Людовик XIV. Золотая клетка Версаля

Король Этикет

В лучшие времена Версаля его двором правил господин куда более могущественный, нежели сам король: то был церемониал или этикет. Малейший жест, малейший шаг — все было расписано, как в балете.

Жизнь при дворе протекала по строгому распорядку, установленному королем: Людовик XIV действительно был как солнце, и его окружение всегда знало, где он находится. Но еще важнее было то, что придворные знали, где должны были находиться они. Железный этикет, кажущийся абсурдным, на самом деле был суровой необходимостью: благодаря ему обеспечивались порядок и мирное сосуществование под одной крышей от трех до пяти тысяч человек.

Как отмечал русский историк П. Н. Ардашев (1865–1923), «королевский абсолютизм был возведен Людовиком XIV в своего рода культ, и центром этого нового культа должен был служить двор». Конечно, Король-Солнце был и творцом своего собственного культа, и своим первым поклонником. Но здесь, в Версале, культ короля-полубога творили прежде всего придворные. Если королевский этикет до Людовика XIV отличался простотой, то при новом властителе все изменилось. Король словно перестал быть земным существом. Приблизиться и тем более обратиться к нему стало делом трудным, порой просто невозможным. Дворец превратился в святилище, место божественной литургии. Опьяненный собственным величием и необузданной гордыней, Людовик каждое мгновение своей жизни соизмерял со сложнейшим церемониалом.

Этикет имел целью убедить народ в божественном происхождении королевской власти. Культ Юпитера едва ли выдержит сравнение с культом Людовика. Все, что было связано с его жизнью, должно было служить одной цели: утверждению величия и исключительности монарха. «Грубо ошибаются те, — писал Людовик в «Мемуарах», — которые думают, что это простые церемонии. Народы, над которыми мы царствуем, не умея проникнуть в суть дела, судят по внешности и большей частью соизмеряют свое уважение и послушание с местом и чином... Важно также, чтобы тот, кто управляет один, был так возвышен над остальными, чтобы не было никого другого, с кем его могли бы смешивать и сравнивать». Придворный культ короля был настоящей религией, в которую одинаково верили и поклонники, и сам Людовик XIV. Поэтому для того, чтобы подать королю стакан воды или вина, требовалось не менее пяти человек и четырех поклонов.

Культ королевской личности отражался даже на неодушевленных предметах, осчастливленных более постоянным соприкосновением с ней. Так, проходя через королевскую спальню, все дамы, не исключая принцесс королевского дома, были обязаны делать реверанс перед королевской постелью.

Каждый акт повседневной жизни короля являлся поводом для священнодействия. Пробуждение ото сна и отход ко сну были почти религиозными церемониями, соблюдавшимися ежедневно с точностью хорошего часового механизма. Каждое утро, просыпаясь в половине восьмого, Король-Солнце выпивал чашку чая или бульона, готовясь к утреннему приему посетителей. Это был целый спектакль, разыгрываемый в присутствии petites entrées, особо приближенных, которым дозволялось видеть короля в ночной сорочке. Обычно в число petites entrées входили доктора, слуги и porte-chaise d'affaires — «носитель стула для дел». Этот придворный (чтобы получить такую хлебную должность, ему наверняка пришлось заплатить взятку, равноценную небольшому состоянию) заносил в королевскую спальню богато украшенный стул с отверстием в середине, на котором Людовик сидел, пока парикмахер выпрямлял его утренний парик (чуть менее пышный, чем дневной и вечерний) и брил короля. Тем временем Людовик справлял нужду, после чего доктора осматривали результаты на предмет выявления признаков нездоровья.

Как только церемония оканчивалась, Людовик начинал прием избранной группы придворных — только мужчин, — которым дозволялось наблюдать процесс его одевания. Этой чести удостаивались примерно сто человек, и в спальне, бывало, не протолкнуться, так что карманные кражи часов и кошельков были не редкостью. Как уже отмечалось, жизнь в Версале обходилась недешево, и бедные аристократы не брезговали пополнить свои доходы с помощью ловких рук.

В десять утра Людовик посещал получасовую мессу, во время которой зачастую звучала новая хоровая музыка, написанная для него лучшими композиторами Франции. По пути в часовню и обратно король дотрагивался до больных — им разрешалось войти во дворец, — чтобы они могли ощутить на себе самопровозглашенную целительную силу божественного монарха. Если король принимал лекарство или был нездоров, то приказывал служить обедню в его комнате; он причащался по большим праздникам не менее четырех раз в году и строго соблюдал посты.

Потом следовало двухчасовое совещание с министрами и выслушивание ходатайств тех, кому удалось всеми правдами и неправдами (через уговоры, взятки и постель) добиться аудиенции. Число министров обычно не превышало трех-четырех человек. Принцы крови на заседания не допускались: брат короля, герцог Орлеанский, мог посещать один второстепенный совет, собиравшийся раз в две недели, в то время как дофин не допускался никуда.

Людовик редко отсутствовал на заседаниях Совета. Если это и случалось, то по весьма уважительным причинам: религиозные праздники или болезнь. При приступах ревматизма или подагры король проводил заседания, лежа в постели. Везде, в Сен-Жермен-ан-Ле, в Версале или Трианоне, кабинеты короля были смежными с залом заседаний Совета. Работали до полудня или часу дня. Если дел было много, собирались и во второй половине дня. Государственный совет регулярно собирался по средам, четвергам и воскресеньям. Распорядок дня Людовик установил раз и навсегда до конца жизни. Даже в день смерти жены внука, герцогини Бургундской, король провел заседание Совета, перенеся его на несколько часов.

Ровно в час пополудни королю подавали обед. Король ел один, обычно сидя лицом к окну, выходящему на сады. Тут требуется уточнение: он ел один, а вот следила за процессом огромная толпа зрителей, с вожделением смотревших на то, как король управлялся с неслабым набором блюд. Этот обычай нарушался лишь в пору пребывания короля в армии. Только на торжественные обеды король мог пригласить к своему столу членов семейства; причем принцы оставались во время трапезы в шляпах, тогда как сам король без головного убора: этот забавный «перевернутый» этикет, видимо, должен был означать, что хозяин находится у себя дома, а другие — в гостях.

Так же, как и спектакль с утренним пробуждением, поглощение пищи королем представляло собой захватывающее действо, наблюдение за которым считалось высшей привилегией. Причем даже принцам крови и дофину не полагался в это время стул. Только брату короля, герцогу Орлеанскому, подавали табурет, на котором тот мог присесть позади Людовика. Трапеза обыкновенно сопровождалась общим молчанием.

Триста восемьдесят человек были заняты исключительно делом пропитания короля. Весь этот штат размещался в Большом служебном корпусе и имел несколько подразделений: хлебная служба, кухмистерская, фурьерская (от fourrier — тот, кто кормит), фруктовая и другие. Всем этим обширным учреждением руководил Главный дворецкий вместе с просто дворецким и начальниками подразделений.

В часы трапез «королевское кушанье», то есть все блюда, составлявшие меню, торжественно выносили из кухни: впереди процессии шел Главный дворецкий, его сопровождали тридцать шесть состоявших на службе дворян и двенадцать управляющих.

Поскольку, встав поутру, король не завтракал, он весьма быстро начинал испытывать голод, и обед ему обычно сервировали рано. Тут уж было чем заморить червячка! Итак, вот меню на одну персону.

Закуски: фрикасе из шести куриц; две рубленых куропатки. В дополнение к этому полагалось четыре промежуточных блюда, а на жаркое — два жирных каплуна; девять жареных цыплят; девять голубей; две молоденькие курицы; шесть куропаток; четыре паштета.

Супы: диетический из двух больших каплунов; суп из четырех куропаток, заправленных капустой; бульон из шести вольерных голубей; бульон из петушиных гребешков и нежных сортов мяса; наконец, два супа на закуску.

Основное блюдо: четверть теленка и кусок ягненка; паштет из двенадцати голубей.

Десерт: свежие плоды, с верхом наполнявшие две фарфоровые миски; столько же сухих фруктов; четыре миски с компотами или вареньями.

Нет сомнения, что, несмотря на всем известный монарший аппетит, Людовик ко многому и не притрагивался. И все-таки человек, который видит перед собой на столе четверть теленка и шестьдесят девять разнообразных блюд и не испытывает пресыщения от одного этого зрелища, едок выносливый.

После обеда Людовик удалялся в кабинет и собственноручно кормил охотничьих собак. В два часа начиналась послеобеденная программа королевских развлечений. Она отличалась некоторым разнообразием и могла включать прогулку в парке с дамами, стрельбу на территории Версаля или охоту верхом на лошадях в лесу. Сопровождая Людовика в мероприятиях на свежем воздухе, придворные имели возможность привлечь его внимание и добиться особого королевского расположения: приглашения на утренний прием, получения должности в одном из министерств, повышения по военной службе или грант на обустройство собственного замка.

Выделиться из толпы можно было изысканными нарядами, поэтому придворные меняли туалеты несколько раз на дню, остроумной репликой в момент прохождения короля, а даме было достаточно иметь просто привлекательную внешность.

Единственное, что не дозволялось никому из придворных, так это нарушать строгий распорядок таких прогулок. Например, если монарх ехал верхом, никто не мог остановиться или спешиться, прежде чем это сделает Его Величество.

Вечер был посвящен удовольствиям. К назначенному часу в Версаль съезжалось многочисленное придворное общество. Когда Людовик XIV окончательно поселился в Версале, он приказал отчеканить медаль со следующей надписью: «Королевский дворец открыт для всеобщих увеселений». Действительно, жизнь при дворе отличалась празднествами и внешним блеском. Каждый был обязан веселиться, и шутки становились все более смелыми, а смех звучал нарочито заразительно, по мере того как приближался король. Так называемые Большие апартаменты, то есть салоны Изобилия, Венеры, Марса, Дианы, Меркурия и Аполлона, служили чем-то вроде прихожих для Зеркальной галереи, которая была длиною 72 метра, шириной — 10 метров, высотой — 13 метров и отличалась необыкновенным великолепием. Продолжением для нее служили с одной стороны салон Войны, с другой стороны — салон Мира. Все это представляло потрясающее зрелище, когда украшения из цветного мрамора, трофеи из позолоченной меди, большие зеркала, картины Ле Брена, мебель из цельного серебра, туалеты дам и царедворцев освещались тысячами канделябров, жирандолей[10] и факелов. В развлечениях двора были установлены неизменные правила. Зимой три раза в неделю происходило собрание всего двора в Больших апартаментах, продолжавшееся с семи до десяти часов вечера. В залах Изобилия и Венеры устраивались роскошные буфеты. В зале Дианы играли в бильярд. В салонах Марса, Меркурия и Аполлона стояли столы для карточных (ландскнехт, фараон, ломбер) и настольных (реверси) игр. Игра стала неукротимой страстью и при дворе, и в городе. Сам король отказался от крупной игры после того, как в 1676 году проиграл за полгода 600 тыс. ливров. Существует мнение, будто Людовик XIV умышленно потворствовал азартным играм, чтобы создать для высокородных дворян еще большую зависимость. Но, скорее всего, дело было в ином: азартные игры были способом привлечения знати ко двору, ее развлечения и удержания вдали от заговоров и интриг. Другие дни были посвящены театру. Сначала итальянские комедии чередовались с французскими, но потом итальянцы показались слишком непристойными и были удалены от двора, а в 1697 году, когда Людовик XIV стал подчиняться правилам благочестия, и вовсе были изгнаны из королевства. На сцене ставились пьесы французских авторов: Корнеля, Расина и в особенности Мольера, любимого королевского драматурга. В октябре 1680 года на основе труппы Мольера и соперничавшей с ней труппы «Бургундский отель» Людовик XIV основал первый во Франции национальный драматический театр — «Комеди Франсез», взяв его на государственное содержание. Король очень любил танцевать и много раз исполнял роли в балетах Бенсерада[11], Кино[12] и Мольера. Он отказался от этого удовольствия в 1670 году, но при дворе не переставали танцевать. Масленица была сезоном маскарадов. По воскресеньям не было никаких увеселений.

В летние месяцы часто устраивались увеселительные поездки в Трианон, где король ужинал вместе с дамами и катался в гондолах по каналу. Иногда в качестве конечного пункта путешествия избирали Марли, Компьен или Фонтенбло.

В десять вечера подавали ужин, или souper. Эта церемония была менее чопорной. Теперь ел не только король, и присутствовали несколько сотен придворных и слуг. Все они стояли, кроме членов королевской семьи, сидевших за столом, и герцогинь, которым дозволялось наблюдать трапезу со стульев. И вновь все проходило по строгим правилам: Людовик ненавидел, когда его отвлекали во время еды, так что ото всех требовалось соблюдение тишины, пока король и его семейство отведывали приготовленные блюда, коих было немало — около сорока. Еду из кухонь подносила к столу процессия из слуг, и каждый, кто оказывался на пути этого каравана, должен был кланяться или делать реверанс перед счастливыми блюдами, которым предстояло исчезнуть в божественной утробе.

Затем в сопровождении телохранителей и придворных Людовик проходил в свой кабинет. Вечер он проводил в кругу семьи, однако сидеть при нем могли только принцессы и герцог Орлеанский.

Наконец в одиннадцать часов наступал официальный заход «солнца», couchée (проще говоря, отход ко сну), церемония, прямо противоположная утреннему пробуждению.

Около полуночи король кормил собак, желал доброй ночи и уходил в свою спальню, где со многими церемониями отходил ко сну. Король снова делал свои дела на том самом стуле, снимал парик, облачался в ночную сорочку и ложился в постель. Хотя он не всегда там оставался, чаще предпочитая нырнуть в потайную дверь, ведущую в соседнюю опочивальню, где появления Юпитера дожидалась одна из его фавориток.

Укладываясь в постель, король все же ощущал некую пустоту в желудке, и, опасаясь, как бы ночью вконец не ослабнуть от истощения, на всякий случай имел под рукой графин с водой, три хлебца и две бутылки вина. Королевский врач Фагон рассказывал, что по ночам Его Величество любил полакомиться холодной дичью и кровавым бараньим жарким.

Итак, на протяжении всего дня на короля были устремлены восхищенные взоры нескольких тысяч человек, большинству из которых приходилось — если, конечно, они хотели сохранить свой статус — тратить огромные деньги на жизнь при дворе. Им нужно было покупать новые платья, парики, драгоценности и экипажи, участвовать в обязательных политических играх, подкупать особо приближенных к королю придворных, чтобы добиться даже самых малых услуг.

Этикет пробуждал зависть и тщеславие. Придворные стремились сблизиться с теми, кто был выше по рангу и отличиться от тех, кто стоял на ступеньке ниже. В этих маленьких «придворных войнах» король брал на себя роль третейского судьи: он улаживал ссоры, регламентировал непредвиденные случаи, предписывал правила. Чтобы установить свою власть «мирным путем» и контролировать механизм двора, он жаловал пенсии, вознаграждения, подарки к Новому году, давал свое согласие на покупку и продажу должностей. Это была вежливо навязываемая тирания, диктатура скуки и лизоблюдства, нескончаемая пантомима, разыгрываемая с целью держать в узде потенциально опасную аристократию.

Людовик XIV был полновластным королем, и установленный им этикет символизировал его божественный статус. Никогда еще обожествление монархии не заходило столь далеко. Королевское ложе превратилось чуть ли не в церковный алтарь: у него останавливались даже в отсутствие короля, дабы поклониться ему, как склоняются перед Святыми Дарами. А члены семьи Людовика находились в зависимости — и политической, и материальной, и моральной — от государя. В то же время родственники короля имели определенное влияние, формы которого были различными: назначения и перемещения государственных чиновников всех рангов, дипломатов, придворных, командные посты в армии, участие в дипломатических переговорах.

В 1666 году от рака груди умерла мать Людовика, королева Анна Австрийская. Ее смерть стала жестоким испытанием для короля. Перед самой кончиной, когда Людовик и Мария-Терезия склонились у ее одра, она прошептала: «Совсем дети...» На самом деле им тогда было уже по двадцать восемь лет, и из детского возраста они давно вышли. Особенно смерть королевы Анны оплакивала Мария-Терезия: она теряла своего лучшего друга. Королева Мария-Терезия была дочерью брата Анны и сестры Людовика XIII и приходилась двоюродной сестрой королю по материнской и отцовской линиям. Королева Анна обожала ее и была, возможно, единственным человеком во Франции, кто всегда принимал ее сторону. Мария-Терезия, пышнотелая маленькая блондинка, застенчивая, простодушная, говорившая с испанским акцентом, не пользовалась влиянием при дворе. Однако она вовсе не была глупа: нужно было обладать большой добродетелью, хладнокровием и умом, чтобы смеяться, когда хотелось плакать, когда ей предпочитали красавиц, обязывая ее находиться рядом с ними и улыбаться. Прожив двадцать два года во Франции, большую часть времени она по-прежнему проводила в обществе своей испанской горничной или испанского исповедника и с нетерпением ждала курьеров с родины.