«Морской чёрт» выходит на берег

Глава 6 ТАИНСТВЕННОЙ ЛОДКОЙ ИНТЕРЕСУЮТСЯ МНОГИЕ

Сергей Дружинин всегда с волнением переступал линию КПП у входа на территорию погранотряда. Сам он отдал несколько лет службе на границе в различных местах Советского Союза, до того как был переведен на работу в Управление КГБ. В этот раз Дружинина встречал сам начальник погранотряда подполковник Агафонов. Выше среднего роста, худощавый, с обветренным лицом и серыми проницательными глазами, он подал крепкую руку и, поприветствовав, сказал то, что и ожидал Сергей:

— Небось скучаешь?

— Есть немного, — вздохнул Дружинин. — Правда, я служил не в береговой охране, но все равно: как собака грозно залает, так сердце сжимается.

— Ясно… — Агафонов снял фуражку, вытер платком вспотевший лоб и тут же предложил: — Пойдем, покажу тебе своих следопытов.

Они зашли в одноэтажное деревянное строение, которое для пограничников служило клубом. День выдался жарким, и внутри помещения чувствовалась прохлада. На одной из лавок сидели двое ребят в форме. Увидев вошедших, они разом поднялись по стойке "смирно". Дружинин показал удостоверение, представился, и было видно, что молодые пограничники изрядно смущены: по их души пришли незнакомый капитан КГБ и сам начальник погранотряда.

— Ну, кто доложит? — строго спросил Агафонов. — Ты, Нырков, был старшим?

— Так точно, но первым заметил рядовой Зайчиков.

— Слушаем тебя, Зайчиков, — подал голос Дружинин.

Рядовой первого года службы Зайчиков был так смущен, что у него при рассказе заплетался язык. Потом настала очередь Ныркова. Тот говорил более внятно, пытался пояснить.

— Так что это все-таки было? — выслушав, недовольно спросил Дружинин. — Трактор? Цистерна? Или что-то близкое?

— Трактор, — сказал Нырков. — У него были гусеницы.

— А по-моему цистерна на гусеничном ходу. Длина-то метров десять, — Зайчиков развел руки в стороны.

Начальник погранотряда недовольно покачал головой:

— Пограничники называется… кто в лес, кто по дрова…

У Сергея мелькнула идея:

— Кто-нибудь из вас может зарисовать этот неизвестный объект?

Агафонов тут же отреагировал:

— Чего, Зайчиков, молчишь? Ты до призыва художественную школу закончил.

На молодом, почти юношеском лице Зайчикова появилась тень смущения, и он негромко произнес:

— Могу…

Появилась бумага, карандаш, и вскоре на листе обозначилось то, что Нырков и Зайчиков видели недавно во время дежурства. Агафонов строго осмотрел рисунок и передал Дружинину. Сергей с минуту разглядывал, потом сказал:

— А вы, ребята, оба правы. Если есть гусеницы, это ближе к трактору или даже танку. А корпус напоминает цистерну. Но это не трактор, не танк и не цистерна. Ближе всего этот объект похож… как вы считаете, товарищ подполковник?

— Могу ошибиться, но по-моему… это подводная лодка.

— Почему?

— В кормовой части просматривается гребной винт, а вот это, — Агафонов ткнул пальцем в верхнюю выступающую часть объекта, — чем-то напоминает командирскую рубку и перископ. Зайчиков, ты все верно изобразил?

— Так точно… — с волнением в голосе выговорил молодой пограничник. — Что видел, то и нарисовал.

Дружинин взял рисунок, поднялся:

— Спасибо, товарищи. Ваша информация для нас очень важна. Но… — он обратил взор на Ныркова и Зайчикова, — о нашей встрече, о том, что вы видели, никому! А тебя, Зайчиков, попрошу сделать копию.

Начальник Управления Костров с недоверием рассматривал рисунок:

— А погранцы наши, случаем, фантастикой не увлекаются?

— Простите, товарищ полковник, но я не разделяю вашей иронии. То, что они видели, это подводная лодка, — уверенно сказал Дружинин. — Зададим главный вопрос: куда подевалось это чудо-техники? В небо улететь не могло, провалиться сквозь землю тоже. Остается море.

— А ближайших соседей расспрашивали?

— Был я у председателя колхоза и у директора рыболовецкой артели. Показал рисунок — оба в недоумении. Ничего похожего в их хозяйстве нет и не было.

Костров поднялся, закурил, прошелся по кабинету:

— Выходит, подводная лодка… но зачем гусеницы?

— Чтобы передвигаться по суше.

— Тогда это своего рода гибрид: подводная лодка — танк.

— Для танка не хватает пушки, зато при желании лодку можно оснастить небольшими торпедами.

Костров сделал глубокую затяжку:

— Это что же получается: такое чудо-техники может у нас на побережье диверсию осуществлять?

— Похоже, так.

— Безумная идея: скрестить подводную лодку и танк.

— Великий Нильс Бор считал, что самые лучшие идеи — безумные.

Костров притушил папиросу. Присел:

— Ладно, Сергей Никитич, готов с тобой согласиться. Дело уголовке передавать не будем. К тому же служба Воронцова второй раз за двое суток зафиксировала радиопередатчик.

Дружинин с удивлением посмотрел на своего начальника, а Костров виновато произнес:

— Не успел тебе сообщить во время нашей предыдущей встречи. Короткий радиосигнал, буквально 2–3 секунды, так называемый радиовыстрел. Зайди в радиотехнический отдел к Воронцову, он просветит тебя по этой части. Теперь наша задача усложняется: лодка-танк, радиомастерская и передатчик.

— Считаю, это звенья одной цепи.

— Почему?

— Точно сказать не готов, но возьмите появление этого Гюрзы. Откуда он взялся, куда подевался? Его же ищут.

— Хочешь сказать, с этой лодки-гибрида?

— А почему нет? Вот только главный вопрос пока не ясен: зачем он прибыл? Не для торговли же янтарем?

— Может, чтобы проверить новый канал связи, теперь уже через подводную лодку?

— Тогда опять тот же вопрос: зачем нужна эта связь, если передачу информации на Запад, как вы заметили недавно, проще осуществлять не через наш закрытый город, а через города, где есть иностранные консульства? Нет, товарищ полковник, за этим гибридом лодки и танка кроется что-то еще.

— А передатчик как с этим связан?

— Здесь объяснение простое. Два варианта: первый — передает сам Гюрза; второй — передает человек, встретивший его, подтверждает, что все нормально. Мне второй вариант больше по душе. Гюрза прибыл и должен где-то жить. Обстановку в регионе он знает плохо. Значит, ему кто-то должен помочь.

— Кто?

— Кто-то более опытный, лучше знающий наши порядки.

— Логично… получается, кроме Гюрзы и Хриплого должен быть еще и третий?

— Видимо, так.

В это время послышался шум селекторной связи:

— Товарищ полковник, машина ждет, — напоминала Маргарита Витальевна.

Костров засуетился:

— Вот незадача, — ворчливо произнес он. — Вызывают в Москву по одному делу, а докладывать придется и по части лодки-призрака. Была она на нашей территории и исчезла… Ох, попадет нам… в первую очередь мне. Да еще засмеют.

Уже прощаясь в дверях приемной, Костров на минуту задержался, оглядел своего помощника, как будто видел его впервые:

— Смотрю я на тебя, Сергей, убегался ты, синева под глазами. Отдыхать надо… святой принцип: нагрузка — разгрузка. Разгрузись в воскресенье.

Дружинин молчал, он и без напоминания чувствовал, что устал за эти дни. А Костров продолжил:

— Передай Ляшенко, что ты по-прежнему работаешь по делу радиомастерской.

…Геннадий Ляшенко дожидался Дружинина в их общем кабинете.

— На подмогу пришел? — шутливо спросил он, увидев вошедшего друга и сослуживца.

— Да нет, продолжаю работать по мастерской.

— Хозяин "Спидолы" нашелся?

— Никак нет.

— Я слышал, ты Малышкина убрал из приемщиков?

— Убрал.

Ляшенко пожал плечами:

— Ничего не пойму. Ты работаешь по радиомастерской или нет?

— Работаю, но есть вещи поинтересней.

— Какие?

Сергей улыбнулся:

— Давай-ка лучше выпьем чаю. Бьюсь об заклад, что твой цветастый китайский термос полный.

В это время на столе у Ляшенко зазвонил телефон. Геннадий снял трубку, выслушал, бросил в ответ короткую фразу "Сейчас приеду" и, окинув взглядом Сергея, изрек:

— Убегаю. Чай попьем в субботу. И не только чай. У Галки день рождения, приглашает. Не все же работать!

Сергей вспомнил слова Кострова о нагрузке — разгрузке:

— Желание дамы закон. Приду, — сказал он; достал из ящика стола ту самую карту-схему, которую показывал Кострову, и снова стал ее подробно рассматривать.

Весело играл магнитофон. Окна светлой просторной комнаты, как и двери на балкон, были раскрыты настежь. Хозяйка дома, она же виновница торжества, в нарядном платье вишневого цвета, и туфлях на шпильках, хлопотала у стола. Высокая, по моде, прическа черных, как воронье крыло, волос говорила о недавнем посещении парикмахерской.

Когда Сергей переступил порог прихожей с букетом хризантем, на виновницу торжества это произвело впечатление.

— Поздравляю!

— Спасибо, Сережа! Какие очаровательные цветы!

— А это, — Дружинин протянул книгу в цветастой обложке, — для того, чтобы лучше ты кормила мужа.

Услышав разговор, Геннадий тут же возник в прихожей и, благодаря высокому росту, заглянул через плечо Гали, рассматривавшей подаренную книгу:

— О, "Блюда французской кухни"! Серега, ты сделал подарок не только супруге, но и мне.

— Что ж, тогда я рад вдвойне, — улыбнулся Дружинин.

Когда они вышли из прихожей в гостиную, где был накрыт стол, Галя сделала шаг назад, как бы рассматривая гостя в лучах солнца.

— Вот смотри, дорогой муженек, — кивнула она на Сергея. — Человек живет на берегах прохладной Балтики, а загорел, словно побывал на юге. А ты…

— Галка, уймись! Я в Сухуми летал не за загаром. Серега от природы чернявый, а я блондинисто-рыжий. Каждому свое, — проворчал Геннадий и взял Сергея за локоть. — Пошли, есть вещи интереснее загара. Гляди, какое чудо привез я из Сухуми!

Рядом со столом на тумбочке красовался небольшой, но красиво оформленный бочонок с этикеткой "Букет Абхазии". В это время в прихожей раздался звонок. Виновница торжества пошла встречать гостей, и вскоре в комнату вошли молодые мужчина и женщина.

— Знакомьтесь: Марина, Антон. А это Сергей, сослуживец Гены, — познакомила она вошедших. — Сережа, ты только представь: мы с Маришкой… пардон, с Мариной несколько лет сидели за одной партой… Ленинград, школа № 15.

"Прекрасная супружеская пара", — подумал Дружинин, незаметно разглядывая пришедших. Единственное, что его поразило — короткая стрижка той, которую представили как Марину, поскольку нынче в моде были высокие прически. Но, надо сказать, короткая стрижка хорошо сочеталась с ее темно-русыми волосами.

В прихожей снова позвонили. Возгласы, поцелуи, и в комнату вошла еще одна супружеская пара. Сергей сразу узнал Бородецкого, корреспондента "Балтийской правды", у которого он пару дней назад консультировался по поводу дачи Бисмарка. Красивая, с проблеском седины, борода, мягкий баритон способствовали тому, что такие люди, как Игорь Бородецкий, быстро и надолго запоминаются.

— О, Сергей Никитич! — радостно воскликнул Бо-родецкий, крепко пожал руку и представил: — А это моя жена Ольга.

…За столом царила непринужденная атмосфера. Именинница Галя и ее муж вдохновенно рассказывали об их последнем отпуске, проведенном в сентябре в Крыму. Ольга, архитектор по специальности, делилась впечатлениями о посещении замков в Латвии и Литве. Но больше всех "шумел" Бородецкий. Чего он только не рассказывал: о кладах, найденных в разрушенных строениях города, о подводной охоте, о футболе. А вершиной его выступления за столом был рассказ о поездке в составе делегации на Байконур — это название было у всех на слуху. Антон иногда дополнял Бородецкого по части раскопок и находок, поскольку они, друзья-единомышленники, давно занимались этим делом. Лишь Марина казалась серьезной и задумчивой. Только однажды она вспомнила веселую историю из школьной жизни. Сергей хотел рассказать что-нибудь о службе на границе, но не решился; лишь изредка задавал Бородецкому вопросы.

После Геннадий, Антон и Бородецкий пошли курить на балкон, а когда вернулись, на балкон вышла Марина. Сергей последовал за ней.

— Вы не курите? — спросила Марина.

— Нет, а вы?

— И я нет. Курить нет ни желания, ни возможности.

— Нет желания — все понятно. А почему нет возможности?

Она стояла рядом, она была лишь немного ниже его. От нее исходил запах духов. Розовая блузка и синяя юбка-плиссе удачно гармонировали. Марина слегка повернулась к Сергею, темные глаза ее загадочно блеснули:

— Информация только для работников вашего ведомства. Я инженер-испытатель. Мне часто приходится надевать гидрокостюм и нырять на глубину. Согласитесь, с такой прической, как у Галки, это будет непросто.

— У вас интересная профессия. А короткая прическа вам очень идет.

— Спасибо…

В комнате снова заиграла музыка. Голос Эдиты Пье-хи располагал к танцу. Но Сергей не решался пригласить Марину.

— У Геннадия я не раз бывал в гостях, но вас вижу впервые, — признался он.

— Мы с Галкой неделю назад случайно встретились в центре города. Ох и радости было! Столько лет не виделись…

— Так вы не местная?

— И да, и нет.

— Как вас понимать?

— Я ленинградка, работаю, как уже сказала, инженером-испытателем в конструкторском бюро. На Балтике у нас экспериментальная база. Приходится по нескольку недель проводить здесь.

— Ваш муж работает вместе с вами?

Марина подняла голову:

— Если вы имеете в виду Антона, то он мне брат, родной брат. Что касается мужа… — Марина сделала паузу; взгляд ее устремился в даль, где виднелась лента реки, пересекающей город —…был такой. Потратила два года на ничтожество. Ладно, хоть детей не осталось.

— Понятно… А ваш брат, очевидно, здешний?

— Да, Антон доцент пединститута, активный краевед. С Игорем Бородецким они давние друзья. Когда приезжаю на испытания в Балтийск, обязательно навещаю брата. Он мне самый близкий человек. Живет один. Есть еще тетя в Ленинграде, которая нас воспитала.

— А родители? Погибли на войне?

— Расскажу как-нибудь в другой раз.

В это время на балконе появился Геннадий.

— О, как вы мило воркуете, — улыбаясь, произнес он, но тут же был уведен женой со словами "Не мешай". Пришлось подчиниться.

— Похоже, именинница пришла к выводу, что ее муж несколько переусердствовал при дегустации "Букета Абхазии", — прокомментировал Сергей. Но Марина осталась серьезной.

— Есть еще вопросы? — спросила она, когда они снова остались вдвоем. — Вы, Сережа, наверное, по долгу службы каждый день задаете их своим подследственным?

Сергей почувствовал себя неловко, но, немного помолчав, примирительно произнес:

— Есть предложение поменяться. Готов быть подследственным.

Марина посмотрела ему в глаза. И, как показалось Сергею, на губах ее впервые за вечер обозначилась хитринка:

— Зачем? Мне Галка о вас уже все рассказала: что вам почти 30, что вы капитан КГБ, холост… правильно?

— Правильно. Могу к этому добавить, что невеста была, первый год моей службы на границе писала… но только первый год.

Марина по-прежнему пристально смотрела ему в глаза:

— Вы ведь не здешний?

— С Южного Урала. Есть такой город Оренбург. Но более подробно тоже в другой раз.

Марина уже улыбалась:

— И когда же этот другой раз наступит?

— Например, завтра в воскресенье. Можно пойти в кино, в парк, на пляж, дни-то стоят хорошие. Кстати, на экраны вышла потрясающая американская комедия "Этот безумный, безумный, безумный мир". Как? Согласны?

— С удовольствием!

— Сергей, а что бы вы сделали, если бы нашли клад, как герои фильма? — спросила Марина, когда они вышли из кинотеатра; шедшие впереди и за ними зрители весело обсуждали эпизоды комедии с приключениями.

— Половину послал бы матери с сестрой, а на вторую… купил машину, если бы хватило.

— Значит, у вас есть мать и сестра. А отец?

— Отец до войны служил на границе. С войны вернулся с тяжелыми ранениями и вскоре умер. Мне было И лет. Потом я закончил школу, поступил в военное училище. Далее служил на границе, как отец. А теперь здесь, в областном Управлении КГБ.

С моря подувал легкий ветерок; было еще светло.

— Как видите, я свой "другой раз" выполнил, — не то в шутку, не то всерьез сказал Сергей. — Жду теперь ваш "другой раз".

Марина остановилась:

— А вам очень хочется знать о моих родителях?

Сергей взял ее руку, она не противилась:

— Если нет желания, я не настаиваю.

— Да ладно уж, слушайте, — вздохнула Марина и огляделась вокруг, словно боялась открыть тайну:

— Мы с Антоном коренные ленинградцы. Отец был морским инженером-конструктором. В 1938 году его и всю их группу арестовали и обвинили в шпионаже.

Руководителя группы расстреляли. Но потом дело пересмотрели, и отец вернулся к своей работе. Войну встретил в Крыму и погиб в октябре 41-го. Меня, Антона и маму приютила тетя Надя, мамина сестра. А потом блокада. К счастью, нам удалось еще до нее эвакуироваться в небольшой уральский городок Верхнеуральск.

— Знаю, недалеко от моего Оренбурга.

— После войны вернулись, но без мамы. Она осталась в уральской земле. Мы с братом закончили школу, поступили в вузы. Антон в университет на журналистику, а я… догадайтесь куда?

— Наверное, в кораблестроительный?

— От вас ничего не скроешь. Как догадались?

— Вчера, стоя на балконе, вы признались, что работаете инженером-испытателем и вам приходится надевать гидрокостюм.

— Ах да… — Марина улыбнулась; после рассказа о семье к ней вернулось хорошее настроение.

Они молча прошли по скверу, вышли на набережную реки Прегель. В этот воскресный теплый вечер везде было много народу.

— Река хорошо, но я люблю море, — вдохновенно произнесла Марина. — Может, потому, что море любил отец.

— Вы сказали, что ваш отец был военным инженером. Сейчас еще добавили, что он любил море. Чем он занимался?

Улыбка исчезла с лица Марины:

— Это допрос?

— Зачем вы так… Можете не отвечать.

— Мой отец занимался глубоководными аппаратами, тем, чем сейчас занимаюсь я. Вас, товарищ капитан, устраивает такой ответ?

Он снова взял ее руку:

— Марина, ну что вы так распалились? Давайте, переменим тему.

— Нет уж, нет уж! Теперь бы я хотела узнать, чем занимаетесь вы, если это, конечно, не секрет?

Сергей шутливо приставил указательный палец к губам и тихо произнес:

— Только ради вас… Тоже глубоководными аппаратами.

— Да вы смеетесь надо мной! — воскликнула Марина, и вдруг ее обидчивый тон сменился задорным смехом.

— Что вас так развеселило? — смущенно спросил Сергей. — Считаете, что я в них не в состоянии разобраться?

— Ну что вы… Вон толстый дядечка поскользнулся на мокром асфальте и упал. А я вспомнила, как герои нашего сегодняшнего фильма падали, поскользнувшись на банановой кожуре.

Так, незаметно для себя, от глубоководных аппаратов они перешли к обсуждению увиденной часом назад американской кинокомедии.

Настало время прощаться.

— Есть предложение еще погулять, — сказал Сергей, проводя взглядом вокруг. — Пока светло, даже очень светло.

— Нет, спасибо, завтра рабочий день, а мне с утра…

— Тогда ищем такси до Балтийска.

— Сережа, не стоит, доберусь автобусом.

Он смотрел на нее взглядом человека, который не хотел отпускать. Потом робко спросил:

— Мы еще встретимся?

Марина раздумывала недолго:

— Завтра понедельник, и я занята с утра до вечера. А вот во вторник вторая половина дня у меня свободна. Я приеду, надо Антону помочь по хозяйству. Приходите часам к семи вечера, Антон будет рад с вами ближе познакомиться. У него дома увидите много интересного.

— Отлично! Давайте адрес, приду. Но могу опоздать. У меня тоже дел хватает.

…Уходя, она помахала ему рукой и улыбнулась:

— Опоздать не страшно. Не поскользнитесь только на банановой кожуре.

— О, да у вас не дом, а целый музей! — воскликнул Сергей, поздоровавшись и переступив порог небольшой двухкомнатной квартиры Антона.

Действительно, первая после прихожей комната вполне сошла бы за музей. Чего в ней только не было: на стенах висели шпаги, сабли, наконечники стрел, старинные пистолеты. На невысоком комоде под стеклом лежали монеты, фотографии, планы-карты местности. Но самым главным среди этой музейной компании бесспорно являлся стоявший в углу средневековый рыцарь.

Видя, с каким интересом Сергей рассматривает диковину, хозяин квартиры стал пояснять:

— Однажды позвонили мне знакомые поисковики. Говорят: "Купи рыцаря". Приехал, смотрю — точно, рыцарь. В одной руке держит меч, в другой Библию. Один из четырех барельефов, которые стояли на фасаде ратуши. Само здание в 44-м англичане разбомбили, а рыцарь уцелел.

— И вы купили? — спросил Сергей.

— Да нет, свои люди, бесплатно отдали. Только трактористу заплатил, чтобы из болота вытащил.

— Но он же тяжелый! Пол не продавит?

— Это кажется, что тяжелый. На самом деле он пустотелый.

Брат Марины Антон оказался не только гостеприимным хозяином, но и интересным рассказчиком.

— Раскопками, поиском подземных коммуникаций я и мои товарищи по клубу краеведов занимаемся уже лет десять, — начал он. — Под городом имеется обширная сеть разнообразных подземных сооружений, расположенных на разных ярусах на глубине от шестнадцати до семидесяти метров. Центром огромного подземного лабиринта являлись подвальные сооружения и шахта под Королевским дворцом. Оттуда галереи расходились в различных направлениях под всем городом, и даже выходили за его пределы.

Антон достал из-под стекла карту-схему подземных коммуникаций, разложил на столе перед Сергеем и грустно заметил:

— К сожалению, многое разрушено, взорвано.

— Бродить в подземельях… опасное дело, — заметил Сергей.

— Опасное. Кладоискатели, любители подземных путешествий из числа местных жителей часто бесследно исчезают.

В это время в комнате появилась Марина с большим подносом в руках. На ней был брючный костюм голубого цвета, который удачно гармонировал с ее темными волосами. На подносе было все для чаепития: заварной чайник, большой чайник с кипятком, чашки из сервиза и ажурная тарелочка с кексом и конфетами.

— Хватит разговоров. Пора чай пить, — хозяйским голосом произнесла она и кивнула на окно. — Как вам, Сережа, новые занавески?

Светлые, цветастые, летние занавески производили впечатление.

— Очень красиво, — улыбнулся Сергей. — Правда, я не видел старые. Но, думаю, и старые выглядели неплохо.

— Старые годились только на портянки, — усмехнулась Марина и кивнула на Антона: — Сам бы он еще долго не решился их выбросить.

Сергей обвел взглядом окно; при этом взор его остановился на небольшом письменном столе, стоявшем у окна. В центре стола он увидел рамку с портретом молодой женщины: белокурые волосы, улыбка, кулон на груди… Расспрашивать Сергей не решился, но его сосредоточенный на фото взгляд Марина поняла:

— Урсула Лебер, — пояснила она. — Мы познакомились год назад во время Балтийской регаты, которая финишировала у нас в Ленинграде.

— Вы увлекаетесь парусным спортом? — спросил Сергей.

— Не только увлекается, но и заядлая яхтсменка, — ответил за сестру Антон.

— И Урсула тоже?

— У нее опыта больше, — пояснила Марина. — Она участник нескольких международных гонок. Год назад у их яхты случилась поломка. Мы выручили и стали друзьями. Урсула приглашала меня к себе в Росток, но я по профилю работы невыездная. А вот Антон…

— …два месяца назад побывал в ГДР в Ростоке, — продолжил Антон.

— …и, как в песне, потерял покой и сон, — закончила Марина за брата.

От таких пояснений Антон смутился. Тронул Сергея за плечо:

— Отставить разговоры, пора за стол.

— Как скажете…

— Хватит вы, давай на ты. Маришка, не возражаешь?

— Не возражаю.

Антон спохватился:

— Слушай, Сергей, а может, по коньяку, грамм по сто. Время вечернее, ты уже не на службе?

— Ну, если за красивые занавески…

Тем временем Марина вышла в кухню, скоро вернулась с тарелкой в руках, на которой были бутерброды с колбасой и сыром.

— А коньяк? — удивился Антон.

Марина смерила его высокомерным взглядом:

— Ишь ты какой! Тебе бы и занавески, и закуски, и коньяк. Сам иди за коньяком.

Антону ничего не оставалось, как открыть буфет, который на фоне музейных экспонатов выглядел неприметно.

…Беседа за столом протекала непринужденно, почти как в недавнюю субботу на дне рождения. Сергей ожидал, что в честь состоявшегося знакомства брат с сестрой покажут какие-нибудь фотографии, например, из семейного альбома — как-никак, отец морской офицер, воевал. Но они об отце ни словом не обмолвились. Молчал Антон и о поездке в ГДР, больше рассказывая о подземных лабиринтах и раскопках. И только однажды Антон как бы невзначай спросил:

— Сергей, мне Игорь сообщил, что ты интересовался дачей Бисмарка?

— Да, это так.

— Что тебя там привлекло? Все разрушено.

— Меня интересовало военное время.

— И что Бородецкий тебе поведал?

— Что во время войны там располагался учебный центр подготовки летчиков. Тогда я ему задал вопрос: а после ухода? Он ответил, что не знает.

— Что там могло располагаться, когда наши наступали?

— Учебный центр люфтваффе ликвидировали в конце лета 44-го, а наши заняли весной 45-го.

— Ты считаешь, на даче Бисмарка могло находиться что-то еще?

— Нет ничего невозможного, есть только маловероятное, как говорил мой учитель математики.

…Когда настало время прощаться, Сергей встретился взглядом с Мариной и тихо произнес:

— Проводить?

— Спасибо, не надо. Завтра у меня дежурство с середины дня, поэтому заночую у Антона.

Как только за Сергеем закрылась дверь, Антон взял сестру за руку:

— Ты слышала? Слышала, что он сказал?

— Слышала. И что из этого?

— А вдруг он ищет то же, что и мы?

— Но на даче Бисмарка нечего искать, там одни развалины.

— Это ты так считаешь. А он считает иначе.

Марина задумалась.

— Может, позвонить Игорю? Пусть к нам зайдет.

— Неплохая мысль. Если он в редакции, то зайдет. А если дома… Ольга не любит отпускать его по вечерам.

Но в этот вечер корреспондент "Балтийской правды" Игорь Бородецкий был не дома а на работе. Статья получалась плохо. Он злился, нервно отстукивал буквы на пишущей машинке.

Зазвонил телефон:

— Да, Бородецкий! — недовольно буркнул он в трубку; минуту слушал, потом спокойно сказал: — Приду, раз такое дело.

…Когда Бородецкий услышал рассказ Антона о разговоре с Дружининым, это не произвело на него особого впечатления.

— Да он и ко мне приходил, как к главе общества краеведов, — пожал плечами репортер. — Мы мило беседовали. Я действительно не знаю, кто занимал дачу Бисмарка после ликвидации немецкого учебного центра.

— А Дружинин намекнул, что знает.

— Гм… интересно…

Антон был настроен решительно:

— Мы лазим по лабиринтам, подземным ходам, а база субмарин по логике вещей должна находиться вблизи моря и совсем не в городе.

— Почему? Тайник можно расположить где угодно, не обязательно вблизи моря, — возразил Бородецкий.

— Нет, Игорь, ты неправ. Когда слышишь разрывы чужих снарядов и бомб устроишь тайник здесь же, на месте базы. И срочно.

Бородецкий не ответил. Он достал пачку "Шипки", предложил Антону, тот взял сигарету.

— Только посмейте здесь! Курить идите на балкон, — одернула их Марина.

— Ладно, не будем, уговорила, — корреспондент "Балтийской правды" спрятал сигареты в карман и вопросительно посмотрел на Антона. — Что ты предлагаешь?

У Антона ответ был готов:

— Пошли завтра, проверим, пороемся на так называемой даче Бисмарка. Может, кроме развалин, там что-то осталось?

— Я пойду с вами! — воскликнула Марина.

— Без тебя справимся, — отмахнулся Антон.

Но сестра уступать не собиралась:

— Пойду! Речь идет о чести моего отца!

— Нашего отца.

— Тем более…

— Но у тебя завтра дежурство с середины дня?

— Тогда пойдем послезавтра.

Бородецкий успокаивающе задвигал руками:

— Тихо, милые мои, не ссорьтесь. Прежде чем решать вопрос, когда идти, надо хорошенько подумать. Антон, вспомни еще раз, о чем вы говорили с Урсулой, все подробности разговора?

Антон задумался, обратил взор на фотографию Урсулы на письменном столе, словно просил ее вспомнить вместе с ним. Потом сказал:

— В Ростоке, в отличие от Берлина и Лейпцига, мы были всего один день. Поэтому в гостях у Урсулы я провел не более двух часов.

— Припоминай, припоминай, о чем вы разговаривали?

— В основном о наших отцах. Они в начале 30-х работали вместе.

— Знаю, ты говорил. Еще о чем?

— О том, что отец дал Альфреду Леберу свою кровь.

— Тоже знаю… Ты вспоминай о войне, о подводных лодках.

— Что тут вспоминать… Урсула говорила, что ее отец надел военную форму в 1940 году, получил чин майора. В октябре 1941-го он командовал специальным отрядом в Крыму, захватившим нашу подводную лодку.

— И это знаю! Дальше… Конец войны?

— Войну Лебер закончил военным инженером в Восточной Пруссии. Там проводили испытания новой немецкой подводной лодки. Мини-лодки.

— Где?

— Если бы знать… Всю документацию по результатам испытаний пришлось спешно положить в тайник. По словам Урсулы, ее отец очень сожалел, что в тайнике остался и его дневник, который он вел и до войны, и во время войны.

— Так-так… дневник, это уже интересно. Но и о нем ты ранее говорил. Еще? Что еще? Вы с ней на русском или на немецком общались?

— Урсула преподает русский язык в технической школе, — вмешалась в разговор Марина. — Мы с ней во время регаты говорили по-русски, хотя я могу и по-немецки.

— Может, еще что-то? — не унимался Бородецкий.

И Антон вспомнил:

— Еще она рассказывала, что к отцу в конце 50-х тайно приезжал кто-то из Западной Германии. Агитировал переехать, обещал, что конструктор Лебер будет продолжать заниматься подводными лодками.

— О, это уже что-то новое! — воскликнул Бородецкий. — И конструктор Лебер…

— …наотрез отказался. Он себя чувствовал больным человеком.

— В каком году он умер?

— Лет 8 назад.

Корреспондент "Балтийской правды" снова полез за сигаретами. И опять, встретив осуждающий взгляд Марины, опустил пачку в карман пиджака.

— Подведем итог. Если Леберу предлагали снова заняться субмаринами в ФРГ, значит, тайник и лежащая в нем документация, пусть 20-летней давности, может представлять интерес для западногерманской разведки. И КГБ, похоже, начинает этим интересоваться. А теперь вопрос вам, уважаемые товарищи-поисковики: не страшно быть между молотом и наковальней?

— А что тут такого? — возразила Марина. — Янтарную комнату ищут все, кому не лень: КГБ, милиция, журналисты. Искусствоведы. Почему же нам, своей маленькой группой нельзя искать тайник? Документация, хранимая в нем, нужна в первую очередь нам, инженерам, создающим новую подводную технику.

Бородецкий изобразил улыбку и сделал два легких хлопка ладонями:

— Браво, Мариночка! Здорово! И было бы вдвойне здорово, если бы ты разрешила нам покурить.

— Хватит тебе насчет курева! — нервно произнес Антон. — Идем мы или нет?

— Идем! — решительно заявила Марина. — Послезавтра вечером.

— Послезавтра так послезавтра, — согласился Бородецкий. — Предлагаю собраться здесь же в 18.00. Ночи светлые, времени хватит.

— А машина? Не пешком же идти?

— Возьму у тестя. Он все равно в отъезде, — заверил представитель прессы.

После этого взор его коснулся стола, на котором красовалась недопитая бутылка коньяка.

— О, товарищ капитан человек скромный. Как и на дне рождения Галины потребляет умеренно.

— Правильно делает, — заметила Марина.

Бородецкий устало улыбнулся:

— А нам что делать? Наливай, Антоша, выпьем по рюмахе за успех безнадежного дела.

Профессор Балезин в дни сессии уходил с кафедры последним. Как заведующий он подписывал различные бумаги, проверял экзаменационные ведомости и еще раз просматривал по записям на отрывном календаре то, что предстоит ему на завтра. А вот и последний документ — его, Алексея Балезина, служебная записка на имя проректора по хозяйственной части о включении кафедры в число тех, кому выделены средства на ремонт. У-ух… наконец-то, выделили.

Балезин взял в руки портфель, с которым не расставался последние 10 лет, и собрался было шагнуть к входной двери, как зазвонил телефон.

— Слушаю… — Алексей Дмитриевич недовольно снял трубку, но, услышав знакомый голос, переменился в лице. — В Москве? Прекрасно! Давай срочно ко мне! Как? Сегодня же вылетаешь?.. М-м… да… Ну хоть на пару часиков? Если домой, то поужинаем и по сто с прицепом… Нет? Жаль… Может, хоть на кафедру заглянешь? Что, приедешь через полчаса? Отлично! Ты у меня в институте бывал, но на всякий случай: корпус "Б", аудитория, она же кабинет, 335. Давай, жду!

Балезин положил трубку, снова опустился в кресло. Давненько они с Костровым не виделись.

…Рукопожатия и объятия были крепкими. Усадив друга и однополчанина за стол, Балезин подошел к шкафчик, который граничил с большим шкафом, полным, книг, достал бутылку коньяка, две рюмки и плитку шоколада.

— Хоть в нашем институте такое не приветствуется, но рискнем, — он открыл бутылку и разлил коньяк в рюмки. — За встречу и прошедшее 20-летие Победы!

После того как они выпили, Костров спросил:

— Ну и как вы отметили?

Балезин снова наполнил рюмки:

— Прежде чем меня допытывать, скажи-ка лучше Сергей Петрович, почему ты на 20-летие не прибыл? Совет ветеранов нашей бригады высылал приглашения всем иногородним, в том числе и тебе?

Костров глубоко вздохнул:

— Очень сожалею, но угодил на операционный стол. Камни желчного пузыря давно мучили. Потом две недели восстанавливался. И все это в начале мая.

— Понятно… Знал бы ты, с каким размахом все отметили! Солнечный день, скверик у Большого театра, цветы, улыбки, слезы радости, воспоминания! Не понимаю, почему раньше нельзя так было праздновать Победу?

Балезин открыл ящик стола, достал несколько фотографий и разложил перед своим фронтовым товарищем.

— Ух ты… это же… а это… не узнал бы… — Костров эмоционально реагировал на каждый снимок и неожиданно спросил: — Слушай, Алексей, а нашего общего знакомого, летчика-разведчика, того, что "Саламандру" обнаружил, ты не встречал?

— Званцева имеешь в виду?

— Его самого…

— Почти не встречал.

— Что значит — почти?

— Года три назад после футбола спускался я по лестнице Лужников и увидел его метрах в тридцати ниже.

— И ты не подошел?

— Подойдешь тут… народу тьма: "Спартак" — "Динамо" играли. Я его не упускал из виду до самой "фрунзенской", а потом он вдруг исчез из поля зрения. Может, где-то в ближайших домах от метро жил?

— До "Фрунзенской"?

— "Спортивная" и "Ленинские горы" были закрыты. Как-никак, 100 тысяч на трибунах.

Помолчали.

— Как семья? Как Ольга Сергеевна? — спросил Костров.

— Сын — полковник, служит. Где? Ты знаешь. Дочь лечит глазные болезни. Внуки — студенты. Что касается Ольги, то для нее одна отрада — дача. Видел бы ты, какие цветы она выращивает… Ну а твои как?

— Сын — механик, ходит на судах. Только что вернулся из загранплавания. Супруга — по хозяйству, а я… если выпадет свободный денек — на рыбалку. Приезжай, порыбачим. Какие планы на лето?

— В Кисловодск собираемся подлечиться.

— Зачем в Кисловодск? Давайте к нам! У нас на Балтике прекрасные санатории.

Балезин снова разлил коньяк.

— А что, это идея. Ольга жару не любит. Попробую уговорить. А путевки?

— Положитесь на меня.

Костров посмотрел на часы. Запас по времени еще был.

— Слушай. Алексей Дмитриевич, — виновато произнес он. — Я к тебе еще и по делу.

— По делу? Излагай.

— Дай слово, что смеяться не будешь?

Балезин отщипнул кубик шоколада и, понимая, что его ждет что-то необычное, улыбнулся:

— Честное пионерское!

Улыбнулся и Костров, но как-то грустно, но уже в следующий миг лицо его стало серьезным:

— Насколько мне известно, ты заканчивал войну в Восточной Пруссии?

— Так точно, в Восточной Пруссии.

— Вопрос к тебе, как к работнику госбезопасности: ты ничего не слышал о миниатюрных немецких подводных лодках?

— Слышал.

— Можно подробнее?

— Можно. Сам я лично не встречался, но помню: однажды ко мне попала докладная записка замначальника оперативного управления 3-го Белорусского фронта… гм… забыл фамилию…

— Не важно…

— В ней говорилось, что наши бойцы не раз видели что-то похожее на миниатюрные подводные лодки. В первом случае солдат видел, по его словам, всплывшее на реке большое бревно. Обстрелял, но оно ушло под воду и больше не появлялось. Второй случай серьезнее: у самого моста всплыла настоящая подводная лодка, но малых размеров. Это было ночью. Увидевший лодку патрульный поднял тревогу. Прибежал целый взвод. Стреляли, кидали гранаты… А она спокойно погрузилась и ушла по течению в сторону моря. Но это была лодка — настоящая подводная лодка, все видели. Такие вот воспоминания.

Костров достал из кармана сложенный вчетверо листок, развернул:

— Вот это бревно несколько дней назад всплыло на наш Балтийский берег.

Балезин с интересом глянул на творение пограничника Зайчикова:

— А это что такое? — указал он на гусеницы.

— Гусеничный движитель. Надо же по берегу как-то передвигаться.

Алексей Дмитриевич слегка тряхнул головой, словно попытался отогнать нелепые мысли:

— Так она что, вышла на берег?

— Именно на берег. Ее видели двое пограничников.

— Почему не захватили?

— Как ее захватишь? Это же не весельная лодка, она из металла. К тому же был сильный туман. Они патрулировали береговую линию и наткнулись на эту лодку-танк. А когда обратно возвращались, лодки уже не было.

Балезин молчал, обдумывал; потом сказал:

— Но ведь лодка кого-то привезла или увезла?

— Знаю, ищем…

Балезин еще раз посмотрел на рисунок:

— Оригинальное решение. Может, это еще от немцев с времен войны?

— Не знаю. Все может быть.

— Тебе надо проконсультироваться со специалистами по малым подводным объектам. Есть у вас такие, например, в Балтийске?

— Есть, проконсультируюсь.

— А как в "конторе" отнеслись? Ты наверняка доложил об этом призраке?

— Доложил, хотя вызывали по-другому делу. Как отнеслись к сообщению о лодке-танке? Спокойно, разносов не было. Теперь при Шелепине другие методы работы, не то, что десять лет назад. Но обязали регулярно информировать о ходе расследования.

Зазвонил телефон, Алексей Дмитриевич снял трубку:

— Слушаю… Дорогая, не сердись, скоро буду. Костров Сергей Петрович прибыл… у меня в кабинете… Почему не к нам? Боится на самолет опоздать.

— Все. Побежал, — не выдержал Костров. — Ольге Сергеевне низкий поклон. А это лично для нее.

И он протянул Балезину небольшую коробочку. Алексей Дмитриевич с интересом раскрыл — там были бусы из янтаря.

— Ох, какая красота… зачем ты…

Но его фронтовой друг полковник Костров уже бодро шагал по коридору института.

— Алло? Олег Николаевич?

— Он самый, — послышалось на другом конце провода.

— Здравия желаю, Костров!

— О, сколько лет, сколько зим… Как здоровье?

— Нормально, почти нормально. Ты извини, что отвлекаю.

— Ничего, ничего… На рыбалку не собираешься?

— Рад бы. Да не получается. Пока не получается. Слушай, Олег Николаевич, нам надо проконсультироваться у ваших специалистов, а еще лучше — у тебя. Примешь?

— Приезжай, желательно под вечер, часов в семь. Днем у нас тут испытания.

— Понял. А если приедет кто-нибудь из моих сотрудников?

— Что за вопрос? Рад буду познакомиться.

Костров положил трубку, глянул на стоявшего рядом Дружинина:

— Слышал?

— Слышал. Связь хорошая.

— А раз так, поезжай к семи часам в Балтийск. Отдел № 250, руководитель Доброгоров Олег Николаевич. Он расскажет тебе все, что знает о малых подводных лодках. Мы с ним старые знакомые.

…Доброгоров оказался высоким представительным мужчиной с густой копной седых волос; клетчатая рубашка с коротким рукавом открывала его большие сильные руки. Он любезно принял Сергея, указав на мягкое кресло. Сам расположился напротив.

— Нескромный вопрос, Олег Николаевич, — начал беседу Дружинин. — Судя по комплекции, вы, наверное, занимались борьбой?

Доброгоров звучно рассмеялся:

— Я? Борьбой? Ну что вы… я только борюсь за свои научно-технические идеи. Что касается спорта? Было… занимался легкой атлетикой. Метал сначала диск, потом молот.

Лицо Доброгорова быстро стало серьезным:

— Так что вас интересует?

— Меня интересуют малые подводные лодки.

Олег Николаевич поднялся, подошел к шкафу. Достал две увесистые папки:

— Малые или сверхмалые?

— И то, и другое, — ответил Сергей, хотя, говоря честно, не знал между ними различий.

Начальник отдела № 250 на минуту задумался, потом сказал:

— Давайте так. Я не располагаю достаточно временем, поэтому расскажу вам только самое основное. Если пожелаете углубиться, дам почитать материалы "Для служебного пользования". Идет?

Дружинин утвердительно кивнул.

В это время зазвонил телефон. Доброгоров взял трубку:

— Слушаю… нет, продолжайте… я сказал, продолжайте! Надо закончить сегодня!

Положив трубку, Доброгоров глубоко вздохнул:

— Так на чем мы остановились?

— На малых подводных лодках.

— Ах да… так вот, речь идет о подводных лодках типа "М" — "Малютка". Их стали выпускать с осени 1932 года, оснащали все флоты, — Доброгоров открыл папку, — достал фотографию лодки. — Вот, подводная лодка "Малютка" серии У1-бис. Главные технические показатели следующие: скорость подводного хода до 7 узлов, надводного до 13; водоизмещение: надводное 161, подводное 201 тонна; длина 32 метра, экипаж 17 человек; автономное плавание 10 суток; вооружение: два носовых однотрубных 533-мм торпедных аппарата и одна 45-мм универсальная полуавтоматическая пушка. Как? Интересно?

Не дав Дружинину ответить, Доброгоров продолжил:

— Горько констатировать, но подлодки типа "Малютка" не оправдали себя. Из 50 построенных до войны лодок только одной из них, что на Черном море, удалось дважды применить оружие и оба раза безрезультатно. А те, что на Тихом океане, вообще в боевых действиях не участвовали. Но у "Малюток" были и достоинства. Первое: возможность транспортировки по железной дороге. А второе: такие лодки вели разведку, доставляли небольшие десанты и грузы.

Сергей понял, что к объекту, который засекли пограничники и рисунок которого лежит у него в кармане куртки, подводные лодки типа "Малютка" не имеют никакого отношения. Но слушать такого человека, как начальник отдела № 250, было интересно.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Но я хотел бы услышать о совсем малых подводных лодках.

— О мини-субмаринах?

— Что-то вроде этого.

Снова зазвонил телефон.

— Слушаю! — почти закричал в трубку Доброгоров. — Нет, не разрешаю… никакой самодеятельности. Все!

Немного успокоившись, Олег Николаевич открыл вторую папку, достал несколько фотографий.

— Вот, полюбуйтесь. Это мини-субмарины. Надо отдать должное нашему противнику в войне. Мини-субмарины были у англичан и японцев, но наиболее боеспособные были созданы немцами. Пример — подводные лодки типа "Зеехунд", по нашему "Тюлень". Это серия сверхмалых лодок, которые были разработаны в конце войны. Собирались они на верфях в Киле, Эльбинге, Ульме. Они могли за 6–7 секунд погрузиться на глубину 5 метров. Интересно, что взрывная волна от глубинных бомб таким подлодкам была не страшна, их просто отбрасывало в сторону.

Сергей рассматривал фотографии.

— Подлодки "Зеехунд" трудно было пеленговать, и они хорошо подходили для решения диверсионных задач, — продолжал Доброгоров. — С января по май 1945 года "Тюлени" потопили девять судов союзников, еще три судна были повреждены. Но и более тридцати "Тюленей" было потоплено. После войны нам удалось захватить шесть недостроенных субмарин "Зеехунд", и вскоре состоялся спуск на воду адаптированной для нужд нашего флота трофейной мини-подлодки типа "Зеехунд".

Внимательно прослушав, Дружинин понял, что пора перейти к главному:

— Олег Николаевич, а здесь на Балтике "Тюлени" появлялись?

— Может, и появлялись, но в боях не участвовали. Это точно. Их немцы могли использовать для вывоза из Восточной Пруссии документов, золота, произведений искусств. Морские каналы позволяли это делать.

Дружинин достал аккуратно сложенный вчетверо листок, развернул.

— Что это? — удивленно спросил Доброгоров.

— Это лодка-танк.

Руководитель отдела № 250 взял в руки лист с рисунком, надел очки, чтобы лучше рассмотреть.

— Это что: рисунок военного времени?

— Никак нет, рисунок выполнен два дня назад.

— С натуры?

— Почти…

И Сергей подробно, во всех деталях рассказал историю с пограничниками. Теперь уже Доброгоров внимательно слушал собеседника.

— Уму непостижимо… — негромко произнес он, когда Сергей закончил, — хотя… хотя у меня были сведения, что немцы пытались создать нечто подобное, но только в одном экземпляре. Правда… где один, там и два.

Доброгоров снова внимательно вгляделся в рисунок:

— Мини-субмарины с гусеничным движителем… оригинальное решение, надо отдать им должное. Для спуска на воду не нужно ни специальных стапелей или тележек, ни привлечения вспомогательного персонала. Такой аппарат может быть спущен на воду в любом месте и, в случае необходимости, выйти на берег. Но сама идея субмарины-танка принадлежит не немцам, а итальянцам. Еще в Первую мировую они создали катер-танк, который даже пустил две торпеды по австрийскому линкору. Что было дальше с этим катером, не знаю. Но техническое решение заслуживает внимания.

— Олег Николаевич, а у нас были свои разработки по части мини-субмарин? — спросил Дружинин.

Доброгоров достал из папки еще одну фотографию, и только когда Сергей ее внимательно рассмотрел, начал пояснять:

— В Советском Союзе первой сверхмалой подводной лодкой можно назвать субмарину "Пигмей". Правда, лодка так и не стала массовой. Был изготовлен только один образец, который во время войны угодил в лапы фашистов.

В это время в очередной раз зазвонил телефон. Сергей следил за разговаривающим начальником отдела и понимал, что тот на взводе.

— Ведь я же запретил… запретил проводить сварочные работы! — почти кричал Доброгоров.

Положив трубку, он несколько секунд глубоко дышал. Потом недовольным голосом сказал, обращаясь к Дружинину:

— Простите, Сергей Никитич, но я должен бежать. Там у нас авария. Давайте завтра в любое время.

Доброгорский поднялся, сложил фотографии в папки, которые вернул на их место в шкафу. Подал на прощание руку и сказал:

— Если вас интересует "Пигмей", рекомендую обратиться к инженеру Каретиной. Она о нем знает больше других.

— Инженер Каретина? Она час назад закончила работу, — солидный мужчина в синем халате оторвался от своих приборов и расчетов и окинул взглядом Дружинина. — Где найти? Наверное, на пирсе. Она у нас заядлая яхтсменка.

Пирс, как и причал для катеров и яхт, был небольшой, видимо, им пользовались только свои, кто здесь работал, да приезжие, проводившие частные испытания. Сергей прошелся по дощатой поверхности причала до самого края, выходящего в море, всмотрелся в даль. Четыре яхты не спеша скользили по стихающей к вечеру водной глади. Неожиданно одна из них круто повернула в сторону причала, и уже через пару минут Сергею кто-то махал рукой. Вскоре он понял кто. А когда этот "кто-то", привычно пришвартовав яхту, соскочил на дощатый причал и, стряхнув водяные брызги, откинул капюшон спортивной куртки, Дружинин понял, что не ошибся.

— Здравствуйте, Сергей!

— Мы разве не на ты?

— Ах да, забыла, прошу извинить… здравствуй, Сережа! — Марина улыбалась. — Но какими судьбами?

— Ищу инженера Каретину.

— И как, нашел?

— Нашел, хотя не предполагал, что инженера Каре-тину зовут Марина.

— Эх ты, а еще КГБ, — рассмеялась Марина; в этот теплый вечер настроение у нее было преотличное.

В это время на палубе яхты показался молодой парень. Одет он был примерно так, как Марина: спортивная непромокаемая куртка с капюшоном, вязаная шапочка и спасательный жилет.

— Товарищ капитан, не забудьте сумку, — он подал Марине большую спортивную сумку.

— Спасибо, Денис, — поблагодарила она и добавила: — На сегодня все. Приведешь яхту в порядок.

— Есть привести яхту в порядок, — отозвался тот, которого звали Денис.

Когда Сергей с Мариной немного отошли от места швартовки яхты, Сергей с иронией в голосе спросил:

— Это что еще за "юнга Северного флота"?

— Это мой матрос, — не без гордости ответила Марина.

— Ясно, что не солдат. Но почему "мой"?

— Потому что я яхтенный капитан. А Денис матрос, для которого мое слово на яхте — закон.

— И давно тебя сделали яхтенным капитаном?

— Я сама себя сделала. Три года, прежде чем им стать, я сама была матросом, набирала часы плавания. А после сдавала экзамены на яхтенного капитана. Со второго захода сдала. Это считается хорошо, поскольку многие сдают по 4–5 раз.

— Здорово! — констатировал Сергей. — Выходит, мы теперь с тобой два капитана. Читала?

— Читала…

— А как ты меня увидела, расстояние до пирса большое? — спросил Сергей.

В ответ Марина привычным движением скинула с плеча свою спортивную сумку и, расстегнув молнию, достала из футляра бинокль:

— Вот, благодаря ему. Цейсовская оптика.

Сергей осторожно взял в руки бинокль, приставил к глазам: видимость всего вокруг была отличная:

— Хорош, ничего не скажешь, — он внимательно осмотрел бинокль. На корпусе было что-то выгравировано по-немецки. "Альфред Лебер" — прочитал он и спросил: — Трофейный?

— Подарочный, — пояснила Марина.

"Лебер… Лебер… — размышлял про себя Сергей. — Где-то я слышал это имя. Стоп! Урсула Лебер! Фотография на столе у Антона".

Незаметно они подошли к двухэтажному дому из белого кирпича.

— Это наша ведомственная гостиница, — пояснила Марина. — Пригласить на чашку чая не могу. Кроме меня в номере проживает еще одна женщина. Она врач и очень строгих правил.

— Ничего страшного, можно и на лавочке посидеть. Вечер просто замечательный, теплый.

— Ты прав, — Марина распахнула куртку, сняла шапочку — после ветра и морских брызг она успела согреться.

Они присели на лавочку. Марина поправляла волосы. Сергей украдкой наблюдал за ней.

— Марина, я всегда рад тебя видеть, — как-то неуверенно начал он, — но я пришёл к тебе по делу.

— По делу? — улыбнулась она. — Как здорово! Слушаю…

— Марина, я час назад имел разговор с вашим шефом Доброгоровым. Я обратился к нему с просьбой рассказать о малых и сверхмалых подводных лодках. Он выполнил мою просьбу, подробно доложив все, что знал о немецких субмаринах. А когда речь зашла о наших, сказал, что у нас была единственная разработка, мини-субмарина "Пигмей". Олега Николаевича все время отвлекали телефонными звонками, и он, не выдержав, пошел разбираться. А относительно "Пигмея" посоветовал обратиться к инженеру Каретиной. Что я и делаю.

Марина молчала, а Сергей продолжил:

— Дело, которое я сейчас веду, связано с мини-субмаринами. Всех тонкостей дела я, естественно, пояснить не могу, но твой рассказ о "Пигмее" мог бы мне быть полезным.

Марина продолжала молчать. Прошла минута, другая… но она не проронила ни слова. И это Сергею показалось странным:

— Если Доброгоров ошибся и у тебя нет сведений о "Пигмее", прошу извинить.

Марина вдруг оживилась:

— Ну почему же, есть… есть сведения, — в ее голосе чувствовалось волнение с оттенком негодования. — Слушайте. Мой отец Каретин Константин Петрович был одним из тех, кто создавал "Пигмея". Испытания лодки проводились в начале лета 1941-го в Крыму. Но грянула война, лодку захватили немцы. Дальнейшая судьба ее неизвестна, как и судьба отца, руководившего испытаниями. Не скрою, были и такие, — которые пытались обвинить отца в пропаже лодки, в предательстве.

Марина посмотрела в глаза Сергею, и он заметил, что они влажные:

— Но я не верю этому… слышишь, не верю в его вину!

Она резко поднялась, пошла к подъезду гостиницы. И только у дверей повернулась:

— Прости… я не хочу говорить на эту тему. Мне надо побыть одной.

Весь вечер и последующее утро Сергей был под впечатлением встречи с Мариной. Такая улыбчивая, жизнерадостная — и вдруг резкая перемена. Понятно, что репутация отца ей глубоко небезразлична. Но все же… похоже, она что-то недоговаривает. Или не хочет говорить.

Снова направляясь в служебной машине на встречу с Доброгоровым, Дружинин едва не выехал на красный свет. Но обошлось, тормоза сработали.

В отличие от дня прошедшего, Олег Николаевич в это утро пребывал в хорошем настроении. Правда, выглядел усталым.

— Ну как разговор с Каретиной? Состоялся? — спросил он, пожав руку.

— Вряд ли его можно назвать состоявшимся, — заметил Дружинин и пересказал суть краткого разговора с Мариной насчет "Пигмея".

Доброгоров, выслушав, глубоко вздохнул, сказал:

— Это я виноват. Надо было вас предупредить. Но, сами видели, в каком состоянии я был вчера, — он посмотрел на часы. — Временем располагаете?

— Так точно.

— Тогда слушайте. С "Пигмеем" все непросто. Работа над ним у нас в Оргтехбюро началась в 1936 году. Заложили несколько лодок, но все они не были достроены. Изготовили лишь один опытный образец. Он проходил испытания на Черном море. Испытания прошли неудачно, проект забросили, как и саму лодку. Шел 1938 год — знаете, какое это было время? Для главного конструктора "Пигмея" Владимира Ивановича Бекаури… слышали такое имя?

— К своему стыду, нет.

Доброгоров прикрыл лицо ладонями. Видно было, воспоминания даются ему непросто.

— Бекаури Владимир Иванович это выдающаяся личность. Это человек-легенда, конструктор от Бога. Но Бекаури это не только мини-субмарины. За первые восемь лет работы Оргтехбюро под началом Бекаури было принято на вооружение И новых образцов военной техники, представлено на испытание 17 образцов. Лично Бекаури были сделаны важнейшие изобретения в области морских мин, намного опередившие эпоху: самодвижущаяся автоматическая мина, якорная мина-торпеда, мина заграждения по принципу ракеты. Ох, да что говорить… можно перечислять и перечислять…

Доброгоров на минуту замолчал, потом продолжил:

— Так вот, в том же 1938-м Владимира Ивановича Бекаури и несколько сотрудников арестовали, обвинили во вредительстве. Самого Бекаури расстреляли, остальным дали различные сроки, в том числе и Каретину Константину Юрьевичу, который был ближайшим сподвижником Бекаури и моим учителем. Я тогда в 1938-м только закончил институт и пришел работать в Оргтехбюро — Особое техническое бюро специального назначения, которое и занималось мини-субмаринами. Но перед войной дела арестованных пересмотрели, и Константин Юрьевич вернулся на Черное море, где ржавел "Пигмей". Лодку починили, привели в боевое состояние. А дальше… дальше никто ничего не знает. Как лодка попала к немцам, куда подевалась? Марина Константиновна пыталась докопаться до истины, ведь раздавались голоса, что Каретин добровольно передал лодку немцам.

— Как, откуда такие сведения? — невольно воскликнул Сергей.

Доброгоров поднялся, достал из тумбочки термос, две чашки:

— Хотите кофе?

— Не откажусь.

Начальник отдела № 250 разлил ароматный кофе по чашкам и предложил:

— Поскольку вы работник КГБ, скрывать от вас ничего не буду. В начале 30-х годов мы сотрудничали с немцами, ведь по Версальскому договору им многое запрещалось. В составе одной делегации к нам прибыл из Германии талантливый конструктор подводного оборудования… забыл фамилию… Редер или Вебер… забыл… А потом… не знаю, что стало причиной аварии — я тогда еще не работал. Был сильный взрыв, многие пострадали, в том числе этот немец. Он потерял много крови, и Константин Юрьевич добровольно дал ему свою кровь. Позже, в 38-м следователь НКВД, ведущий дело, не докопался до таких тонкостей, как братание и переливание крови. А узнай, это стоило бы Каретину смертного приговора. Потом война. Дело Каретина было пересмотрено. Он вернулся к своей работе и готовил испытания "Пигмея". Но лодку захватили немцы, она бесследно исчезла. До сих пор судьба ее неизвестна, как и судьба конструктора Каретина. Я вам об этом уже говорил.

Доброгоров сделал несколько глотков, Дружинин последовал его примеру.

— Как кофе?

— Я не большой его ценитель, но пью с удовольствием, — ответил Сергей.

— А я без кофе никуда, — признался Доброгоров и продолжил: — Так вот, за послевоенные годы всё поутихло. Каретина никто не обвинял в предательстве. Правда, и в героях он не ходил. Не было фактов, говорящих за то или за другое. Но в преддверии 20-летия Победы в одной из центральных газет появилась рубрика "Неизвестные герои". Марина связалась с газетой, в этом ей помог друг брата Бородецкий. Ей обещали помочь отыскать правду об отце. Она посвятила этому свой недавний отпуск, была в Москве, в редакции газеты, в архивах, встречалась с ветеранами, кто воевал в Крыму. Ничего нового, почти ничего.

— Почему почти?

— Дело в том, что она разыскала следователя Ронского, который вел дело Бекаури и его сотрудников. Этот Ронский, теперь уже тихий старикашка, живущий на пенсию. Ох… лучше бы она с ним не встречалась. Так вот, он заявил, что не сомневается в виновности ее отца.

— В виновности? Но на основе чего?

— Оказалось, что отрядом, захватившим "Пигмея", командовал тот же самый немец, которому Константин Юрьевич дал свою кровь… как его… Тьфу. Все не могу вспомнить…

— Случаем, не Альфред Лебер?

Доброгоров с удивлением посмотрел на собеседника: — Точно! Откуда вы знаете?

Сергей допил кофе:

— Вы уж до конца договаривайте, а я потом отвечу на ваш вопрос.

Начальник отдела № 250 налил себе еще кофе. Предложил Сергею, но тот отказался.

— Да что тут договаривать, — невесело произнес он. — Марина Константиновна вернулась сама не своя, в подавленном настроении. Мне, как своему руководителю, как ученику ее отца, она все рассказала, в том числе и о разговоре с Ронским, о том, что гласности свои выводы он предавать не будет.

— Галантный…

— Да уж куда больше. Так что сейчас на тему "Пигмея" и конструктора Каретина к Марине Константиновне Каретиной лучше не обращаться. Простите меня, вчера вам сказать не успел.

Допив кофе, начальник отдела № 250 выразительно посмотрел на Дружинина, как бы говоря: готов вас выслушать. Сергей понял:

— Относительно Альфреда Лебера докладываю. Это имя я прочитал в гравировке на бинокле у Марины… у Марины Константиновны.

— Даже так? — воскликнул Доброгоров и после небольшой паузы добавил: — Надо же… не знал. Похоже, это был подарок Лебера человеку, который спас ему жизнь. Но это не значит, что Каретин добровольно перешел к Леберу, к немцам. Версия Ронского — это его домысел. Таким, как он, нужно было кого-нибудь посадить, в человеке они видели врага.

Дружинин отреагировал быстро:

— Простите, Олег Николаевич, если вы бросаете упрек всему ведомству, где я служу, то вы ошибаетесь. У нас сейчас другие принципы работы с людьми.

— Извините, не хотел вас обидеть. Но что делать, и по моей родне прошла волна репрессий.

Минуту они молчали. Продолжать разговор не было желания, да и смысла тоже. Дружинин поблагодарил, простился и поехал в Управление.

Весь день они с Малышкиным копались в архивах. Помимо служебных дел, Сергея не отпускали, воспоминания о Марине. Четыре дня, как они знакомы: в субботу на дне рождения, в воскресенье во время похода в кино, во вторник на квартире у её брата Антона. И вот вчера они с Мариной гуляли, смеялись. Он любовался тем, как она умело ведет яхту. И вдруг… Что с ней случилось? Да, он упомянул о "Пигмее", но ни словом не обмолвился о ее отце, по той простой причине, что его историю узнал только сегодня утром. Странно и обидно…

Вечером, зная, что Марина закончила работу, он решил позвонить в гостиницу, где она проживала. "Каретину? Попробую найти", — пообещала дежурная. И вскоре он услышал голос Марины. Но на предложение встретиться она ответила кратко: "Нет, я очень занята".