Крылья

Тяжело больная

Осень. В школе еще пахнет краской. К окнам прильнули синие, холодные сумерки. Слабо освещены умолкшие коридоры. В здании тишина.

По коридору медленно, тихой походкой идет Валерьян Петрович. Он открывает одну дверь за другой, заглядывает в классы. Сгорбившиеся парты сгрудились у досок, смутно белеют на стенах карты и таблицы., Тусклый свет отражается на лакированной спине рояля в клаке музо. На стене в уголке ОСО вытянул длинный хобот противогаз. Повисли под потолком сказочные голубовато-белые модели авиомашин.

Валерьян Петрович на ходу дернул ручку маленькой двери. Не поддалась. Он поднял голову:

Улыбнувшись, проходит Валерьян Петрович дальше. В учительской, тоже сплошь обвешанной и заставленной авиомоделями, над круглым столом склонились ребята.

— Ребята, отдыхать пора, — мягко напоминает Валерьян Петрович. — Поздно.

— Сейчас, — отрывается Вася от бумаги. Зовет:

— Валерьян Петрович, а если в редакцию позвонить — скажут что-нибудь?

— Это по поводу чего?

— Полетел ли стратостат?

— Позвони.

И идет дальше. '

Из-за двери доносится разговор Васи:

— Нет, мы хотим узнать, нет ли новой телеграммы о стратостате. Опять отложен?.. А на когда?.. А вы не знаете, там у них все благополучно? Только из-за погоды? Когда, вы говорите? Ладно. Нет, это ученики. Да. Хорошо. Спасибо. До свиданья.

Теплая улыбка светится на лице Валерьяна Петровича.

Ребята! Советские ребята! Ребята советских школ!

Давно ли гремела Чеховская школа на весь район скверной своей славой?

Валерьян Петрович вспомнил, как встретила она его, нового заведывающего, свистом, хулиганскими выкриками, разгромом физического кабинета. Это о ней, Чеховской школе, писала года полтора назад краевая газета:

Тяжелы, ах тяжелы были первые шаги нового зава в школе. Но за плечами у него — 28 лет педагогической работы. Ему ли коммунисту, старому учителю, не знать дороги к детскому сердцу?

И он нашел ее, эту дорогу, быстро и верно. Самым буйным он вручил физический кабинет — самое дорогое, что имела школа.

Непоседливых ловко использовал в школьном самоуправлении. К остальным стал внимательно и чутко присматриваться.

— Не сдавайся, братва! — подогревал ребят отчаянный хулиган Парометов. — Что он вас эксплоатирует в кабинете? Сторожа есть, чтобы следить да убирать!

Не тут-то было. Как? Бросить вот эту чудесную электромашину? Отказаться от самостоятельных опытов с магдебургскими полушариями? Кому-то другому дать перетирать и расставлять все эти хрупкие колбы, пробирочки, приборы?

— Дудки! Отваливай!

Разве не приятно чувствовать себя совсем-совсем умным рядом с этими умными приборами? Еще бы!

Парометов исчерпал запас убедительных слов и перешел к действиям: нащелкал подзатыльников дежурной Тане Воркуевой. За нее вступились ребята, разгорелась драка. Валерьян Петрович, заложив руки в карман, подошел к раззадоренным ребятам и спокойно приказал:

— Оставьте драку. Большие же! А вечером, после занятий останьтесь все на собрание.

Собрания в Чеховской школе любили: на них веселее бузить.

В этот раз на собрании школа впервые увидела незнакомых — рабочих грузчиков с соседнего товарного двора. Они сидели в широких спецовках, опустив усталые натруженные руки на колени и внимательно поглядывали на ребят.

К столу на возвышении, где заседал президиум, вышли, во главе с Шуркой, 9 мальчиков и испытующе оглянулись на зал. В зале прыснули смехом с разных скамеек.

Валерьян Петрович подошел к краю возвышения и тихо, по обыкновению, произнес:

— Товарищи школьники и рабочие. Наша школа тяжело больна. Болезнь ее — хулиганство, дезорганизация ребят, отсутствие дисциплины. Наша школа — советская. Мы живем в советской стране, которой управляют рабочие. Мы пригласили сегодня к нам товарищей рабочих, чтобы они помогли нам выздороветь. По наблюдениям педагогов школы и самих ребят, организаторами многих безобразий в стенах школы и вне ее являются вот эти ребята, которых мы вызвали в президиум. Это остатки влияний кулака Кириндясова.

Кое-кто фыркнул в зале. Но большинство насторожилось. Бородатый грузчик сурово оглянулся на соседнюю скамейку, где послышалось негромкое:

— Ой, вот здорово!

Ребята, вызванные на сцену, смущенно опустили головы: бузить-то оно бузить хорошо незаметно, а вот когда выволокли под самое солнце — вроде и нехорошо выходит.

— Я считаю, — продолжал так же тихо и внятно Валерьян Петрович, — что мы вызвали их в президиум не для того, чтобы смеяться над ними, а для того, чтобы выслушать их. Что мешает им честно работать в школе? Что побуждает их на хулиганские выходки? Кто поощряет это хулиганство, нарушая нашу трудовую жизнь? Давайте, выслушаем их и поможем им найти самих себя. Говори, Шура, ты первый.

Пылали, как в огне, щеки и искрились глаза. Не всегда голос был громок и слова понятны. Но ответ всех 9 ребят и Шурки Парометова получился внятный, понятный всем: бузили просто так, от нечего делать, не желая подчиняться школьной дисциплине.

Тогда поднялся чернобородый грузчик.

— Я тоже так думаю, ребята, что бузили вы от нечего делать. Глянуть на вас страшно: мы вон в ваши годы уже отцам-матерям помогали, за пятачок неделю работали, не разгибаясь. А вас ныне советская власть очень уж жалеет. Да вы-то ее не жалеете. Ну, какие из вас граждане получатся, ежели вы у себя в школе толку не дадите! Я так думаю, товарищ заведующий: мастерские надо. Надо, чтобы они к ремеслу приучались. А нет места в школе — мы у себя красный уголок под это дело определим пока. Так, что ль, ребята? обратился он к своим товарищам.

— Ясное дело, — поддержали те.

С этих памятных дней началось медленное выздоровление школы.

— Ольга Алексеевна, я попрошу вас организовать для ребят химкружок.

— Пожалуйста. Могу на себя взять и ОСО; я имею знания и по стрелковому делу, и по ПВО[2].

— А я, пожалуй, займусь с ребятами техникой, покажу кое-что интересное.

— А вы, Екатерина Тимофеевна, не смогли бы помочь старшим начать литературную работу?

Лиха беда — начало. Подбадриваемые Валерьяном Петровичем, начали помогать ребятам в общественной работе педагоги. В зале появилась новорожденная газета. Появились первые авиомодели: их принес в школу и с гордостью показал сначала Валерьяну Петровичу, а потом и ребятам Шурка Парометов — от’явленный хулиган. Ему же поручил Валерьян Петрович организовать первый кружок авиомоделистов. Его фамилию первой торжественно вычеркнули из списка дезорганизаторов. Список этот висел на самом видном месте против входа.

Вторым сошел со списка Вася Орехов, выбранный в учком. Ему первому поднесли за учебу билет ударника грузчики, неослабно привязавшиеся к школе.

Третья жирная черта легла в списке на фамилию Тиховалова.

У Тиховалова мать работала на мельнице. Присмотреть за сыном ей было некогда и Мишка пропадал на улице, не ночевал дома, не выпускал из рук рогатки.

— Мишка, брось рогатку! — потребовал однажды Вася Орехов.

— Шиш с маслом! — огрызнулся тот.

— Нет, не шиш, а брось! А не бросишь — к моделям не подходи. И противогаз не трогай. — Я вот Ольге Алексеевне скажу, чтобы не пускала тебя на кружок.

— А я и сам не пойду.

— Ну, и не ходи. Задавайся со своей рогаткой.

Через несколько дней Валерьяна Петровича остановил в коридоре белокурый паренек. Он развернул перед ним таблицу сигнальных флажков и важно сказал:

— Я вот думаю, с этого начать работать интереснее. Утвердите кружок.

— Ты какой группы, друг? — спросил Валерьян Петрович, кладя ему руку на плечо.

— Третьей. Будем начинать.

Ты это для младших групп?

— Ага.

— Ну, что ж, начинай. Кружок уже подобрал?

— Ага. Только еще нам негде заниматься.

— Приходите в мою комнату. Чем тебе еще помочь надо? Твоя фамилия Тиховалов? Бумага нужна? Карандаши?

Это — разговор двух деловых людей, и Валерьян Петрович серьезно поддерживает деловой тон собеседника.

Так один за другим появились в Чеховской школе десятки кружков, которые погасили хулиганскую заразу. Так родился в ней и кружок авиомоделистов, давший Западной Сибири мировых рекордсменов-моделистов и особенно развившийся с переходом в Чеховскую школу Толи Бурченко.

У Валериана Петровича — он это вспомнил теперь — сильно дрожали руки, когда он дочитывал страницы впервые вышедшего «литературно-художественного журнала школы имени Чехова»: в него детские лапки вписали чудесные строки.

Валерьян Петрович вспомнил, как он, взволнованный, сидел в райкоме комсомола и требовал хотя бы двух комсомольцев для пионеррааботы.

— Пойми, товарищ, ведь у меня в школе всего 7 пионеров! Райком требует, чтобы я привел школу в порядок. Но что же я поделаю один? Я ничего не сделаю, если у меня не будет организован актив.

— Вот и организуй. Где же нам набраться комсомольцев? Воспитывай своих в школе.

Но, в конце концов, все-таки командировали одного пионервожатого — серьезную Валю Можову.

Замелькали в коридорах и классах красные галстуки. Появился в учительской на шкафу горн и нарядный барабан. Стал расти — вытягиваться список пионеров в школе.

Жизнь пошла в ней ровнее, без больших перебоев. Только стал замечать как-то Вася Орехов, что авиомодели плодятся не по дням, а по часам. Как председатель учкома, потребовал от производственного сектора проверить — так ли усердны в науках моделисты, как в строительстве новых автожиров да монопланов, и забил тревогу.

В дни, последовавшие за битвой бандар-логов, он настойчиво потребовал, чтобы неуды в шестых и седьмых группах по математике и физике были сняты ребятами.

— Не мне доказывать вам, что это никуда не годится, — сердито взмахивал он рукой на заседании учкома. — На что это похоже? Бурченко — здоровый парень, а вчера на уроке чем занялся вместо геометрии? Модель в классе пускал! А на переменах Шурка Парометов что делает? Тоже с моделями носится. Модель моделью, ребята, а учебы тоже нельзя забывать. А то выходит так, что из-за моделей опять к нам хулиганство и дезорганизация возвратятся. Драка-то давно ли была? Да еще и неуды растут. Посмотрите на таблицу!

В зале висела таблица, испещренная черными и красными квадратами — «удочками» и «неудами».

Неуды опять увеличились, — продолжал Вася, — а ведь у нас конец года.

— Что ж ты думаешь, это из-за моделей? — улыбаясь, спросил Толя.

— А то из-за чего?

— Ты сам не моделист, вот и говоришь так.

— А что у моделистов, скажешь — все хорошо? Вон у Шурки сколько неудов?

— Ну, и что? — беспечно перебил его Парометов. — У меня только два неуда и есть.

— А ты — пионер? Хорош, нечего оказать, пионер с двумя неудами! Мы вот так и перед крайосо поставим вопрос, чтобы ни на слет, ни в лагери с неудами моделистов не допускать. Раз ты моделист — изволь и по учебе быть ударником.

— А я считаю, что у нас вообще ребята возжи распустили, а не моделисты. Ты бы проверил лучше, тогда бы увидел, что только у Парометова и есть неуды, а у всех остальных моделистов ни одной даже «удочки». Потому что крайосо и так все время у нас отчета по учебе требует, — возразили Толя; — а если у Шурки неуды, так я ему помогу их ликвидировать. Вот и все. А модели тут не при чем.

Валерьян Петрович сидел тогда на задней парте, не вмешиваясь в собрание, и огромная радость заливала ему сердце. Влажный блеск глаз он скрыл от ребят, опустив ниже голову.

Эти ли ребята всего год-полтора назад громили из рогаток двери его учительской?

И вот осенью, начав новый учебный год, Валерьян Петрович, старый, заслуженный педагог, медленно обходит обновленное, разбогатевшее здание такой буйной в недавнем прошлом школы. Заложив руки за спину, он стоит у окна, мечтательно глядя в далекое бархатное небо.

Да, долгие 28 лет тяжелой работы позади. Как мечтал он в начале работы, тогда еще совсем молодой учитель, вот о такой именно школе, где учитель и ученик связаны крепкими, неразрывными узами, где ученик — активнейший творец сегодняшнего дня, где он — полноправный, мыслящий, живой человек, а не единица в футляре.

Старая школа не знала этих буйно растущих кружков, старая школа не пестовала столько талантов. Старая школа не знала в своих стенах таких чудесных ребят.

… Тук-тук-тук… Тук-тук…

Валерьян Петрович вздрогнул от неожиданности. В нижнее стекло окна тихонько постукивали чьи-то смелые пальцы.

Распахнул окно.

— Кто здесь?

— Это я, товарищ заведующий, — Алеева. Ученица.

— Что тебе, дружок?

— Можно с вами поговорить? Я только не из вашей школы.

— Конечно, можно. Заходи.

— Меня ваша сторожиха не пускает.

— Иди, я скажу, чтобы пропустила, — улыбнулся Валерьян Петрович и пошел к выходной двери.

— Давайте лучше вот тут, на порожке поговорим.

Валерьян Петрович опустился на ступеньку. Перед ним белело серьезное лицо под шапкой густых кудрей. На лице широко распахнулись глаза.

— Ну, что у тебя стряслось?

— Вы хоть не наш заведующий, но я все-таки пришла к вам.

— Ну, ну, — ободрял Валерьян Петрович.

— Это я устроила драку с вашей школой.

— Ага. Помню теперь. Ты на линейку к нам приходила. Ну, ну. Что ж у тебя опять случилось?

— Товарищ заведующий, Паня-то ведь до сих пор не пришел! — с отчаянием произнесла Жеся. — А ведь прошло четыре месяца, даже больше. А вы знаете — у него модель была замечательная. Ее даже в Москву требовали. И потом — ведь сейчас полетят в стратосферу, а как же Панька? Он же не узнает. И его уже дядя Володя искал и не мог найти. А мать даже говорит, домой не пущу, если придет. Они его, товарищ заведывающий, очень били. Я даже на аэродроме тогда говорила, чтобы его нашли.

— Подожди, Алеева, — улыбаясь, мягко остановил девочку Валерьян Петрович. — Я только слышу два слова: «даже» и «уже», а понять ничего не могу. Ты говоришь о мальчике, которого после вашей драки побили дома и он ушел. Так?

Жеся в темноте кивнула головой.

— И его до сих пор не нашли. Так?

Опять кивок.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Жеся схватила обеими руками плечо Валерьяна Петровича:

— Найдите его! Мне кажется, что он живет около собачьего питомника. Я проследила один раз, как он туда шел. Но было темно и я побоялась. Я его уже два раза видела, бежала за ним, а он убежал. Оба раза. Позавчера я взяла его модель и пошла туда, думала — он увидит ее и придет ко мне хоть поговорить. Но его не было. Я у беспризорников даже у всех спрашивала, только они такого не знают.

И совсем тихонько сказала:

— Мне ваши ребята — Костя Волкомеров сказал, что вы никогда не ругаете ребят. А Паню всегда наш заведующий ругал. И дома ругали. Вас бы он послушал.

— Давай, девочка, условимся так, — сказал тронутый учитель — я тебе обещать ничего не буду. Я только попытаюсь найти его. А что из этого выйдет — ничего сказать пока не могу. Ладно?

— Я буду наведываться к вам, хорошо?

— Конечно, конечно. Вообще, заходи в школу, у нас хорошие ребята, хорошие кружки. Вместе можете работать.

— Спасибо. Я пойду теперь. И вы не беспокойтесь, что ему жить будет негде: дядя Володя его примет к себе. Ну, пока.

— До свиданья, девочка.

Жеся ушла, а Валерьян Петрович долго еще сидел на ступеньках, вслушиваясь в шорохи городской ночи.

Ах, ребята, советские ребята, ребята советских школ!