Личная ассистентка для орка (СИ)

Глава 21

Воздух в карете кажется мне густым и неподвижным, в неё пахнет кожей, маслом для замков и Ашгаром. Тяжелым ароматом металла, дыма и чего-то чисто мужского, что навсегда врезалось в мое обоняние с первого дня в “Молоте”. Я сижу напротив, цепляясь пальцами в сверток с той самой, спасшей нас от инспекции схемой, и стараюсь дышать ровно, но каждый вдох это порция его запаха, и с каждым вдохом внутри все сильнее закипает странная, запретная смесь страха и возбуждения, ведь я впервые оказываюсь так близко в столь маленьком пространстве. Не думала, что этот запах столь привычный в обычной обстановке будет действовать подобным образом, если мы окажемся вот так в тесном закрытом пространстве.

Свет редких газовых фонарей за окном выхватывает из тьмы кусочки его лица, словно подчеркивая самое главное. Я отмечаю уголок упрямой, квадратной челюсти, напряженной сейчас не меньше моей, отблеск в полуприкрытых, оценивающих глазах, скользящих по темному заоконному миру. Вижу его могучие руки, лежащие на коленях. Они такие большие, с шероховатой кожей и тонкими серебристыми шрамами от ожогов и порезов. Эти руки. Они всего несколько часов назад несли меня по лестнице его особняка с такой невероятной, почти пугающей нежностью, а до этого сокрушающей, хладнокровной силой ломали запястье Брошу. Руки, которые могли и уничтожить, и защитить. И сейчас я не знала, чего хочу от них больше.

Мы едем в имение де Ланкра. Осознание этого приходит волнами, каждая из которых холоднее предыдущей. Это безумие. Чистейшей воды, опьяняющее и смертельно опасное безумие, от которого стынет кровь в жилах и одновременно бешено, иступленно колотится сердце, выбивая в висках дробь моей крови.

— Ты помнишь план? — его голос, низкий и глубокий, как гул далекого пресса, прорезает гнетущую тишину, и я вздрагиваю, будто пойманная на чем-то неприличном.

— Помню, — выдыхаю я, пытаясь говорить ровно, хотя все внутри предательски дрожит. Мои пальцы сами по себе разжимаются и снова сжимаются, оставляя на свертке влажные отпечатки. — Через старую оранжерею. Говоришь, там проще всего проскользнуть незамеченными.

— Охранники патрулируют периметр по расписанию. Следят за воротами и парадным входом. Задворки в запустении. У нас будет не больше двадцати минут, пока они не сделают полный круг. Кабинет на втором этаже, в восточном крыле. Смотрит в сад.

Он говорит с той же спокойной, деловой уверенностью, с какой отдавал распоряжения в типографии, обсуждая верстку очередного номера. Но я не обманываюсь. Я вижу легкое, едва уловимое напряжение в его широких плечах, чувствую ту же электрическую, предгрозовую тревогу, что сжимает и мое собственное горло в тугой, болезненный узел. Это не его царство, не его “Молот”, где каждый винтик подчиняется его воле. Это логово старого, хитрого врага, который уже точил на нас зубы и вот-вот готов был вонзить их по-настоящему.

Карета наконец останавливается, подпрыгнув на кочке, в полумиле от поместья, в чаще старого, заброшенного парка. Извозчик, щедро оплаченный Ашгаром, даже не оборачивается. Мы предоставлены сами себе и этой темноте. Выхожу на холодный, влажный воздух, и меня пробирает крупная дрожь. Я едва сдерживаю стук зубов, кутаясь в свой скромный плащ.

Ашгар, не говоря ни слова, резким, но плавным движением снимает с себя свой тяжелый, темный плащ и набрасывает его поверх моего. Ткань, еще хранящая тепло его тела, накрывает меня с головой, тяжелая и удивительно мягкая. Она густо пропитана его запахом и от этого простого, почти интимного жеста по моей спине бегут мурашки. Внутри все сжимается и тут же разжимается от странной смеси безмерной благодарности и того самого, тлеющего все эти недели желания, что я так тщательно пыталась в себе задавить.

— Идем, — коротко, без лишних эмоций бросает он и движется вперед, его темный, мощный силуэт почти полностью сливается с ночью, становясь ее частью.

Я иду за Ашгаром, утопая в складках его огромного плаща, стараясь ступать так же бесшумно, подражая его кошачьей, несмотря на размеры, грации. Мое сердце шумно колотится в груди, отдаваясь оглушительным, как мне кажется, стуком в ушах, заглушая шелест листвы под ногами и отдаленный лай собак. Каждый шаг – это шаг в неизвестность, шаг прочь от последних остатков моей старой, безопасной жизни.

Вот и оранжерея показывается перед нами. Она словно призрачное, полуразрушенное сооружение из грязного стекла и почерневшего от ржавчины кованого железа. Символ увядающей аристократической роскоши. Несколько стекол давно разбиты, и из зияющих черных провалов тянет запахом прелой земли, гнили и увядших, давно забытых растений.

Ашгар без видимых усилий отодвигает проржавевшую, скрипящую на несмазанных петлях дверь, и этот звук кажется мне таким оглушительно громким в ночной тишине, что, кажется, разбудит не только поместье, но и весь спящий город. Я невольно замираю, но мужчина продолжает уверенно двигаться вперёд. Внутри царит полумрак, и наши шаги заглушаются толстым слоем пыли, грязи и опавших листьев на каменном полу.

— Здесь, — его шепот кажется оглушающим в кромешной, гнетущей тишине оранжереи. Мужчина указывает на узкую, почти незаметную дверь в глубине, за засохшим скелетом какого-то тропического растения. — Служебная лестница. Ведет прямо в гардеробную, смежную с кабинетом. Ею пользовалась прислуга.

Он приоткрывает дверь, и я вижу крутой, темный, уходящий вверх подъем, где пахнет пылью и мышами. Ашгар идёт первым, и я, не раздумывая, инстинктивно вцепляюсь пальцами в складки его прочной рабочей куртки, чувствуя под грубой тканью невероятно твердые, готовые к действию мышцы его спины. Он на мгновение замирает, оборачивается. В густой темноте его глаза кажутся мне двумя горящими изнутри угля.

— Спокойно, — его дыхание, теплое и ровное, касается моего лба, и по всему моему телу разливается жар, противоречащий ночной прохладе. — Я рядом.