Людовик XIV. Золотая клетка Версаля

Последний король в Версале: Людовик XVI

11-летний Людовик-Огюст, герцог Беррийский, внук Людовика XV, стал наследником престола в некотором роде случайно: безвременно скончались два его старших брата и 36-летний отец, наследный принц Людовик. Людовик XV по примеру своего великого предшественника предпочитал держать семейство будущих суверенов вдали от Версальского двора, в Медоне. Дворцы и их убранство, парки и леса, окрестности и дали были здесь великолепны, но словно отмечены провинциальной ущербностью и монаршей неприязнью.

Дворцовые сооружения в Медоне, некогда принадлежащие герцогам Гизам и иным менее знаменитым фамилиям, Людовик XIV приобрел для проживания в них семей наследных принцев. Уже при Людовике XV, и особенно при его преемнике, резиденция начала пустеть и приходить в упадок. В годы Революции «Старый дворец» заняли лаборатории военного ведомства; в 1804 году он почти дотла сгорел. «Новый дворец» в революционную пору использовался как мастерская для сооружения воздушных шаров; во время франко-прусской войны дворец сильно пострадал от пожара. Центральная его часть впоследствии была восстановлена и в ней разместилась Обсерватория.

По достижении шестнадцати лет Людовика женили на 15-летней очаровательной Марии-Антуанетте, своенравной и умной дочери Марии-Терезии и Франца I Австрийских. Свадебные торжества омрачились двумя жуткими происшествиями, которые и во Франции, и за ее пределами породили суеверное предчувствие, что новобрачных ждет беда. Во время венчания в Версале придворные, стремясь быть ближе к алтарю, сбили с ног и насмерть затоптали многих (по некоторым сведениям, сотню) швейцарских гвардейцев. Во время фейерверка на площади Людовика XV, ставшей через двадцать три года местом казни супружеской пары, возникла страшная давка: обезумевшие парижане опрокидывали экипажи, топтали лошадей и друг друга. По одним данным, на этом народном гулянии погибло 333 человека, а по другим — более тысячи. Французы невзлюбили юную королеву, «австриячку»[27], как ее стали презрительно называть, полагая, что будущий король попадет под ее каблучок, а это неблагоприятно отразится на делах французского государства. Скоро стали говорить, что Мария-Антуанетта капризна и упряма, недопустимо много тратит на наряды и драгоценности, на бесчисленные увеселения и пиршества, что она покровительствует консерваторам и самым ярым защитникам сословных привилегий. Неприязнь к бывшей австрийской принцессе усиливалась еще и тем, что у юных супругов долго не было детей. Только в 1778 году, через восемь лет после свадьбы, появилась дочь; первый сын родился в 1781 году, второй — в 1785 году.

Став королевой, Мария-Антуанетта принялась создавать в Версале — вернее, вокруг него — свой мир, свободный от чопорности и этикета, тот мир, в котором, как в детстве в Вене, она могла бы быть самой собой. Уже в июле 1774 году придворный архитектор Габриэль начал устраивать английский сад в подаренном ей королем Малом Трианоне. Пожалуй, лучше всего историю дворца времен Марии-Антуанетты изложил австрийский писатель Стефан Цвейг, создавший блестящий психологический портрет королевы. Предоставим слово Цвейгу.

Трианон со временем стал не только центром маленького блестящего и недолговечного мира Марии-Антуанетты, но и — дерзким вызовом, притом не только дряхлевшему двору, но и городу. В декабре 1789 г. депутаты Национального собрания, потребовавшие показать им Трианон, не поверили, что за скромной простотой этого дома — с портретами родителей на стенах — не скрывались тайные алмазные чертоги, где проходили известные всему читающему памфлеты Парижу «оргии австриячки».

Построенный в простой, слегка стилизованной под античность манере, светящийся белизной в густой зелени садов, в стороне от Версаля и в то же время возле него, он очень миниатюрен, этот дворец фаворитки, принадлежащий теперь королеве...

Основное внимание Мария-Антуанетта уделяла своему саду, так как, само собой разумеется, он ничем не должен был походить на старый парк Версаля, ему следовало стать самым современным, самым модным, самым кокетливым садом всех времен, настоящим садом рококо. Сознательно или невольно, королева следовала изменившемуся вкусу своего времени. Ведь все устали от газонов, вытянутых, словно по линейке, королевских построек Ленотра, от живой изгороди, подрезанной, словно бритвой. Уже все насмотрелись на эту зеленую геометрию, утомились от этого насилия над природой.

Подгоняемые нетерпением королевы, сотни рабочих начали колдовать над осуществлением планов инженеров и художников, создавать в сказочно короткие сроки ландшафты — невероятно художественные, умышленно легкие, имеющие естественный вид. Прежде всего по лугу проложили тихий ручеек — неотъемлемую часть любой подлинной пасторали. Правда, воду нужно было вести из Марли по трубам длиной две тысячи футов, и по этим трубам утекали немалые деньги, но извилистое русло ручейка выглядело так приятно и естественно! Тихо журча, ручеек впадал в искусственный пруд с искусственным островком, к островку был перекинут прелестный мостик, по пруду грациозно плавали белые лебеди. Каждый год у королевы появлялись новые прихоти, все более изысканные. Как бы рассеянные в беспорядке, на самом деле размещенные романтическими архитекторами с точным расчетом на определенный эффект, появлялись в саду чудесные маленькие шедевры. На холме возвышался Храм любви, его открытую античную ротонду украшала одна из лучших скульптур Бушардона — амур, вырезающий из палицы Геркулеса меткоразящие стрелы для своего лука. Сквозь лесок бежали пересекающиеся дорожки, ведущие к лугу с диковинными цветами; сквозь густую зелень светится маленький музыкальный павильон — восьмигранник, сверкающий белизной, и все это с большим вкусом так дополняло друг друга, что действительно во всей этой прелестной преднамеренности не чувствовалось ничего искусственного.

Но мода требовала еще большего правдоподобия. Чтобы перещеголять природу в естественности, в эту пастораль, самую поразительную из всех, которые знала история, были введены действующие лица — настоящие крестьяне и крестьянки, настоящие коровницы с настоящими коровами, телятами, свиньями, кроликами и овцами, настоящие косари, жнецы, пастухи, охотники и сыровары, чтобы они охотились и косили, доили коров и обрабатывали поля, чтобы игра марионеток была беспрерывной. Новый, еще больший заем в государственной кассе — и по приказу Марии-Антуанетты был создан кукольный театр, где действующие лица — живые люди, кукольный театр с настоящими конюшнями, амбарами, голубятнями и курятниками... Великий архитектор Мик и художник Гюбер Робер сделали наброски, построили восемь крестьянских усадеб, точно воспроизводящих современные крестьянские постройки, дома с соломенными крышами, птичьим двором и навозными кучами. А чтобы эта новехонькая бутафория не выглядела неправдоподобной среди искусственной природы, имитировалась даже нищета и запустение действительно убогих хижин. Молотком образовывали в стенах трещины, сбивали куски штукатурки, срывали с крыши несколько дранок. Гюбер Робер создал искусные узоры на деревянных деталях, чтобы они выглядели гнилыми и ветхими. Зато внутри некоторые из этих внешне убогих хижин были убраны с уютом; в них имелись зеркала и печки, бильярд и удобные кушетки. Если, иной раз, скуки ради королева желала стать героиней в духе Жан-Жака Руссо и хотела со своими придворными дамами поиграть в пейзан, она ни в коем случае не должна была при этом испачкать пальчики. Если бы ей вздумалось посетить своих коров, Брюнетту и Бланшетту, то, само собой разумеется, накануне невидимая рука начистила бы пол коровника, коровы — белоснежная и рыжая — были бы тщательно вычищены, и пенящееся молоко подавали бы не в грубых крестьянских ковшах, а в фарфоровых вазах с монограммой королевы.

И сейчас многочисленных туристов привлекает прекрасная в своей кажущейся деревенской простоте ферма Марии-Антуанетты, будто бы возвращая их в далекие времена королевского, но такого пасторального Версаля...