Людовик XIV. Золотая клетка Версаля

Трое за одиннадцать месяцев

«Почти все люди умирают не от своих болезней, а от своих лекарств», — так очень тонко подметил суть тогдашней медицины Мольер. Болезнь и смерть в Версале были страшными происшествиями. Результат действия медиков являлся всегда одинаковым: сильные выживали, слабые после страшных физических и душевных мучений, а также денежных трат умирали. Частые и обильные кровопускания, модные в те времена, сводили больного в могилу. Как правило, умирали либо от большой кровопотери, либо от заражения крови. Больных оспой тоже пытались лечить кровопусканием, и они погибали. Мнения обывателей относительно докторов и методов их работы расходились. Те, кто в них свято верил, не одобряли тех, кто придерживался противоположного взгляда, и считали последних, по выражению Мольера, «непочтительными к медицине». Но даже самые «непочтительные» в страшный час страданий и боли меняли свое мнение и отдавали себя во власть «специалистов», чтобы умереть по всем правилам. Король и мадам Ментенон слепо верили в могущество медицины и требовали такого же поклонения от своих подданных. Людовик очень обижался, когда придворные, заболев, отказывались подчиняться распоряжениям Фагона.

Первым лекарем короля был господин де л'Орм (1584–1678), пользовавший еще Людовика XIII и являвшийся модным доктором на протяжении половины века. Доктор высоко ценил и широко пропагандировал гигиену и применял свои теории в личной жизни, в результате чего прожил до девяноста четырех лет. Но наиболее известным медиком Людовика XIV был Ги-Кресен Фагон, умудрившийся за двадцать лет службы свести в могилу большую часть королевской семьи. В день поминовения мертвых в 1693 году он получил звание первого медика короля, одну из наиболее престижных должностей при дворе. Главный лейб-медик являлся членом Королевского Совета, был удостоен дворянского титула, имел апартаменты во дворце, дом в городе Версале и огромный доход. Фагон, как никто другой, был заинтересован в том, чтобы продлить дни своего господина, поскольку смерть короля автоматически означала конец его привилегий. Другими известными медиками были придворный хирург Феликс и его последователь Марешаль де Бьевр, к которым король питал искренние симпатии. Феликс и Марешаль теряли меньше пациентов, чем большинство хирургов того времени, вероятно потому, что их медицинские инструменты были более чистыми.

Король на здоровье не жаловался, но, как читатель уже знает, имел проблемы с зубами. Регулярно раз в месяц он принимал огромную долю слабительного, оказывавшего эффект шесть-семь раз в день. В такие дни он не покидал своих покоев.

На протяжении пятидесяти лет французы были уверены, что после смерти Людовика XIV править ими будет Великий дофин, единственный законный отпрыск Людовика, его первый сын. Внешне Великий дофин скорее походил на австрийского эрцгерцога, чем на французского принца. Это был неуклюжий, рыхлый, небольшого роста, ко всему безразличный и молчаливый юноша.

Его наставником был знаменитый богослов и философ Жак Боссюэ, однако наследник усердно старался забыть все, чему его научили. Слуги его обожали, но перед знатью дофин тушевался, поэтому сторонился придворного общества. Выйдя из-под опеки строгих гувернеров, он ни разу не открыл ни одной книги и читал только газетные объявления о рождениях и кончинах. Это, однако, не повлияло на его интеллектуальные способности. Дофин прекрасно замечал глупости других и свои собственные. Его отличало философское отношение к окружающему миру, и в этом плане он был истинным сыном Людовика XIV.

Свои лучшие часы дофин проводил в травле волков. Он так рьяно истреблял этих хищников, что королевским ловчим вскоре пришлось перейти к охоте на кроликов. Другим увлечением королевского сына была музыка. Он покровительствовал музыкантам, а те спешили представить на его суд свои новые творения. К тому же это необременительное занятие избавляло его от необходимости разговаривать и давало возможность вздремнуть. Дофин коллекционировал произведения искусства, в которых знал толк и мог достойно их оценить. Бывая в Париже два или три раза в неделю, принц обязательно посещал оперу и совершал набеги на антикварные лавки. Его коллекция bibelots (безделушек), мебели и полотен старых мастеров стала одной из главных достопримечательностей Версаля, и никто не мог похвастаться, что видел в Версале все, если не побывал в апартаментах дофина.

Людовик XIV, очень снисходительный к себе, но крайне требовательный к другим, не потерпел бы, если бы сын осмелился завести пассию, поэтому по достижении дофином двадцатилетия он решил женить его. Естественно, король исходил не из вкусов юноши (тот их и не проявлял), а из интересов собственных и государственных. Поразмыслив, он остановил свой выбор на сестре баварского курфюрста, принцессе Виктории.

Жизнь бедной дофины, подарившей королевскому дому троих принцев (герцоги Бургундский, Анжуйский и Беррийский) и перенесшей множество прервавшихся беременностей, вряд ли была счастливой. Она чувствовала себя при французском дворе безмерно одинокой. Далекая от суеты версальской жизни, всеми покинутая, измученная душевно и физически, она умерла в возрасте тридцати лет, и ее смерть была воспринята как незначительное происшествие — мелкий повод к суматохе и спорам о формальностях этикета.

Дофину предстояло окончить свои дни под сенью морганатического брака, и это было единственным, в чем он походил на своего знаменитого отца.

В 1711 году король, которому шел семьдесят третий год, пребывал в добром здравии, в то время как его постаревший сын хворал не переставая. Наследник дофина, герцог Бургундский, старший внук Людовика XIV, был еще молод, имел двух братьев и двух собственных сыновей. Король любил говорить, что французский престол никогда не был так надежно обеспечен наследниками, как в его царствование. Интриганы и заговорщики, всегда вившиеся возле престола, делились на две фракции. Одна ратовала за дофина, другая — за его сына, герцога Бургундского. О примирении сторон не могло быть и речи, настолько отец и сын ненавидели друг друга. В 1711 году Великий дофин слег в Медоне[16] с оспой. Правда, вскоре его дела как будто пошли на поправку, но неожиданно сердце дофина, изнуренного постоянными кровопусканиями и клизмами, не выдержало. 15 апреля он умер, и это случилось так внезапно, что кюре, случайно заглянувший навестить больного, едва успел отпустить ему грехи.

Король, безвылазно находившийся в Медоне с начала болезни, в это время ужинал. Ошарашенный неожиданным известием, он бросился в комнату сына. Получив подтверждение, что все кончено, он послал сообщение в Версаль, что направляется в Марли. Там были проведены профилактические меры против инфекции. Прибывшие из Медона сменили одежду. По всему дому жгли благовония.

Однако это печальное событие не вызвало при дворе особых сожалений. Теперь дофином стал герцог Бургундский. Смерть отца полностью изменила его. Он утратил былую застенчивость и недовольный вид, стал общительным и приветливым, посещал заседания советов, принимал министров и генералов — словом, активно готовился к великому предназначению. Он не имел недостатков, типичных, по мнению стариков, для молодого поколения, был серьезным и добродетельным, вежливым со всеми и, в отличие от отца, хорошо знал положение о рангах в высшем свете. Вскоре он стал популярным среди знати, а затем и других слоев общества. Казалось, все шло хорошо, и после смерти старого короля его королевство должно было быть в надежных руках. Но судьба распорядилась иначе. Кошмарные события февраля 1712 года не поддаются описанию.

В 1711 году из-за вспышки оспы двор на несколько месяцев покинул Версаль. Не успел король вернуться, как разразилась эпидемия кори. Вскоре заболела дофина, двадцатишестилетняя герцогиня Бургундская. Ее здоровье всегда оставляло желать лучшего. У нее было трое детей и шесть выкидышей, а образ жизни далеко не самый рациональный. 12 февраля 1712 года ее не стало. В полном отчаянии и растерянности придворные даже не заметили, что несчастный муж тоже тяжело заболел. Король поспешно последовал в Марли, и дофина уговорили сделать то же самое. Увидев внука, король поразился его болезненному виду и отослал в постель, с которой дофин уже не встал. Он умер через шесть дней после смерти супруги. Двое из их детей тоже заразились. Кто-то назвал старшего пятилетнего мальчика господином дофином. 8 марта не стало и его.

Так за одиннадцать месяцев Франция потеряла трех дофинов. Что касается младшего из правнуков Людовика XIV, то его гувернантка, герцогиня де Вантадур, решила не подпускать к нему медиков на пушечный выстрел. Пока они занимались его братом, она забрала мальчика к себе и никому не сказала, что он болен. Хотя ему было уже два года, гувернантка перевела его на грудное кормление и держала в тепле, чем и спасла жизнь.

Хотя от болезни, имевшей такие же симптомы, как у принцев, в Париже умерло пять сотен человек, ходили упорные слухи об отравлении. Виновником трагедии называли племянника короля, герцога Филиппа Орлеанского. Недоверие короля к герцогу Орлеанскому пытался возбудить старый доктор Фагон, вероятно, для того, чтобы скрыть собственную некомпетентность. Большей подлости он совершить не мог. Результат его действий — отец, мать и сын, отправленные в Сен-Дени в одном катафалке, — говорил сам за себя и был слишком уж удручающим даже для тех дней. Но Людовик XIV, хотя и недолюбливал своего племянника и зятя, слишком хорошо его знал, чтобы усомниться в невиновности герцога и встал на его защиту. Тела усопших, согласно обычному жуткому церемониалу, вскрыли, и присутствовавший на вскрытии хирург Марешаль объявил, что следов яда нет.

На этом череда смертей не прекратилась: второй внук Людовика XIV, герцог Беррийский, внезапно умер 5 мая 1714 года. Наследником престола оказался четырехлетний правнук короля.