Легион закаляется

Глава 15

Утром двести первого дня осады я стоял на разрушенных зубцах центральной башни цитадели и смотрел на то, что осталось от некогда грозной крепости Железных Ворот. Половина укреплений лежала в руинах, превращённая в груды щебня постоянными обстрелами и штурмами. Там, где когда-то стояли мощные стены с боевыми галереями, теперь зияли бреши, заткнутые обломками камня и деревянными балками.

— Командир, — тихо произнёс капитан стражи Октавий, поднявшийся по узкой лестнице. — Утренний доклад.

Я повернулся к нему. За семь месяцев осады Октавий похудел так, что его доспехи висели на костлявых плечах, как на вешалке. Глаза ввалились, а когда-то ухоженная борода превратилась в клочковатую щетину. Но взгляд оставался твёрдым — это был человек, прошедший через ад и не сломавшийся.

— Слушаю, — кивнул я.

— В строю остаётся тысяча сто семь человек, — доложил Октавий, сверяясь с потрёпанным свитком. — Из них триста двадцать легионеров, четыреста восемьдесят ополченцев, двести семьдесят раненых, способных держать оружие. Остальные… — он замолчал.

Я кивнул. Остальные лежали в братских могилах во дворе цитадели или в госпитале, ожидая смерти от ран и болезней. Из четырёх с половиной тысяч человек, встретивших осаду, в живых осталась четверть. И эта четверть была на грани полного истощения.

— Боеспособность? — спросил я.

— Честно? — Октавий посмотрел мне в глаза. — Половина людей еле держится на ногах. Голод делает своё дело. Вчера два ополченца упали в обморок прямо на посту. А центурион Марк потерял сознание во время обхода, пришлось нести на руках.

Я прошёлся вдоль парапета, осматривая позиции. На каждый десяток метров стены приходилось по одному-два защитника. Когда-то здесь стояли плотные ряды щитоносцев и лучников. Теперь измождённые люди сидели в укрытиях из обломков, экономя силы для следующего штурма.

— А Марцелл? Что говорит лекарь?

— Лекарь Марцелл… — Октавий тяжело вздохнул. — Он сам еле ходит. Говорит, что у большинства началась дистрофия. Нужна нормальная еда, отдых, тепло. А у нас…

— У нас есть только воля и долг, — закончил я. — Передай всем командирам — совещание через час в малом зале. Нужно перераспределить силы.

Когда Октавий ушёл, я остался один на ветру, продувающем руины крепости. В лагере противника ничего не изменилось — те же костры, те же палатки, та же угроза. Только их стало больше после прибытия весенних подкреплений. А нас становилось меньше с каждым днём.

Я достал из-за пазухи потрёпанный кожаный блокнот и перелистал страницы, исписанные моей рукой. Планы обороны, расчёты припасов, списки павших… Когда-то эти записи были аккуратными, теперь буквы дрожали от слабости руки.

«Тысяча сто семь», — записал я новую цифру. На странице выше стояло «тысяча сто тридцать два» — потери за последние три дня составили двадцать пять человек. В основном от болезней и истощения, а не от вражеского оружия.

Внизу, во дворе цитадели, копошились фигуры в лохмотьях — мои защитники разбирали завалы, ремонтировали оружие, готовили жидкую похлёбку из последних припасов. Движения у всех были медленными, словно они плыли под водой. Голод замедлял реакции, притуплял мысли, ослаблял мышцы.

Я спустился в цитадель и прошёл по коридорам, которые когда-то казались просторными. Теперь они были забиты ранеными, больными, умирающими. В каждой нише лежал человек, укрытый рваным плащом или одеялом. Некоторые стонали, другие молились шёпотом, третьи просто смотрели в потолок пустыми глазами.

— Командир! — окликнул меня слабый голос.

Я остановился около молодого легионера, лежавшего у стены. Парню не было и двадцати, но он выглядел как старик. Рука его была забинтована грязными тряпками — след от вражеского меча.

— Что, сынок?

— Мы… мы выстоим? — прошептал легионер. — Только честно. Я не боюсь умереть, но хочу знать — не зря ли?

Я присел рядом с ним. Парень был из последнего пополнения, прибывшего незадолго до начала осады. Зелёный юнец, который за семь месяцев превратился в закалённого воина.

— Зря или не зря — решать не нам, — тихо сказал я. — Наше дело — держаться до конца. А конец… конец покажет, кто был прав.

— Но ведь нас так мало осталось…

— Мало, — согласился я. — Но каждый из нас стоит десятерых врагов. Ты сам видел — они бросают на нас тысячи, а мы всё ещё здесь.

Легионер слабо улыбнулся и закрыл глаза. Я поправил его одеяло и встал. Такие разговоры происходили каждый день. Люди искали во мне уверенность, которой у меня самого становилось всё меньше.

В кладовых цитадели царил полумрак, нарушаемый лишь дрожащим светом факела в руке интенданта Флавия. То, что когда-то было обширными складами с рядами бочек, мешков и ящиков, теперь напоминало ограбленную гробницу. Пустые полки зияли в темноте, а по углам валялись обрывки мешковины и осколки разбитых горшков.

— Вот и всё, — сказал Флавий, голос его дрожал от слабости и отчаяния. — Последние запасы.

Я обвёл взглядом жалкие остатки провианта, разложенные на деревянном столе. Два мешка овса, наполовину заплесневелого. Бочонок солёной рыбы, от которой исходил сомнительный запах. Горсть сухарей, твёрдых как камень. Несколько луковиц, уже начавших прорастать. И кусок сала размером с кулак, покрытый зеленоватым налётом.

— Сколько это на людей и на сколько дней? — спросил я, хотя сам уже прикинул в уме.

— При нынешних пайках… — Флавий почесал заросшую щеку. — Дня на три, максимум четыре. Если совсем урезать порции — на неделю, но тогда люди просто не смогут сражаться.

Я взял в руки один из сухарей и постучал им по столу. Звук получился как от камня. Такую пищу ещё нужно было суметь разгрызть, а у многих защитников от цинги уже выпали зубы.

— А это что? — я указал на небольшую кучку чёрных крупинок.

— Перец, — уныло ответил интендант. — Нашёл в щели между досками. Граммов тридцать, не больше.

— Кожи нет? Ремней старых, сбруи?

— Всё съели две недели назад. Варили по восемь часов, пока не стали мягкими. Последние сапоги пошли в котёл позавчера.

Я прошёл вдоль пустых полок. В одном углу стояли огромные амфоры для вина — пустые, с паутиной на горлышках. В другом — бочки для зерна, из которых торчали лишь жалкие остатки соломенной упаковки.

— Вода?

— С водой лучше, — оживился Флавий. — Колодец в цитадели ещё работает. Плюс две цистерны дождевой воды. На месяц хватит, может, больше.

— Хорошо хоть что-то, — пробормотал я. — А крысы? Мыши?

— Крысы кончились месяц назад. Съели всех до одной. Мышей тоже не видно — нечем им питаться. Кошки и собаки… — интендант развёл руками.

Я помнил последнего кота крепости — тощего рыжего зверька, который умер от истощения три недели назад. Его тоже пустили в котёл. Собак не стало ещё раньше. Даже лошади были съедены в первые месяцы осады.

— Может, на чердаках что-то осталось? В старых сундуках, в забытых уголках?

— Всё обыскал по три раза, — устало ответил Флавий. — Нашёл только это. — Он показал на маленький мешочек. — Семена льна. Их можно толочь и добавлять в воду — хоть какая-то сытность будет.

Я развязал мешочек и заглянул внутрь. Мелкие коричневые семена размером с просяное зерно. Граммов двести, не больше.

— Траву пробовали?

— Какую траву? — горько усмехнулся интендант. — Всё вокруг выжжено. А то, что зелёного растёт в трещинах стен, давно общипали. Даже кору с деревьев содрали и сварили.

Мы поднялись в небольшую каморку, где Флавий хранил весы и записи. На столе лежали потрёпанные свитки с расчётами, исписанные дрожащим почерком. Я взглянул на последние записи.

«День 198-й. Выдано: каша овсяная — по пол-ложки на человека. Вода — по кружке. Общий вес пищи на человека — 85 граммов.»

«День 199-й. Выдано: сухари размоченные — по четверти куска. Рыба солёная — по кусочку с ноготь. Общий вес — 70 граммов.»

«День 200-й. Выдано: мука из перемолотых костей — по щепотке. Отвар из травы — кружка. Общий вес — 45 граммов.»

— Люди голодают, — тихо сказал Флавий. — Скоро начнут умирать прямо на постах. Уже сейчас половина не может подняться без посторонней помощи.

Я сел на единственный стул в каморке. Флавий стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Интендант тоже сильно похудел — его когда-то округлое лицо превратилось в череп, обтянутый жёлтой кожей.

— А если урезать пайки ещё больше? До совсем уж минимума?

— Тогда люди просто не смогут держать оружие. Уже сейчас мечи кажутся им тяжёлыми как брёвна. А если совсем лишить еды…

— Понял. — Я встал и направился к выходу. — Продолжай выдавать как есть. Растяни на неделю максимум.

— А потом?

Я остановился в дверях и обернулся.

— А потом будем есть ремни от доспехов.

Госпиталь цитадели превратился в преддверие царства мёртвых. В длинном каменном зале, который когда-то служил столовой для гарнизона, на соломенных матрасах лежали сотни больных и раненых. Воздух был пропитан запахами гниющих ран, немытых тел, человеческих испражнений и приближающейся смерти.

Лекарь Марцелл пробирался между рядами больных, останавливаясь у каждого, проверяя пульс, осматривая раны, записывая что-то в потрёпанный блокнот. Сам он выглядел не лучше своих пациентов — изможённое лицо, дрожащие руки, глаза, воспалённые от недосыпания.

— Марцелл, — окликнул я его, входя в госпиталь.

Лекарь поднял голову и попытался выпрямиться, но пошатнулся. Я подхватил его под руку.

— Когда ты сам последний раз ел?

— Позавчера, — слабо улыбнулся Марцелл. — Но ничего, держусь. Есть дела поважнее собственного желудка.

Мы прошли вдоль рядов больных. Я видел страдания, которые не мог облегчить никто. Молодой легионер стонал в бреду, его дёсны кровоточили так сильно, что вся подушка была красной. У другого воина живот вздулся от дизентерии, и он корчился от спазмов. Третий просто лежал с закрытыми глазами, едва дыша.

— Сколько новых случаев за последние дни? — спросил я.

— Цинга прогрессирует, — тихо ответил лекарь. — У восьмидесяти процентов людей кровоточат дёсны. Зубы выпадают, старые раны открываются заново. У многих начались подкожные кровоизлияния.

Он показал на руку одного из лежащих. Кожа была покрыта тёмно-фиолетовыми пятнами, как у человека, которого сильно избили.

— А это?

— Нехватка витамина С. Организм разрушает сам себя. — Марцелл достал из сумки маленькую склянку с тёмной жидкостью. — Пытаюсь готовить отвар из хвои, но деревьев почти не осталось. А то, что есть, всё обгорелое от пожаров.

Мы остановились возле молодого ополченца, который тихо плакал, прижимая руку к животу.

— Дизентерия, — пояснил лекарь. — Началась после того, как стали есть всякую дрянь. Испорченная рыба, заплесневелое зерно, перетёртые кости… Желудки не выдерживают.

— Сколько умерло за последние три дня?

Марцелл открыл свой блокнот и перелистал несколько страниц.

— Четырнадцать человек. Семеро от истощения, трое от дизентерии, четверо от заражения ран. Раны не заживают без нормального питания, начинается гангрена.

Я посмотрел на руки лекаря. Они тряслись так сильно, что тот едва мог держать блокнот.

— А ты как?

— У меня тоже началась цинга, — признался Марцелл. — Вчера выпал первый зуб. Но ещё держусь. Кто-то должен помогать людям.

В дальнем углу зала послышались хрипы. Мы с лекарем поспешили туда. На соломенном матрасе лежал пожилой ополченец, которого я помнил по имени — Гай Пекарь. Когда-то это был румяный толстяк, лучший булочник в округе. Теперь от него остались только кожа да кости.

— Гай, — тихо позвал я, присев рядом.

Пекарь открыл глаза. В них не было страха, только усталость.

— Командир… — прошептал он. — Я… я больше не могу. Всё болит. И так хочется есть…

— Потерпи ещё немного. Скоро всё закончится.

— Да, знаю… — слабо улыбнулся умирающий. — Жена меня ждёт. И сын мой… Они ушли раньше.

Я помнил — семья пекаря погибла в первые дни осады от вражеского обстрела. С тех пор Гай сражался как одержимый, словно искал смерти.

— Хлеба бы кусочек… — прошептал пекарь и закрыл глаза. Больше он не открывал их.

Марцелл прикрыл лицо мёртвого плащом и записал что-то в блокнот.

— Пятнадцатый за три дня, — сказал он устало.

Мы вышли из госпиталя на свежий воздух. Я глубоко вдохнул, пытаясь избавиться от запаха смерти.

— Сколько ещё продержимся при таких темпах?

— Неделю, — ответил лекарь без колебаний. — Максимум две. Люди умирают не только от голода, но и от потери воли к жизни. Они видят, что конца нет, и просто сдаются.

— Что нужно, чтобы остановить эпидемию?

— Еда. Нормальная еда. Мясо, овощи, хлеб. И отдых. И тепло. — Марцелл горько усмехнулся. — Всё то, чего у нас нет и не будет.

Я кивнул. Знал — лекарь прав. Медицина бессильна против голода.

В подземельях цитадели, где когда-то хранились вино и припасы, теперь складировались материалы для последнего акта отчаяния. Инженер Децим работал при свете нескольких масляных ламп, тщательно размещая бочонки с порохом и алхимическими составами вдоль несущих стен.

— Сколько всего собрали? — спросил я, спускаясь по каменным ступеням.

— Четырнадцать бочонков пороха, — ответил Децим, не отрываясь от работы. — Восемь склянок алхимического огня. Три мешка серы. И около двадцати фунтов селитры изо всяких остатков.

Я осмотрел подготовленные заряды. Бочонки стояли в определённом порядке — у каждой несущей колонны, в углах помещения, возле входов в соседние подвалы. От каждого тянулись фитили, сходящиеся в одной точке.

— Этого хватит?

— Более чем, — мрачно усмехнулся инженер. — Цитадель рухнет полностью. А взрывная волна захватит и часть двора. Если враги ворвутся внутрь…

— Сколько их может погибнуть?

Децим почесал седую бороду. За месяцы осады он постарел лет на десять. Постоянная работа под обстрелом, недостаток сна и пищи превратили когда-то бодрого мужчину средних лет в изможденного старика.

— Зависит от того, сколько их будет внутри. Если ворвутся массой, как обычно… тысячи две-три унесёт. Может, больше.

Я прошёлся вдоль приготовленных зарядов. Каждый бочонок был тщательно закупорен и обмазан воском от сырости. Фитили выглядели сухими и надёжными. Всё было готово к последнему акту трагедии.

— А если я один останусь? Смогу поджечь?

— Легко. Главный фитиль рассчитан на полминуты горения. Время как раз подняться наверх и… — Децим не закончил фразу.

— Или не подниматься, — тихо сказал я. — Кто-то должен убедиться, что враги не потушат огонь.

Мы поднялись в соседний подвал, где Децим оборудовал запасную систему поджога. Здесь было меньше зарядов, но достаточно, чтобы обрушить половину цитадели.

— А это для чего?

— На случай, если основная система не сработает. Или если враги обнаружат главные заряды. — Децим показал на тонкую нить, тянувшуюся к потолку. — Дёрнешь за эту верёвку — и всё полетит к чертям.

В третьем подвале была ещё одна система, совсем небольшая. Всего два бочонка, но размещённых так, чтобы обрушить центральную часть здания.

— Тройная защита, — объяснил инженер. — Даже если они найдут и обезвредят две системы, третья всё равно сработает.

Я осмотрел механизмы поджога. Всё было сделано просто и надёжно — никаких сложных устройств, которые могли бы сломаться в критический момент. Обычные фитили, обычный огонь, обычная смерть.

— Кто ещё знает о расположении зарядов?

— Ты, я, легат Валерий и центурион Октавий, — ответил Децим. — Больше никому не говорил. А схему спрятал в надёжном месте.

— Покажи.

Децим достал из-за пазухи свёрнутый лист пергамента. На нём были начерчены планы всех трёх систем с точным указанием расположения зарядов и способов поджога.

— Сделай ещё три копии, — приказал я. — Раздай командирам. Если что случится с нами, пусть знают, как всё устроено.

— А если кто-то из командиров перейдёт на сторону врага? Как тот предатель Луций?

— Тогда нам конец, — просто ответил я. — Но выбора нет. Кто-то должен знать.

Мы поднялись наверх. В главном зале цитадели несколько защитников ремонтировали оружие при свете факелов. Увидев меня, они встали и отдали честь.

— Готово? — тихо спросил легат Валерий, подходя ко мне.

— Готово. Одного движения руки достаточно, чтобы похоронить под обломками половину вражеской армии.

Валерий кивнул. За месяцы осады командир легиона тоже сильно изменился. Седые волосы поредели, лицо покрылось глубокими морщинами, а взгляд стал жёстким и решительным.

— Надеюсь, не придётся применять.

— Надеемся, — согласился я. — Но, если придётся — не колебайся. Лучше умереть героями, чем стать рабами.

Глубоко под цитаделью, в старых винных погребах, я создавал последний приют для тех, кто уже не мог сражаться. Узкие каменные коридоры, вырубленные в скале, становились убежищем для раненых, больных и немногих женщин с детьми, оставшихся в крепости.

Я спускался по крутой лестнице, освещая путь факелом. Каменные стены покрывались влагой, а воздух был спёртый и тяжёлый. Но здесь было безопаснее всего — толщина скалы над головой составляла несколько метров, и даже прямое попадание требушета не могло пробить такую защиту.

— Осторожнее, командир, — предупредила женщина в тёмном платке. — Ступени скользкие.

Я узнал её — Марта, жена погибшего центуриона. Она осталась в крепости, чтобы помогать ухаживать за ранеными. Женщина была истощена не меньше мужчин, но продолжала работать.

— Как дела здесь?

— Устраиваемся потихоньку, — ответила Марта, ведя меня по коридору. — Место нашлось для всех, кто не может держать оружие. Правда, тесно очень.

В первом помещении на соломе лежали тяжелораненые. Человек тридцать, у каждого серьёзные повреждения — оторванные руки, проломленные черепа, раны в животе. Многие были без сознания, другие тихо стонали.

— Этих перенесли вчера, — пояснила Марта. — Они точно уже не поднимутся. Но здесь им спокойнее.

Во втором помещении размещались больные — жертвы эпидемий цинги и дизентерии. Они лежали плотно друг к другу, укрытые лохмотьями. В воздухе висел запах болезни и немытых тел.

— А это кто? — Я указал на группу женщин с детьми в дальнем углу.

— Семьи погибших офицеров. Жена лекаря Марцелла с двумя сыновьями, вдова интенданта… Всего восемь женщин и пятеро детей. Больше в крепости не осталось.

Я подошёл к детям. Самому старшему было лет десять, младшему — около пяти. Все они были тощими, с большими глазами на изможденных лицах. Но живыми. В аду семимесячной осады это было чудом.

— Дети как? Еды хватает?

— Им отдаём свои пайки, — сказала одна из женщин. — Взрослые как-нибудь протянем, а дети…

— Правильно делаете, — кивнул я. — Дети — это будущее.

В третьем помещении я увидел нечто, чего не ожидал. На каменных полках стояли свитки, книги, документы — всё, что удалось спасти из архивов крепости.

— Это зачем?

— По вашему приказу, — ответила Марта. — Чтобы потомки знали правду о том, что здесь происходило. Если кто-то выживет…

Я взял в руки один из свитков. Это был мой собственный отчёт о ходе осады, написанный дрожащей рукой. Рядом лежали списки погибших, планы обороны, переписка с командованием. История последних месяцев, записанная кровью и слезами.

— Знамёна легиона тоже здесь?

— Да. В самом дальнем углу, завёрнутые в промасленную ткань.

Я прошёл туда и увидел священные штандарты XV Пограничного легиона. Боевые знамёна с именами императоров, полковые орлы, значки центурий — всё, что составляло честь и славу подразделения. Если крепость падёт, враги не получат этих трофеев.

— А оружие?

— Самое лучшее — мечи офицеров, редкие кольчуги, магические артефакты — всё спрятано в тайнике. — Марта показала на едва заметную нишу в стене. — Если нас не станет, пусть хотя бы оружие останется для будущих поколений.

Я осмотрел весь подземный комплекс. Места хватало для сотни человек, воздух поступал через вентиляционные отверстия, а толстые стены защищали от любых снарядов. Если цитадель падёт, у раненых и больных будет шанс дождаться подкреплений.

— Еды здесь сколько?

— На три дня, — ответила Марта. — Самые последние запасы. После этого…

— После этого война или закончится, или мы все умрём, — закончил я. — Третьего не дано.

Я поднялся обратно наверх, оставив в подземелье людей, которые уже не могли влиять на ход событий. Наверху меня ждали те, кто ещё был способен держать оружие. Немногие, измождённые, но не сломленные.

Выйдя во двор цитадели, я увидел знакомую картину — мои защитники готовились к очередной атаке. Проверяли оружие, чинили доспехи, делили последние глотки воды. Движения у всех были медленными, но решительными. Смерть стояла рядом с каждым, но никто не показывал страха.

Капитан стражи Октавий подошёл ко мне с докладом:

— Враги опять что-то готовят. В лагере большое движение. Похоже, завтра будет новый штурм.

Я кивнул. Видел приготовления противника. «Серый Командир» понимал — время идёт против него. Каждый день осады стоил ему людей и ресурсов. Скоро он должен был либо взять крепость, либо отступить.

— Передай всем — завтра может быть решающий день. Пусть готовятся.

Октавий ушёл, а я остался один во дворе, глядя на звёзды над разрушенными стенами. Где-то там, за горами, жила империя. Люди пахали поля, торговали на рынках, растили детей, не зная о том, что происходит в забытой пограничной крепости. Может быть, когда-нибудь они узнают о нашем подвиге. А может быть, всё закончится здесь, во тьме и забвении.

Я достал из-за пазухи последнее письмо, написанное императору. Несколько строк о том, что XV Пограничный легион выполнил свой долг до конца. Что враг не прошёл. Что честь империи сохранена. Письмо должно было попасть в руки выживших — если такие найдутся.

Завтра начнётся новый день. Возможно, последний день в истории крепости Железных Ворот. Но пока звёзды светят над её стенами, пока в её башнях горят огни, пока её защитники держат оружие — крепость живёт. И будет жить до моего последнего дыхания.

«Я находился на самом краю гибели. Людей оставалось мало, еды почти не было, болезни косили моих защитников не хуже вражеских мечей. Но дух сопротивления не был сломлен. В подземельях цитадели я спрятал последние надежды на будущее — раненых, женщин, детей, священные реликвии легиона. А наверху готовился к смерти вместе с теми, кто ещё мог сражаться. Завтра должно было решиться всё. Либо придёт помощь, либо „Серый Командир“ нанесёт последний удар. В любом случае, героическая оборона приближалась к своему концу…»