже дети пассажиров присоединились к этой шумихе и восторгам: возможно, ради того, чтобы, пользуясь всеобщим возбуждением, самим не ложиться спать в положенное время. Они начали приносить (вероятно, не без намеков со стороны родителей) свои игрушки, и соперничали друг с другом в щедрости этих жертв новым божествам.

Робкий маленький мальчик, примерно тех же лет, что и она, с карими глазами и славной улыбкой, с гладко причесанными шелковыми волосами, в изящном и приятно пахнущем костюмчике, бочком подошел к Рейчел.

— Как тебя зовут? — спросила она его.

— Гарольд.

Она сказала ему свое имя.

— Сколько ты весишь? — спросил он ее.

— Я не знаю.

— Похоже, ты довольно тяжелая. Можно, я попробую тебя поднять?

— Можно.

Встав сзади, он обнял ее вокруг живота, откинулся назад и, шатаясь, сделал несколько шажков, держа ее на весу. Потом опустил ее, и дружба была скреплена.

Эмили стояла в стороне, и по какой-то причине все с неосознанным уважением относились к ее сдержанности. Но вдруг что-то будто щелкнуло у нее в сердце. Она бросилась на палубу ничком — без крика, но содрогаясь в конвульсиях. Огромная сильная стюардесса подхватила ее и унесла, все еще дрожащую с головы до ног, вниз, в аккуратную, чистенькую каюту. И там, всячески успокаивая ее и болтая с ней без умолку, она раздела ее, вымыла теплой водой и уложила в постель. Все в голове у Эмили перевернулось, она чувствовала себя так, как не чувствовала никогда прежде, голова была как чужая. В ушах звенело, голова шла кругом, и хочешь не хочешь она не в силах была этому помешать. Но с другой стороны, тело ее обрело необычайную чувствительность: оно впитывало и поглощало нежную, гладкую прохладу простыней, мягкость матраса, как измученная жаждой лошадь поглощает воду. Ее руки и ноги каждой порой впитывали комфорт; казалось, она никогда им не насытится. Она чувствовала, как тело ее буквально всасывает физический покой, и тот медленно проникает в нее до самого мозга костей; и когда он наконец туда проник, тогда и голова у нее стала успокаиваться, и в ней появился какой-то порядок.

Все это время она почти не слышала, что ей говорят: только один рефрен пробивался к ней и оставлял некое впечатление: “Эти злые мужчины… мужчины… одни только мужчины… эти дикие мужчины…”

Мужчины! Это была чистая правда: месяцы и месяцы она видела одних только мужчин. Оказаться наконец опять среди других женщин было блаженством. Когда добрая стюардесса наклонилась, чтобы ее поцеловать, она крепко в нее вцепилась и зарылась лицом в эту теплую, мягкую, податливую плоть, будто хотела в ней утонуть. Боже, как непохоже на жесткие, мускулистые тела Йонсена и Отто!

Когда стюардесса снова выпрямилась, Эмили с наслаждением стала пристально смотреть ей в глаза, глаза росли-росли, и стали большими, теплыми и таинственными. Огромная, пухлая грудь женщины зачаровала ее. С чувством безнадежности она начала пощипывать свою собственную тощую маленькую грудную клетку. Мыслимо ли, чтобы однажды у нее тоже выросли такие груди — прекрасные, горой возвышающиеся груди, которые можно сравнить разве что с рогом изобилия? Или хотя бы твердые маленькие яблочки, как у Маргарет?

Хвала Господу, что она не родилась мальчиком! Ее охватило внезапное отвращение ко всему мужскому. С головы до ног, до самых кончиков ногтей она ощутила себя женщиной: она была теперь одной из исповедующих этот невыносимый, идиотский тайный символ веры, она прошла посвящение в гинекейон^[11].

Внезапно Эмили протянула руки, схватила стюардессу за голову, привлекла близко к себе и с отчаянной настойчивостью зашептала ей что-то на ухо. На лице женщины первоначальное выражение недоверчивости сменилось полнейшим изумлением, изумление — выражением решимости.

— Какой бред! — сказала она наконец. — До чего же дерзкие негодяи! Вот бесстыдство!

Не сказав больше ни слова, она выскользнула из каюты. И вы легко можете себе представить, что капитан парохода, узнав, как его разыграли, был изумлен не меньше, чем она.

В течение нескольких мгновений после ее ухода Эмили лежала, глядя в никуда, со странным выражением на лице. Затем, неожиданно, она заснула и во сне дышала ровно и легко. Но проспала она только десять минут, а когда проснулась, дверь в каюту была открыта, и на пороге стояли Рейчел и ее новый маленький приятель.

— Чего надо? — спросила Эмили угрожающе.

— Гарольд принес своего аллигатора, — сказала Рейчел. Гарольд выступил вперед и положил маленькую тварь к Эмили на одеяло. Аллигатор был очень невелик, всего дюймов шесть в длину, возрастом около года, но выглядел в точности как миниатюрная копия взрослой особи: у него был вздернутый нос и круглый сократовский лоб, которые и отличают аллигаторов от крокодилов. Двигался он рывками, как заводная игрушка. Гарольд схватил его за хвост — он растопырил лапы в воздухе и дергался из стороны в сторону, еще больше похожий на заводного, чем прежде. Потом мальчик снова его опустил, и тот стоял, широко раскрыв рот без языка и показывая безвредные зубки, похожие на наждачные зернышки, и при этом то ли кашлял, то ли шипел. Гарольд щелкнул его пальцем — аллигатор был явно голоден, а внизу под ним было что-то теплое. Голова его метнулась — движение было почти неуловимо для глаза, — но укус его был еще совсем слабеньким и не мог причинить боли даже ребенку.

Эмили глубоко вздохнула, очарованная.

— А можно мне взять его на ночь? — спросила она.

— Хорошо, — сказал Гарольд, и тут его и Рейчел позвал кто-то снаружи.

Эмили была на седьмом небе. Так это и есть аллигатор! Она на самом деле будет спать с аллигатором! Она раньше думала, что с тем, кто однажды пережил землетрясение, ничего действительно потрясающего уже произойти не может, но тогда ей это просто не приходило в голову.

Жила одна девочка по имени Эмили, и она спала с аллигатором…

В поисках источника тепла, тварь, высоко задирая лапы, осторожно прошествовала по постели к ее лицу. Не дойдя примерно шести дюймов, аллигатор приостановился, и они, эти двое детей, посмотрели друг другу в глаза.

Глаза у аллигатора большие, навыкате, бриллиантово-желтые, с узкими зрачками-щелками, как у кошки. Глаз у кошки, с точки зрения случайного наблюдателя, совершенно лишен выражения, но, если присмотреться со вниманием, можно различить в нем эмоциональные оттенки. Но глаз аллигатора неизмеримо больше похож на камень, он действительно бриллиантовый, этот глаз рептилии.

Какую мысль надеялась Эмили прочесть в этих глазах? И все же она лежала и пристально в них смотрела и смотрела, и аллигатор тоже пристально смотрел на нее. Окажись тут посторонний наблюдатель, у него бы, наверно, холодные мурашки пошли по коже от этого зрелища — как они вот так вот смотрят друг другу в глаза.

Через некоторое время зверек раскрыл пасть и тихонько зашипел. Эмили подняла палец и стала поглаживать его по краешку челюсти. Шипение сменилось урчанием, похожим на мурлыканье. Тонкие пленчатые веки сначала закрыли глаза по направлению от переносицы к краю головы, потом наружные веки закрылись снизу.

Вдруг он снова открыл глаза и цапнул ее за палец, потом развернулся, пролез за ворот ее ночной рубашки, пополз вниз под рубашкой, холодный и шершавый по сравнению с ее кожей, и полз, пока не нашел себе место, подходящее для отдыха. Удивительно, но она вытерпела все это, ни разу не вздрогнув от отвращения.

Аллигаторов совершенно невозможно приручить.