Людовик XIV. Золотая клетка Версаля

Королевские фаворитки

Король, которого Мария-Терезия, к своему несчастью, любила всю жизнь, не отличался супружеской верностью, и, как писал Александр Дюма, «несмотря на красоту молодой королевы... ни одну минуту не был влюблен в супругу». «Я всем приказываю: если вы заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более двадцати четырех часов для того, чтобы от нее избавиться и дать вам удовлетворение». Так говорил король Людовик XIV своим придворным, стремясь подчеркнуть, что государственные интересы всегда были для него выше личных. «Время, которое мы отдаем нашей любви, никогда не должно наносить вреда нашим делам». Высказав в «Мемуарах» эту мысль, он подчеркнул: «Как только вы дадите свободу женщине говорить с вами о важных вещах, она заставит вас совершать ошибки».

Несмотря на эти заявления, женщины играли важную роль в жизни монарха. Людовик XIV, занимавшийся государственными делами ежедневно, на протяжении всей жизни (после смерти Мазарини, разумеется), и на женщин находил время.

В молодости король часто менял привязанности, однако, щепетильный и внимательный, он щадил чувства матери, никогда не доставлял ей неприятностей и старался держать от нее на почтительном расстоянии свою фаворитку и внебрачных отпрысков. Он знал, что мать переживала за него и опасалась, как бы он не попал под женское влияние. Поэтому на протяжении двадцати лет после смерти Мазарини Людовик XIV всегда старался держать свои любовные связи в большом секрете и в течение всей жизни королевы проводил все ночи в ее спальне. Предосторожность, которую он проявлял, прибегая к секретности и неопределенности, была связана не только с отношением к матери: она должна была символизировать, а также предохранять королевскую свободу. Мадам де Севинье, которая всегда была в курсе придворных дел, терялась в догадках, пытаясь вычислить имя (с 1667 по 1680 год) избранницы монарха, определить дату, когда ее предшественница впала в немилость.

Поэтому современным историкам, как и мадам де Севинье, трудно установить точный список и строжайшую хронологию любовных связей Людовика XIV. Историки даже расходятся во мнении, сколько у Людовика было официальных фавориток, пятнадцать или шестнадцать. Число побочных детей также подсчитать сложно, хотя потом король признал более десяти внебрачных детей[13]. В то время как все дети любви скрывались, и все интимные свидания устраивались крайне конфиденциально, дружеская и куртуазная стороны связей не маскировались королем.

Каждая из королевских фавориток имела официальное положение при дворе. Вместе с Людовиком XIV молились его законная и незаконная семьи. Стоило распространиться слуху, что Его Величество обратил свой взор на какую-то очаровательную даму, как ей начинали оказывать знаки внимания. Придворные вставали, когда она входила и выходила. Содержание фавориток дорого обходилось государственной казне. Сластолюбивый монарх одаривал возлюбленных дворцами, поместьями, землями, драгоценностями, деньгами. Их просьбы безропотно удовлетворяли министры и другие государственные чиновники. Даже отвергнутые фаворитки до конца жизни пользовались королевскими милостями.

В марте 1661 года брат Людовика, герцог Орлеанский, женился на дочери английского короля Карла I, Генриэтте. Сначала король проявил живейший интерес к невестке и стал часто навещать ее во дворце Сен-Жермен, но потом увлекся ее фрейлиной — семнадцатилетней Луизой де Лавальер, ставшей первой официальной фавориткой короля. По словам современников, эта девушка, одаренная живым и нежным сердцем, была очень мила, но едва ли могла считаться образцовой красавицей. Она немного прихрамывала и была чуть-чуть рябовата, но имела прекрасные голубые глаза и белокурые волосы. Любовь ее к королю была искренней и глубокой. По словам Вольтера, она доставила Людовику редкое счастье почувствовать, что он был любим только ради себя самого. Впрочем, и король испытывал к Луизе сильное чувство. В подтверждение этого ссылаются на множество случаев. Так, однажды во время прогулки разразилась гроза, и влюбленный двадцатидвухлетний король и нежная семнадцатилетняя Луиза укрылись под деревом. Они тесно прильнули друг к другу под тем предлогом, что идет дождь и, чтобы защитить девушку от его капель, прекрасный принц своей шляпой прикрыл ее головку. Для обычных людей такой милый поступок со временем превратился бы в трогательное воспоминание. Однако поскольку действующим лицом был король, идиллическая сценка имела резонанс, равный политическим событиям, и была внесена в анналы царствования. Впавшие в восторг живописцы и граверы изобразили это чуть ли не как героический подвиг, и по сию пору этот сюжет фигурирует в описаниях историков.

Чтобы побыть рядом с избранницей, Людовику приходилось наряжаться пастушком, а его возлюбленной — пастушкой, и тогда на глазах четырех или пяти тысяч зрителей, не упускавших ни малейшего их жеста, они получали возможность протанцевать несколько па. Ему приходилось устраивать карусели, балеты, кавалькады из пятисот всадников, заказывать Мольеру пьесы, Люлли[14] — музыку, и все для того, чтобы выказать свою любовь. Конечно, эти двое все же имели счастливые моменты уединения; вряд ли Луиза четырежды стала бы матерью, если бы лишь красовалась на сцене в компании богато украшенной овечки и с пастушеским посохом розового дерева в руках. Но какой ценой пришлось оплатить ей эти немногие часы тайного блаженства!

Молодая женщина искренне любила Людовика, не преследуя далеко идущих эгоистичных целей. Она ничего не просила у короля, но и от его даров не отказывалась. Она получала крупные суммы от Кольбера и тратила деньги быстро и безрассудно. Фаворитка любила драгоценные камни и скупила их в большом количестве у герцогини Мазарини. Всеми делами фаворитки занимался генеральный контролер финансов Кольбер. Когда Людовик XIV находился в армии, министр пересылал ему письма его возлюбленной, глубоко несчастной потому, что искренне полюбила не просто мужчину, а короля. Когда Луизе предстояли роды, Кольбер делал все необходимые приготовления. Прежде всего он заботился о том, чтобы к участию привлекались только надежные люди, чтобы случившееся осталось в тайне. По поручению короля Кольбер купил для Лавальер имение Вожур в Ренси, к северо-востоку от Парижа, стоимостью в 800 тысяч ливров. Неизвестно, посещала ли когда-либо мадемуазель де Лавальер принадлежавшие ей владения, но она стала герцогиней Вожур.

Ничто не вечно под луной... В 1666 году придворные стали замечать признаки охлаждения короля к «хромоножке из Тура». Появилось новое увлечение — маркиза де Монтеспан. А 30-летняя Луиза де Лавальер из жизни мирской ушла в монастырь кармелиток, где получила новое имя, сестра Луиза-Милосердие. В монашеской келье она провела тридцать шесть лет, больше половины жизни.

Франсуаза Монтеспан происходила из знаменитого аристократического рода Рошешуар. Эта полная, светловолосая, с голубыми глазами дама была личностью незаурядной. Она была умна, образованна, язвительна, и ее злого языка боялись, ведь она не щадила никого, лишь бы развлечь и заинтересовать Людовика XIV. Гордая аристократка, покровительствовавшая литераторам, прославлявшим царствование Людовика XIV, она, кажется, предвосхищала меценатку маркизу де Помпадур. В то же время в Монтеспан было много детского, ребяческого. Например, она могла запрячь шесть мышей в изящную маленькую карету. У нее были свои козы, о которых она заботилась.

Король был очень привязан к своей фаворитке. В отличие от Луизы Лавальер, Монтеспан была замужней дамой, и Людовик даже оказывал протекцию и продвигал по службе законного сына маркиза и маркизы де Монтеспан.

Людовик XIV не жалел денег на свою фаворитку, которая на протяжении многих лет оставалась нетитулованной королевой Франции (при этом за это время у Людовика были и другие романы, более или менее серьезные).

Кольбер приобретал для нее дорогие серьги, браслеты, бриллиантовые колье. Недалеко от Версаля, в Кланьи, для нее построили дом, но она заявила, что такое помещение годится только для певички из оперы. Здание сломали и по плану архитектора Мансара построили большой дворец.

Связь с маркизой де Монтеспан продолжалась шестнадцать лет. С 1667 по 1681 годы она родила восемь детей, из которых четверо достигли зрелого возраста[15]. Королю были очень дороги дети, родившиеся от любимой женщины. Он не только любил, он лелеял этих детей, обеспечивал им блестящее будущее. Более того, он хотел, чтобы обе линии его потомства — законная и незаконная — стремились бы к единению.

Если подданные Короля-Солнце прощали ему любовные увлечения, то историки порой относились к его страстям гораздо строже, связывая «царствование» маркизы де Монтеспан с таким громким скандалом, как «дело об отравлениях», которое сильно взбудоражило публику в 1679 году.

Маркиза оказалась втянутой в «дело о ядах», и над ней нависла угроза обвинения в покушении на жизнь короля. Арестовали нескольких «колдуний» и раскрыли настоящий вертеп убийц-отравителей. Замешанными в уголовной истории оказались племянницы Мазарини, графиня Суассон, герцогиня Буйон, маршал Люксембург, многие придворные, крупные чиновники. Главную преступницу Вуазен сожгли 22 февраля 1680 года. В этот день Мольер остался без зрителей: все отправились смотреть публичную казнь, ставшую редким явлением. Правовая палата отправила на костер еще 36 человек.

Современные историки и юристы заново изучили документы той эпохи, и многие обвинения в адрес Монтеспан отпали. У маркизы не было преступных намерений в отношении короля, не замышляла она и убийств своих соперниц. Но Франсуаза посещала Вуазен и присутствовала на ее колдовских сеансах.

Как все это воспринял король? Он был, конечно, напуган, и ему надо было как-то прекратить это трудное «дело», ведь в его отношениях с маркизой Монтеспан духовная близость играла не меньшую роль, чем чувственность. По мнению историка Франсуа Блюша, если бы Людовик действительно поверил в виновность фаворитки — в ее намерение совершить убийство и в ее участие в черных мессах, — он не ждал бы целых одиннадцать лет (с 1680 по 1691 год), чтобы подтолкнуть ее покинуть двор. Поэтому королевская немилость, осуществленная столь деликатным образом, не бросалась в глаза и позволяла Монтеспан, в 1683 году лишившейся статуса официальной фаворитки, сохранять видимость расположения Людовика XIV.

Последние годы жизни Монтеспан провела в одиночестве, вымаливая прощение у Бога, измучивая себя постами и молитвами. Во искупление грехов она носила подвязки и пояс с железными гвоздями. Ее постоянно терзал страх смерти и ада. Монтеспан умерла в 1707 году в возрасте 66 лет. До этого она просила мужа о прощении, хотела вернуться к нему. Но маркиз ответил, что и слышать не хочет о бывшей супруге.

Судьба жестоко наказала маркизу Монтеспан: она сама познакомила короля с будущей соперницей, мадам д'Обинье. Франсуазе д'Обинье, вошедшей в историю под именем маркизы де Ментенон, казалось бы, ничто не предвещало стать тайной супругой Людовика XIV. Она родилась 27 ноября 1635 года в Ниоре в небольшом домике рядом с тюрьмой, где ее отец когда-то отбывал наказание за неуплату долгов. Ее дедом был один из героев Религиозных войн во Франции гугенот Агриппа д'Обинье, о котором говорили, что он поэт и разбойник, смелая шпага и быстрое перо. Детство она провела на Мартинике, воспитывалась сначала тетушкой-протестанткой, потом тетушкой-католичкой, жила в монастыре. Шестнадцати лет от роду ее выдали замуж за 42-летнего бурлескного поэта Поля Скаррона, кривляющегося шута, прикованного к постели по причине ревматизма. После смерти бедняги Скаррона тихую, умную вдовушку, умеющую привлечь внимание обольстительным шармом и приятной беседой, замечает мадам Монтеспан, подыскивавшая гувернантку для своего первого ребенка от короля. Так Франсуаза Скаррон стала наставницей побочных детей короля.

Король, очень любивший своих детей, долгое время не обращал внимания на их воспитательницу, но однажды, беседуя с маленьким герцогом Мэном, он остался очень доволен его меткими ответами. «Государь, — ответил мальчик, — не удивляйтесь моим разумным словам: меня воспитывает дама, которую можно назвать воплощенным разумом». Этот отзыв заставил Людовика более внимательно взглянуть на гувернантку сына. В конце концов он стал находить общество Франсуазы неизъяснимо приятным: в нем он отдыхал от капризов своей фаворитки.

Так началось медленное и осторожное восхождение госпожи д'Обинье: она не желала быть просто мимолетным увлечением, ей нужны были все знаки королевской любви. Она знала, как стать желанной, а зрелый возраст придавал ее прекрасным бархатистым глазам и улыбке особый шарм. В 1674 году король пожаловал ей поместье Ментенон, в 40 км от Версаля, в районе Шартра, с правом носить это имя и титул маркизы. С тех пор мадам Ментенон начала борьбу за сердце короля и с каждым годом все сильнее прибирала Людовика к своим рукам.

Года два она «героически» сопротивлялась притязаниям Людовика и уступила только тогда, когда убедилась, что король влюблен в нее. В 1678 году, когда Монтеспан вернулась с курорта Бурбон-л'Аршамбо (в 289 км от Парижа), где она находилась несколько месяцев, место, которое ей ранее принадлежало, уже прочно заняла соперница.

Ментенон порой называют «самой непризнанной королевой Франции». Она была очень расчетливой, продумывала каждый свой шаг, и даже набожность ее была обдуманной. Не лживая, но очень осторожная, не вероломная, но готовая пожертвовать своими друзьями, свободная от всякого рода соблазнов.

Даже к здоровью короля Ментенон относилась внимательно, прежде всего потому, что думала о собственных интересах. Летописец эпохи герцог Сен-Симон замечал, что она следила за каждым шагом Людовика XIV и особенно большое значение придавала его врачам. Именно Ментенон добилась изгнания из Версаля придворного медика д'Акена и назначения на его место Фагона. Фагон, по словам Сен-Симона, «принадлежал к числу блестящих и сильных умов Европы; любознательный ко всем вопросам, имеющим отношение к его ремеслу, он был выдающимся ботаником, хорошим химиком, искусным и знающим хирургом, отличным врачом, замечательным практиком». Правда, такая высокая оценка не спасает средневековую медицину от заслуженной критики.

Отношения между королем и новой фавориткой складывались необычно. Интимная жизнь короля претерпела перемены. Франсуаза не обладала достоинствами молодости и была на три года старше Людовика XIV. «Французский король — противоположность другим государям: у него молодые министры и старая любовница», — говорил Вильгельм Оранский.

Перемены в жизни Ментенон произошли после смерти королевы Марии-Терезии 31 июля 1683 года. Незадолго до ее смерти Людовик отказался от греховных утех и всецело посвятил себя королеве. Больше он никогда не покидал ее постель, которой, похоже, пользовался преимущественно для сна. Ходил слух, что царственная чета занималась любовью по меньшей мере два раза в месяц. Это становилось известно всем, поскольку на другой день королева обязательно шла причащаться.

Когда королева осознала, что наконец вернула себе супруга, радости ее не было предела. Она не ревновала короля к госпоже Ментенон, напротив, испытывала к ней благодарность, считая, что именно ей обязана таким поворотом событий. В знак признательности супруга короля подарила его подруге свой портрет в бриллиантовой оправе. Но счастье королевы длилось не более года. В мае 1683 года Людовик отправился с инспекцией к восточным границам. Королеву сопровождала мадам Ментенон. Подобные путешествия женщины Людовика XIV ненавидели (но еще больше боялись отлучения от них) из-за многодневной, изнурительной тряски в каретах или верхом на лошадях во время маневров (что было еще хуже) и необходимости мириться с отвратительными условиями проживания. На этот раз вояж длился с 26 мая по 30 июля.

К моменту возвращения домой королева была вконец измотана, к тому же у нее под мышкой развился абсцесс. В начале болезни она испытывала лишь недомогание. Королевский лекарь Фагон предложил сделать кровопускание, хотя хирург был категорически против. В полдень Фагон дал Марии Терезии лошадиную дозу рвотного. Придворные, находившиеся в Зеркальной галерее, видели, как мимо них промчался весь в слезах король. Он бежал в часовню за последним причастием для королевы. Необычная сцена потрясла и смутила свидетелей. Час спустя Мария-Терезия скончалась на руках мадам де Ментенон. Ей было сорок пять лет. «Бедная женщина, — сказал король, — это единственный раз, когда она доставила мне неприятности».

Король, казалось, был потрясен смертью жены. В это трудно было поверить, хотя во имя собственного престижа внешне Людовик XIV соблюдал приличия, изображая нежного супруга. И Мария-Терезия была вынуждена любезно относиться к фавориткам мужа, принимать их у себя. Людовик не только полностью подчинил себе жену, но и бесконтрольно распоряжался ее личным состоянием. Когда закончилась церемония похорон, были описаны драгоценности королевы. Их общая сумма составила 514 тыс. ливров, — на 424 тыс. меньше, чем было на момент свадьбы: Людовик XIV раздаривал драгоценности жены фавориткам.

После смерти Марии-Терезии что-то надломилось в сознании Людовика. Король, устав от развлечений, преисполнился религиозного страха, боялся небесного наказания за земные грехи. Впрочем, большинство современников полагали, что Людовик XIV из одной крайности перешел в другую и от распутства обратился к ханжеству. К религии король относился как большой и смышленый ребенок. Он хорошо разбирался в вопросах теологии, соблюдал ритуалы и старался не грешить, но смирение, самокритика и чистосердечное раскаяние были выше его понимания.

Монарх, вдруг ставший богобоязненным, решил жениться на Ментенон. Когда именно они поженились, историки спорят. После смерти короля мадам Ментенон сожгла все брачные документы. Их секрет строго хранили все немногочисленные участники брачной церемонии, которая состоялась, по всей видимости, в крохотной часовне королевских покоев в Версале в ночь с 9 на 10 октября 1683 года. Венчал рабов божьих духовник короля Лашез. Присутствовали военный министр Лувуа, архиепископ Парижа Арле де Шамваллон, первый лакей Его Величества Бонтан. Вскоре для Ментенон отвели комнаты в Версальском дворце напротив апартаментов короля. Современники Людовика XIV так и не узнали, был ли он действительно женат на мадам де Ментенон. Король имел привычку обращаться к своим подданным по имени и титулу, но с некоторых пор он стал называть маркизу де Ментенон «мадам». Так в свое время он именовал королеву.

Новый режим, введенный королем и приписываемый влиянию мадам де Ментенон, создал в Версале атмосферу подавленности. Под влиянием Ментенон король отказался от всяких любовных связей и стал вести более умеренный образ жизни. Появился свод новых правил и регламентаций. Так, во время Великого поста запрещались постановки пьес и опер. Само существование театра стояло под вопросом. Разговоры и смешки во время обедни теперь строго порицались. Король, сидевший в своей маленькой ложе, расположенной над головами паствы, был не настолько поглощен молитвой, чтобы не замечать, что происходило вокруг. Он также не оставлял без внимания, когда кто-то отлынивал от исполнения пасхальных обязанностей, всегда посылал за отсутствующими и строго их отчитывал. Сам король старался служить примером праведной умеренности. Впрочем, нравы в Версале остались прежними, просто, опасаясь гнева короля, придворные трусливо скрывали то, что раньше демонстрировали открыто и нагло.

Как бы то ни было, в старости король совершенно оставил шумные сборища, праздники и спектакли. Их заменили проповеди, чтение нравственных книг и душеспасительные беседы с иезуитами. Это привело к тому, что влияние мадам Ментенон на государственные и особенно религиозные дела стало огромным, но было не всегда благотворным.

Играла ли Ментенон политическую роль? Ответы на этот вопрос даются различные, порой взаимоисключающие. Ментенон фактически была доверенным лицом короля. Она была в курсе многих дел и событий, не претендуя на открытое руководство ими. Маркиза часто останавливалась на полпути не потому, что встречала непреодолимые препятствия, а из-за собственной нерешительности. Однако Ментенон умело «работала» с нужными ей людьми. После ее смерти осталось около 80 томов писем, из которых к концу XVIII века сохранилось 40 томов. Маркиза переписывалась с известными людьми Франции — принцами, герцогами, графами, генералами и адмиралами, со многими аристократами и аристократками, оказывавшими влияние на политику страны. Она стремилась окружить себя сторонниками и друзьями. Среди них были влиятельные при дворе люди — маршал Аркур, герцоги Буффле и Вилеруа, граф Тессе. Они с помощью своей высокой покровительницы определяли назначения на высшие посты в армии, в дипломатическом ведомстве и государственном аппарате, были в курсе политических и военных событий. Разумеется, все эти люди отвечали ей взаимностью.

Маркиза принимала только в назначенный день и час. Посетителям отводились считанные минуты: ни для кого не делалось исключения. Даже самые близкие к Ментенон люди не допускались дальше порога ее передней, переступив который она немедленно прерывала разговор. Все вопросы решались на ходу: при выезде маркизы из Версаля или во время ее возвращения домой.

Утро фаворитки начиналось рано и проходило в беседах с посетителями. Часто встречалась с руководителями ведомств, реже — с командующими армиями, если они хотели сообщить ей какие-нибудь сведения. Уже в 8 часов утра Ментенон направлялась к тому или иному министру, обычно к военному или финансов.

В апартаментах Ментенон Людовик XIV работал, а его супруга читала или вышивала. Присутствующие говорили громко. Ментенон делала вид, что поглощена чтением или вышиванием, но ничто не ускользало от ее внимания. Маркиза редко высказывала свое мнение. Король сам советовался с ней. Ответы всегда были сдержанные. Она никогда не проявляла заметного, видимого интереса к тому или иному событию или лицу.

Главное состояло в том, что у Ментенон имелся свой собственный метод воздействия на решение государственных дел. Маркиза заранее договаривалась по тому или иному вопросу с заинтересованным министром. Ей, как правило, не перечили. Ментенон извещала министра, что она хочет с ним предварительно поговорить, и тот ждал, иногда задерживая решения, и до встречи с королевой не докладывал о деле Людовику XIV. Затем министр, например, представлял королю список кандидатов на должность. Иногда сам Людовик останавливался на том, кого уже «назначила» Ментенон. В этом случае обсуждение немедленно прекращалось. Если выбор монарха падал на другого человека, не одобренного предварительно его супругой, министр предлагал рассмотреть весь список. При этом специально называлось несколько имен. Король расспрашивал докладчиков, нередко колебался, интересовался мнением Ментенон. Она улыбалась, произносила несколько слов о ком-нибудь другом, затем возвращалась к уже названному кандидату, то есть «нужному» человеку, и дело решалось. Таким же образом Ментенон добивалась для «своих людей» наград и назначений. При ее косвенном участии решались до трех четвертей всех вопросов, рассматриваемых королем. Умело поставленный спектакль повторялся изо дня в день, а король не подозревал о тайном сговоре.

Вот почему при дворе придавали такое большое значение беседам Людовика XIV с его приближенными в покоях Ментенон. Фактически все министры зависели от нее, и с ее помощью укрепляли свою власть.

Политика и религия всегда были для Ментенон взаимосвязаны. Правда, искренность ее веры сомнительна. Она лишь внешне проявляла религиозное рвение, оставаясь в помыслах и в поступках мелочной, суетной, тщеславной и корыстной.

Ментенон не хотела быть официально причастной к политике преследований протестантов. Но она была в курсе подготовки к отмене Нантского эдикта в октябре 1685 года, одобрила запрет на свободу совести. Герцог Ноай признавал, что маркиза принимала, «может быть, чрезмерное» участие в осуществлении планов принудительного обращения гугенотов в католическую веру. Это не мешало Ментенон неоднократно отмечать в своих личных письмах, что следует «завоевывать гугенотов добротой» и не прибегать к жестоким мерам.

Отмене Нантского эдикта предшествовала шестилетняя кампания правительственных предписаний, планомерно вытеснявшая гугенотов из многих сфер общественной жизни, от придворных должностей до профессии акушерки. В 1685 году дело дошло до массовых обращений в католичество посредством печально известных «драгонад»: у гугенотов размещали на постой драгун, те вели себя с солдатской бесцеремонностью, и хозяева, дабы избавиться от постояльцев, были вынуждены становиться католиками. В соответствии с эдиктом, подписанным в Фонтенбло 18 октября 1685 года, протестантам позволялось остаться во Франции, но запрещалось публично совершать свои богослужения по всей стране (кроме недавно присоединенного Эльзаса) и воспитывать детей в кальвинистской вере. Пасторам надлежало немедленно уехать из Франции, рядовым же протестантам эмиграция была запрещена под страхом отправки на галеры. Но помешать гугенотской эмиграции было невозможно, и многие уехали еще до эдикта. Двести тысяч гугенотов предпочли изгнание этому унизительному условию. Многие из них бежали с военной службы. В ходе массовой эмиграции из Франции было вывезено 60 млн ливров. Торговля пришла в упадок, а в неприятельские флоты поступили на службу тысячи лучших французских матросов. Политическое и экономическое положение Франции, которое в конце XVII века и так было далеко не блестящим, ухудшилось еще больше.

Борьба с «ересью» требовала воспитания дворянства в католическом духе. С этой целью Ментенон создала в 1686 году учебное заведение для девушек из небогатых дворянских семей. Находилось оно в Сен-Сире, неподалеку от Версальского дворца. При Наполеоне I в 1808 году здесь разместилась военная школа. От учебного заведения для аристократок до школы для офицеров — такой путь прошло знаменитое здание Сен-Сира. В институте обучались и жили 250 дворянок. Все было обставлено с большим вкусом: тщательно окрашенные, сверкающие чистотой учебные классы, спальни, скромная, но удобная мебель, на стенах — географические карты.

Ментенон проводила много времени в Сен-Сире. Она приезжала туда рано утром, а заканчивала работу поздно вечером. Маркиза сама учила девиц орфографии, истории, литературе, читала специальный курс по вопросам воспитания детей. Директриса была женщиной дотошной, и на кухне она лично пробовала еду, приготовленную воспитанницам.

История только через сто семьдесят лет после смерти Ментенон, уже во время Французской революции, поставила ее в один ряд с членами королевской семьи, похороненными в базилике Сен-Дени в Париже: их прах одновременно был развеян по ветру восставшими парижанами. В этот день к основательнице Сен-Сира отнеслись как к королеве.