Крепкий ветер на Ямайке

4

С палубы шхуны Йонсен и Отто наблюдали, как дети перебрались на пароход, как вернулась их шлюпка, как пароход отправился своим путем.

Итак, все прошло без сучка, без задоринки. Никто не заподозрил подвоха в рассказанной Йонсеном истории — история была такая простая, что очень походила на правду.

Они ушли из их жизни, остались в прошлом.

Йонсен сразу почувствовал, как все переменилось; казалось, будто и сама шхуна почувствовала перемену. Шхуна, в конце-то концов, это место для мужчин. Он потянулся и глубоко вздохнул, будто избавился от тяготившего его чувства какой-то пресыщенности и расслабленности. Хосе взялся старательно подметать палубу, собирая покинутых деточек Рейчел. Он вымел их в шпигаты с подветренной стороны. Потом притащил ведро воды и плеснул по палубе им вслед. Сколько дряни развелось — вжик, и долой, и нету хлама!

— И форлюк этот заколотить! — приказал Йонсен.

На сердце у всех стало так легко, как не было уже много месяцев, как будто они сбросили чудовищную тяжесть. Они пели за работой, а два приятеля играючи и мимоходом оттузили друг друга — и довольно крепко. Подтянутая, мужественная шхуна подрагивала и подныривала на освежающем вечернем ветру. Целый ливень мелких брызг вдруг ни с того ни с сего пронесся по баку, обдал корму и плеснул прямо в лицо Йонсену. Он потряс башкой, как мокрый пес, и оскалился.

Появился ром, и в первый раз после встречи с голландским пароходом все матросы напились до скотского состояния: они валялись по палубе, и их рвало в шпигаты. Хосе рыгал, как фагот. К тому времени стемнело. Бриз снова стих. Гафели бессмысленно лязгали в безветрии, повинуясь ритму морской зыби, опавшие паруса дружно аплодировали, хлопая гулко, как пушки. Йонсен и Отто сами остались трезвы, но призвать команду к порядку у них не хватило духу.

Пароход давно исчез во тьме. Дурное предчувствие, угнетавшее Йонсена всю предыдущую ночь, улетучилось. Никакая интуиция не могла рассказать ему о том, как Эмили шепталась со стюардессой, о том, как вскоре пароход повстречался с британской канонеркой, о том, как долгая серия огоньков мигала между ними. Как раз сейчас канонерка быстро их нагоняла, но никакие опасения не нарушали его краткого покоя.

Он устал — так устал, как только моряк вообще может позволить себе устать. Последние двадцать четыре часа дались ему тяжело. Он спустился вниз, как только кончилась его вахта, и завалился на койку. Но уснул он не сразу. Какое-то время он лежал и снова, и снова оценивал и обдумывал сделанный им шаг. Вот уж действительно хитрость так хитрость. Он вернул детей, вернул, несомненно, целыми и невредимыми: Марпол будет полностью дискредитирован.

Если бы он оставил их в Санта-Люсии, как сперва намеревался, то и эпизод с “Клориндой”, конечно, не был бы так полностью и окончательно закрыт, как сейчас, — закрыт, как будто в целом мире никто и никогда о нем и не слыхивал; а как было бы трудно предъявить детей — ведь и самому пришлось бы тогда “предъявиться”.

И в самом деле, казалось, это был выбор между двух зол: либо он должен был таскать их с собой всегда в качестве доказательства, что они живы, либо высадить на сушу и утратить над ними контроль. В первом случае их присутствие неопровержимо связывало бы его с пиратским захватом “Клоринды”, в котором иначе его могли и не заподозрить; во втором — его могли признать виновным в их убийстве, если бы он оказался не в состоянии предъявить их.

Но эта чудная мысль, пришедшая ему в голову, мысль, которую он сейчас так успешно воплотил, разрешала оба эти затруднения.

Едва до беды не дошло с этой маленькой сучкой Маргарет… счастье, что вторая шлюпка ее подобрала.

Огонь каютной лампы озарял койку, высвечивая часть стены, замаранную ребяческими картинками Эмили. Глядя на них, он хмуро насупился; но тут же сердце его больно сжалось. Он вспомнил, как она лежала тут больная и беспомощная. Он вдруг понял, что помнит про нее сотню всяких подробностей — целый потоп воспоминаний захлестнул его.

Ее карандаш все еще лежал под подушкой и хранил следы ее прикосновений. На стене осталось еще несколько пустых, незарисованных мест.

Йонсен умел рисовать только два рода предметов: корабли и голых женщин. Он мог нарисовать корабль любого типа, какой захочется, вплоть до мельчайших подробностей — и даже более того: любой конкретный корабль из тех, на которых он плавал. Точно так же он мог нарисовать сладострастную, пышнотелую женщину — и опять-таки вплоть до мельчайших деталей: в любой позе, в любом ракурсе — спереди, сбоку, сзади, сверху, снизу, с безупречным мастерством соблюдая законы перспективы. Но примись он рисовать что-нибудь еще — пусть ту же женщину, но одетую, — и у него бы вышли ни на что не похожие каракули.

Он взялся за карандаш, и скоро среди по-детски неуверенных линий, проведенных рукой Эмили, начали появляться дородные формы, округлые животы, пухлые груди и все прочее в манере Рубенса. В то же время он не переставал размышлять о своем собственном хитроумии. Да, с Маргарет едва беды не вышло — не здорово бы получилось, если, возвращая всю компанию, он бы одного кого-то не досчитался.

И тут он вспомнил о том — воспоминание было, как холодный душ, — о чем к тому времени совершенно забыл. Сердце у него упало — и было от чего.

— Эй, — окликнул он Отто, стоявшего наверху, на палубе, — как его звали, того паренька, который сломал себе шею в Санте? Джим? Сэм? Как бишь его звали?

Отто лишь продолжительно присвистнул в ответ.