Личная ассистентка для орка (СИ)

Глава 8

Исписанный лист в моих руках кажется неподъемным. Чернила высохли, слова застыли в окончательном, неотвратимом виде. Я перечитываю текст еще раз, десятки раз, выискивая недочеты, но мозг отказывается воспринимать смысл. Я вижу только возможные ошибки, только те места, где мой слог может показаться ему недостаточно отлаженным, недостаточно точным, как ход поршня.

Сделать глубокий вдох и пересечь кабинет от моего стола к его оказывается сложнее, чем в тот день войти в эту типографию впервые. Каждый шаг отдается гулко в висках. Я кладу лист перед ним на дубовую столешницу, испещренную царапинами и пятнами от машинного масла.

— Готово, — говорит мой голос, странно тонкий в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине и далеким, ровным гудением цеха.

Ашгар не отвечает. Он просто берет лист. Его пальцы, привыкшие к грубому металлу и гаечным ключам, бережно придерживают хрупкую бумагу. И он начинает читать.

Я стою, стараясь дышать тише, почти замирая. Время растягивается, становится вязким и тягучим, как остывающая патока. Он читает медленно, неотрывно, его взгляд методично скользит по строчкам, словно считывает показания с манометра. И затем его брови медленно ползут вниз, смыкаясь в знакомую, суровую складку.

Мое сердце, только что колотившееся где-то в горле, проваливается в абсолютную пустоту. Холодная волна разливается по спине, заставляя похолодеть кончики пальцев. Вот оно. Он нашел первый сбой. Его перо с острым стальным пером окунается в чернильницу и ложится на бумагу. Резкий, безжалостный штрих перечеркивает целое предложение, будто перерезая провод. Потом еще одно. На полях появляется какой-то значок, непонятный и осуждающий, как клеймо бракованной детали.

Он хмурится все сильнее, его могучее тело напряжено, как сжатая пружина парового клапана. Он что-то бормочет себе под нос, низкое, неразборчивое ворчание, похожее на скрежет шестеренок, которые ни за что не желают сцепиться. Каждое движение его пера — это щелчок выключателя, гасящий очередную кроху моей надежды, моей веры в то, что я могу быть полезной.

“ Я знала, — проносится в голове, — я знала, что не справлюсь. Слишком зелена. Слишком много от моего жеманного стиля. Он сейчас скажет свободны, и на этот раз навсегда ”.

Я уже мысленно репетирую извинения, готовлюсь собрать свои жалкие пожитки и уйти, когда он наконец откладывает перо. Статья испещрена красными пометками, как схема неисправного механизма. Он поднимает на меня взгляд. Суровый. Непроглядный, как закопченное стекло топки.

И тут случается нечто, от чего мой разум на мгновение полностью отключается.

— Хорошая работа, — произносит Ашгар Торгар. Его голос низкий, твердый и обычный.

Я просто стою. Ступор настолько полный, что я, кажется, перестаю дышать. Мои легкие не расширяются, сердце не бьется. Я смотрю на него, не понимая.

Он только что разнес мой труд в клочья! Он все исправил!

— Я… я… — я попыталась что-то сказать, но язык не повиновался.

— Ты ожидала, что я оставлю все как есть? — в его голосе прозвучала легкая, почти не уловимая усталость от необходимости объяснять очевидное. — Ты подготовила крепкий фундамент. Факты изложены верно, логика не нарушена. Я всего лишь убрал лишнее. Сделал острее. Ты написала отчет. Я сделал из него оружие.

Он протянул мне исправленный лист.

— Посмотри. Учись. Твой стиль — как сырая сталь. Ему не хватает закалки в кипящем масле. Но ты ухватила самую суть.

Я машинально беру лист. Красные пометки теперь видятся не как брак, а как… технические чертежи. Он не ломал мой механизм. Он его улучшал.

— Статья уходит в вечерний выпуск, — объявляет Ашгар, вставая. Его тень, отброшенная на стену, на мгновение затмевает карту города. — На первую полосу. Иди в цех, проследи, чтобы все было готово к печати. И будь готова к последствиям. После такой публикации их котел давления обязательно рванет.

Он прав. Уже через два часа после того, как свежие, пахнущие типографской краской и горячим парафином номера «Молота» разлетаются по городу, в типографии начинается перегрузка.

Сначала это звонки. Гневные, шипящие, как перегретый пар. Я сижу в приемной и слышу, как Ашгар коротко и жестко парирует каждое обвинение, его голос — ровный и непоколебимый, как ритм парового молота. Потом приходит курьер с официальным письмом от Совета пароходства с угрозами суда. Ашгар, не читая, отправляет его в жерло камина, и бумага вспыхивает ярким пламенем.

Но самым страшным является тишина, которая наступает потом. Давящая, зловещая, как пауза между тактами гигантского механизма. Грохот цеха кажется приглушенным, домовые двигаются как-то настороженно, их паровые короны клубятся беспокойно. Весь “Молот” замирает в ожидании ответного хода.

Я подхожу к окну в приемной, выходящему на улицу. Сумерки снова окутывают город в сизую дымку.

Где-то там, в роскошных кабинетах и дымных клубах, люди, чьи махинации мы сегодня обнародовали, поворачивают маховик ответных действий. Какой?

Я оборачиваюсь и вижу Ашгара. Он стоит в дверях своего кабинета, его могучая фигура освещена огнем камина и холодным светом лампы на столе. Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу стальную готовность выдержать любое давление.

— Сегодня я снова провожу тебя домой. Сейчас помимо меня и домовых ты единственный штатный сотрудник.