Аквилон. Маг воды. Том 5

Глава 14

Нам пришлось задержаться в Трехречье ещё на насколько дней.

Я ставил ловушку на мелкую добычу. На посланников Стаи, из которых можно будет вытянуть хотя бы какую-то информацию. А в неё вломился зверь, который едва не сломал капкан вместе с охотниками.

Но не сломал. Попался.

Михася взяли в наручники, пока он ещё стоял на коленях с моей водяной сферой на голове. Громила не сопротивлялся. Смотрел перед собой пустым взглядом, и только желваки на скулах ходили туда-сюда. То ли понял, что бесполезно дёргаться, то ли просто выдохся после боя.

Двое стражников подхватили его под руки и повели к бараку, ставшему временной тюрьмой.

Михась шёл, чуть пошатываясь, и со стороны выглядел как обычный дебошир, которого ведут в околоток. Трудно было поверить, что четверть часа назад этот человек швырял обученных стражников, как тряпичных кукол.

Кстати о стражниках.

Раненых оказалось много. Слишком много. Михась постарался на славу. Пострадали более двух десятков человек, в основном тяжело.

Многочисленные переломы, разрывы внутренних органов, сотрясения. Их спасло чудо.

Но у этого чуда было конкретное имя. Надежда Светлова.

Она работала почти без отдыха следующие сутки. Я видел, как с каждым часом бледнеет её лицо, как проступают тени под глазами, как начинают дрожать руки от усталости. Но она не останавливалась.

Переходила от одного пациента к другому, сшивала ткани, сращивала кости, вытягивала внутренние кровотечения, очищала начинающиеся заражения. Магия целителя требовала полной отдачи, и Надя отдавала всё, что у неё было.

Двое стражников балансировали на самой грани. У одного Михась проломил рёбра так, что осколки едва не задели сердце. Второго превратило буквально в котлету, и он истекал кровью, хотя снаружи почти не было заметно ран. Надя провела над ними несколько часов подряд, и когда наконец встала, её саму пришлось подхватывать под руки.

Но оба выжили. И остальные тоже.

Ни один человек не умер от ран после того нападения. Только благодаря ей.

На следующее утро их уже можно было отправить в Трехречье, без риска для жизни.

Как говорили медики, состояние тяжелое, но стабильное.

Им на смену прибыл еще один отряд, чтобы конвоировать пленников и перевезти арестованное имущество. С ним вернулись и мы.

Бурлаков, вставший на ноги одним из первых благодаря Надиному лечению и собственному магическому потенциалу, прошелся по Трехречью широким неводом.

Я ему помог. Добыча и безопасность доставки русалочьих камней входила в мои стратегические интересы. Город следовало вычистить от подельников Гриневского и Ерёмы. К тому же, для меня это дело стало личным, а я не привык оставлять врагов у себя за спиной.

Доказательств нашлось много. Столько, что Бурлаков только вскидывал от удивления кустистые брови, а городской прокурор, сухонький невысокий человек в предвкушении потирал ладони.

Мы с ними заключили негласную договоренность. Я сообщал, где тайники. Они не спрашивали, откуда я это знаю.

Разумеется, на самом деле, всю разыскную работу провела Капля. Но как настоящий герой, она осталась в тени.

Зато сама игра ей очень понравилась.

Тайник в доме Гриневского обнаружился за фальшивой стеной в винном погребе. Капля нашла его по запаху чернил и старой бумаги, который просачивался сквозь кладку.

Там лежали подробные записи, которые покойный член городского совета не доверял даже собственному сейфу.

Секретный ящик в конторе его помощника прятался под половицей. По глупости, тот вместе с документами положил там заначку в виде золотых монет.

Блестяшки Капля учуяла за квартал. Там нашлась переписка с портовыми чиновниками. Очень откровенная переписка.

Схрон на пристани, через который к пиратам попадали записки, знали только свои, но Капля не была своей, а потому её никто и не остановил. Она просочилась в щель между досками причала, обшарила всё, что там было, и притащила мне образцы.

Я указал Бурлакову, где искать, и его люди вскрыли тайник «по наводке осведомителя».

«Капля молодец!» — булькала она после каждой находки, — «Капля нашла! Капля помогла! Данила доволен?»

Данила был более чем доволен.

Записи Гриневского оказались настоящим кладом для следствия.

Не смотря на дворянское происхождение, у покойного была купеческая душа. Он документировал всё. Аккуратным почерком, с датами и суммами, с именами и адресами.

Взятки чиновникам порта за информацию о рейсах и грузе судов. Доля от купца Рудакова, который выкупал у разорившихся торговцев остатки и прогоревшие предприятия.

Расходы на содержание пиратской базы, с подробной разбивкой по статьям. Даже жалованье головорезам было записано, словно это были обычные приказчики в лавке.

Цепочка коррупции тянулась через весь город, опутывая его, как корни старого дерева опутывают фундамент. Некоторые имена в этих списках заставили Бурлакова побледнеть.

Город Трёхречье пребывал в состоянии шока.

Григорий Павлович Гриневский. Член городского совета. Благотворитель, жертвовавший на приюты и богадельни. Устроитель приёмов, куда считали за честь попасть лучшие семьи города. Человек, которому жали руку на улицах и кланялись в гостиных. Чьё слово значило больше, чем подпись иного чиновника.

Оказался главарём пиратской сети. Торговцем людьми. Убийцей, на чьей совести десятки жизней.

Доверие к городской власти рухнуло в одночасье. На рынках и в трактирах только об этом и говорили. На каждом углу шептались: а кто ещё? Кому теперь верить? Если Гриневский был таким, то что скрывают остальные члены совета?

По городу шли аресты. Те, кто оказался «не замазан» уликами, всячески открещивались от прежних знакомств и требовали суда по всей строгости закона.

Моя репутация, напротив, взлетела до небес. Город небольшой, и сарафанное радио разнесло новости куда скорее, чем газеты.

Герой, разоблачивший коррупцию. Человек, который не побоялся бросить вызов могущественному преступнику и победил. Люди кивали мне на улицах, торговцы предлагали скидки, хозяин «Серебряного якоря» прозрачно намекал, что счёт можно не торопиться оплачивать.

Девушки провожали взглядами, и я ловил обрывки восторженного шёпота за спиной.

Приятно, конечно. Чего уж там скрывать.

Но я слишком хорошо знал цену народной любви. Тысяча лет жизни научила меня, что толпа переменчива, как весенний ветер. Сегодня герой, завтра злодей. Всё зависит от того, кто рассказывает историю и кому эта история выгодна.

Пираты сидели в камерах городской тюрьмы, ожидая суда. Коррумпированных чиновников отстранили от должностей и взяли под стражу. Городской совет заседал почти каждый день, пытаясь справиться с последствиями скандала.

Всё шло своим чередом. Машина правосудия скрипела, но работала.

Надя в эти дни буквально переселилась в городской госпиталь. Только на обед я вытаскивал её в ближайшее кафе, а вечером почти принудительно забирал в гостиницу, иначе она бы оставалась ночевать.

Однажды застал спящей прямо в кресле.

«Тётя доктор устала», — сообщила мне Капля.

Целительская магия истощала её источник до предела, раны Михась нанёс скверные. Надя же, однажды вытащив стражников буквально с того света, лечила уже не по академическим практикам, экономно, выверенно.

Теперь она полагалась на интуицию, работая на пределе своих сил. И я этому только радовался, только так маг и способен совершенствоваться. Странно, что современные маги об этом забыли.

Спящая Надя выглядела очень трогательно и по-домашнему. Капля утащила где-то для неё одеяло, но так и не сумела укрыть своими крохотными лапками, поэтому позвала меня.

Вместо этого я поймал извозчика, на руках отнес Надю к экипажу и отвез в гостиницу. Отдыхать.

Волнов тоже не терял времени зря. Сдружившись с Воробьёвым и братьями Жилиными, он осваивал хитрости торговли русалочьими камнями, и, благодаря наблюдательности и хорошей памяти, разбирался теперь в их не хуже местных.

— Вот гляди, — похвастался он мне как-то сидя за завтраком. — Видишь, два камушка, с виду одинаковые.

— Одинаковые, — ответил я, скрывая улыбку.

В отличие от Волнова, я мог чувствовать внутреннюю структуру камня, и знал к чему он ведёт.

— А на деле тот что справа — дороже в два раза! — Волнов торжествующе вскинул палец вверх. — Всё потому, что ёмкость больше. По цвету можно отличить и по форме.

— Полезное умение, Иван Петрович, — одобрил я. — Теперь тебя на продаже сырья никто не проведёт.

Это и правда было ценным. Не могу же я постоянно выступать в качестве живого измерительного артефакта. Волнов, ухватившись двумя руками за роль коммерческого директора нашего общего предприятия раз за разом доказывал свою полезность.

Для меня же вся рутина, связанная с расследованием была окончена. Осталось одно.

Валентин Лазурин

Я знал это имя. Знал слишком хорошо.

Лазурины. Семья, которая присвоила себе наследство моего рода после «трагической гибели» всех Аквилонов.

Опекуны, которые должны были сохранить имущество для несуществующих наследников, а вместо этого растащили его по кускам через цепочки подставных лиц.

И теперь один из них решил убрать последнего выжившего. Чтобы никто не потребовал назад то, что принадлежит ему по праву.

Аристократ. Связи среди местной знати. Деньги. Влияние.

И моё слово против его. Вернее, слово наёмного убийцы, которое легко объявить оговором отчаявшегося преступника.

Но всё же, это была зацепка. Такое чувство, что я поймал на очень тонкую леску крупную рыбу, и теперь мне предстоит вывести её на берег.

Осторожно, чтобы не напугать и не дать сорваться. Не тянуть, не дёргать. Давать слабину и снова подтягивать.

Не упустить.

Номер 205 в «Серебряном якоре» стал мне почти домом за эти дни. Небольшая комната на втором этаже, с видом на канал. Кровать под белым покрывалом, платяной шкаф тёмного дерева, письменный стол, заваленный бумагами.

Я перечитывал стенограмму допроса Михася Костолома. Михась, отчаянно пыталсь купить себе смягчение приговора и теперь пел так, что у секретарей не хватало бумаги.

Его другие дела меня не интересовали, только то, что связано со мной. Но и этого было достаточно.

Про заказ, про поиски, даже про то, как они предъявили Лазурину мой камзол с гербом в качестве доказательства гибели.

Надо же, не думал, что этот элементарный трюк подействует.

На пальце уже привычно пульсировал перстень Аквилонов. С вечера дуэли я его не снимал. Живая капля воды внутри кристалла то сжималась в точку, то растекалась тонкой плёнкой, следуя ритму моего сердца.

Капля устроилась в канале, ей было скучно.

«Данила! Лодка! Большая лодка! С бочками!»

Я хмыкнул, не поднимая головы.

«А вон дядька смешной. Шляпа упала в воду. Дядька ругается!»

Шляпа действительно плюхнулась в канал. Я слышал через окно возмущённые крики и смех зевак.

«Капля достанет? Капля поможет дядьке?»

«Не надо, не показывайся на глаза».

«Ладно», — Капля обиженно булькнула.

Вежливый, но настойчивый стук в дверь прервал мои размышления.

Я отложил бумаги и встал. Пересёк комнату, открыл дверь.

На пороге стоял портье. Выражение лица было профессионально-любезным, но в глазах читалось лёгкое беспокойство.

— Доброе утро, господин Ключевский, — он слегка поклонился. — К вам посетитель.

— Кто?

— Старший инспектор Бурлаков.

Я удивился. Совсем скоро я сам собирался идти в речную Стражу, чтобы вернуть бумаги, которые, если следовать протоколу расследования, мне видеть не полагалось.

— Почему он не поднялся сам?

Портье чуть замялся.

— Я взял на себя смелость предложить ему подождать вас внизу. Для удобства наших гостей в гостинице имеются приватные переговорные комнаты. Господин Бурлаков ожидает вас в одной из них. Если угодно, я провожу.

— Хорошо. Сейчас спущусь.

Переговорная комната располагалась в конце коридора, рядом с гильдейским залом таверны. Портье указал на дверь и деликатно удалился, а я вошёл внутрь.

Небольшое помещение, шагов десять в длину и семь в ширину. Овальный дубовый стол в центре, шесть стульев с высокими спинками, обитых тёмно-зелёным бархатом.

Бархат на подлокотниках был слегка вытерт от множества рук, которые опирались на него за годы переговоров. На стенах висели неброские пейзажи в тяжёлых рамах. Речные виды, сосны, закаты над водой.

Окна были закрыты плотными шторами винного цвета. Приватность превыше всего. Никто с улицы не подсмотрит, о чём говорят внутри.

В комнате пахло деревом, табаком и старой кожей. Приглушённый свет падал из узких щелей между занавесями, и тишину нарушал только далёкий гул из таверны.

Бурлаков уже был здесь.

Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в щель между занавесями. Высокий, широкоплечий, в форменном сюртуке речной стражи. Пышные усы топорщились, как у рассерженного моржа. Это был плохой признак. Я уже научился читать настроение Бурлакова по его усам.

На столе лежала кожаная папка с документами. Казённая, с тиснёным гербом Трёхречья на обложке.

Бурлаков обернулся на звук открывающейся двери и кивнул коротко.

— Доброе утро, господин Ключевский. Прошу прощения за беспокойство, но дела неотложные.

— Доброе утро, Игнат Семёнович.

Выражение его лица было официальным, но я заметил в глазах что-то похожее на неловкость. Он пришёл сообщить что-то, что мне не понравится. И знал это.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Михась Костолом дал официальные показания. — начал он. — В качестве заказчика вашего убийства назван Валентин Лазурин.

Я кивнул удивлённо, потому что и так это знал. Копии всех этих показаний имелись у меня в номере, и передал их мне как раз Бурлаков.

— Завтра утром Михась будет отправлен под конвоем в Синеозёрск.

Я не шевельнулся, но моё удивление перешло в какую-то другую, куда менее приятную фазу. Новость была мягко говоря, неожиданной. И никак не укладывалась в мои планы.

— Лазурины старый род, связи на самом верху, земельные владения, — продолжал Бурлаков, — Это дело для столицы края. Там следствие, там и суд. Мы такое просто не потянем.

Он говорил уверенно, как о деле решённом. Замолчал и начал подниматься со стула.

— Подождите.

Бурлаков замер.

— У Лазуриных связи в столице, — сказал я ровным голосом, хотя внутри уже закипало. — Вы это понимаете?

— Закон есть закон, — Бурлаков нахмурился. — Лазурины не в нашей юрисдикции.

— Михась не доедет туда.

Бурлаков поджал губы и его усы дёрнулись.

— Его будет сопровождать надежный конвой. Мои люди. Проверенные.

Я встал медленно и скрестил руки на груди.

— Ваши люди, — повторил я. — Проверенные. А что насчёт людей в Синеозёрске? Тюремщиков? Судебных приставов? Михась не доживёт до суда.

Бурлаков молчал.

— Михась «сбежит» по дороге, — продолжал я. — Или «умрёт от болезни» в камере. Или просто откажется от показаний, когда ему объяснят, что к чему. Адвокаты Лазуриных съедят это дело на завтрак и не подавятся. Показания исчезнут. Свидетель замолчит. Дело закроют за недостаточностью улик.

Я сделал шаг к нему.

— И вы это знаете не хуже меня.

Бурлаков смотрел на меня исподлобья. Он не привык, чтобы ему указывали на очевидное. Особенно люди вполовину его моложе. Но он прекрасно знал, чем мне обязан. Без меня всё его дело против Гриневского развалилось бы как карточный домик.

Да что там говорить, он до сих пор ловил бы пиратов по протокам, а не любовался на них, сидящих на скамье подсудимых.

— Преступление совершено здесь, — я не давал ему вставить слово. — Нападение на меня и представителей власти здесь, в Трёхречье. Очередное покушение на убийство — здесь. Юрисдикция местная.

Я сделал паузу.

— Кто приказал передавать дело?

Бурлаков молчал. Потом усы его опустились, и он тяжело рухнул обратно на стул.

— Никто не приказывал, — сказал он наконец. — Это моя инициатива.

Я ждал.

— Решил, что так правильнее, — Бурлаков потёр переносицу. — Не потянем мы такой суд, наших юристов Лазурины с кашей съедят и не подавятся.

— И умыли руки.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на обиду.

— Я не умываю руки. Я делаю то, что положено по закону.

— По закону, — повторил я. — А по совести?

Бурлаков промолчал.

Я подошёл ближе и сел на край стола, глядя на него сверху вниз, и голос мой стал тише, но весомее.

— Игнат Семёнович. Я прошу вас подождать. Два дня. Всего два дня.

— Что изменится за два дня? Лазурин не станет менее влиятельным.

И я наконец понял. Бурлаков надеялся на захват лидеров преступной сети. На показательный суд. На славу по всему Речному Краю, может быть награды и солидную прибавку к будущей пенсии.

Этот Лазурин ему, как кость в горле. Он настолько опасается конфликта с местной знатью, что готов отказаться от выигрышного дела ради спокойствия.

Я выпрямился.

— А если я помогу вам? С юридической базой, с подготовкой к процессу? Если у вас будут такие доказательства, что никто не сможет выкрутиться?

Бурлаков смотрел на меня долго. Я видел, как он взвешивает мои слова. Как борются в нём осторожность и честолюбие.

Наконец он медленно кивнул.

— Два дня, — сказал он. — Но только два. И если за это время ничего не изменится, Михась едет в Синеозёрск. Под моим конвоем, как и планировалось.

— Договорились.

Он тоже встал, и мы скрепили соглашение крепким рукопожатием.

— И вот ещё что, — добавил он, уже направляясь к двери. — Одно светило адвокатуры уже почтило наш город своим присутствием. Приехал, чтобы защищать Бориса Златопольского. Красовский, слышали о таком?

Я покачал головой.

— Узнаете, — Бурлаков хмыкнул без улыбки. — Говорят, он ни одного дела не проиграл за последние десять лет. Будет шумно.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Я остался один в переговорной комнате. Тишина обступила меня со всех сторон, и далёкий гул таверны казался теперь совсем глухим, словно доносился из другого мира.

Мне показалось, что воображаемое удилище в моих руках дернулось, и леска едва не оборвалась. Удержал, но надолго ли. Больше полагаться на волю случая нельзя.

Пора заходить с козырей.

Я сунул руки в карманы и попытался разложить ситуацию по полочкам.

Итак, что у меня есть? Михась Костолом, наёмный убийца, на официальном допросе назвал имя заказчика. Валентин Лазурин. Показания запротоколированы, подписаны, заверены. Это прямое свидетельство, и его не так просто отмести.

Но свидетель не почтенный горожанин и не уважаемый купец. Свидетель — матёрый бандит, на совести которого десятки покалеченных и убитых.

Слово такого человека против слова аристократа? Защита разорвёт эти показания в клочья. Скажут, что Михась оговаривает невинного, чтобы выторговать себе снисхождение. Или что его заставили. Или что он просто лжёт из мести.

А Лазурин не просто аристократ. Тот фокус, который его семейство провернуло с моим наследством говорит весьма очевидные вещи. В Синеозёрске, столице края, у него наверняка есть покровители, нужные люди на нужных должностях.

Здесь, в Трёхречье, шансы лучше. Лазурины тут чужаки. Они не местные, у них нет корней в городе, нет связей среди здешних купцов и чиновников.

А я после истории с Гриневским — местный герой. Мне доверяют. Бурлаков на моей стороне, пусть и с оговорками. Городской совет заинтересован в том, чтобы показать: новая метла чисто метёт, коррупции в Трёхречье больше не будет.

Но этого недостаточно. Чтобы побеждать в зале суда, нужен человек, который знает законы так же хорошо, как я знаю магию воды.

К счастью, у меня такой человек есть.

Я откинул крышку чарофона и приложил палец к контактной пластине.

Линза в центре крышки мигнула и засветилась мягким голубоватым светом, соединение устанавливалось. Я ждал, глядя на канал за окном. Три гудка, четыре…

— Данила? — голос Громова звучал настороженно и деловито, как всегда. — Давно от вас не было вестей. Что-то случилось?

— Случилось, — подтвердил я. — Взяли наёмника, который организовал нападение на меня. Помните, я рассказывал вам, почему мне пришлось взять чужое имя?

— Помню, — адвокат отвечал коротко и емко.

— На допросе он назвал заказчика, это Валентин Лазурин.

В чарофоне повисла тишина. Несколько секунд не было ни звука, только лёгкое потрескивание магической связи. Я представил, как Громов сидит в своём кабинете в Синеозёрске, как меняется выражение его лица.

Имя Лазуриных для него было не пустым звуком. Это были люди, которые причастны к смерти его отца.

— Показания официальные? — голос Громова стал глуше и жёстче.

— Абсолютно. Но есть проблема. Местный инспектор хотел передать дело в Синеозёрск. Мне удалось выбить два дня отсрочки, но не больше.

— Два дня, — повторил Громов. Это был не вопрос, а констатация.

— Показания наёмника — это хорошо, но недостаточно, — я перешёл к сути вопроса. — Нужно выстроить дело так, чтобы его невозможно было развалить. Местные могут не справиться.

— Выезжаю завтра утром, — ответ пришёл без колебаний. — Первым водоходом. Буду у вас к вечеру. Возьму документы по наследству, они могут пригодиться.

— Детали при встрече, — сказал я. — Не по чарофону.

— Разумеется.

Связь оборвалась с тихим щелчком, и линза погасла.

Я закрыл крышку чарофона и убрал его в карман.

Теперь оставалось ждать.

Суд над бандой Ерёмы и подельниками Гриневского состоялся на следующее утро. Зал суда Трёхречья был полон под завязку. Горожане хотели своими глазами увидеть, как вершится правосудие над теми, кто так долго терроризировал торговые пути.

Это был основательный почти квадратный зал обшитый темными дубовыми панелями. Паркет ёлочкой скрипел под ногами приставов. Над судейским местом красовался герб Трёхречья — три серебряные реки на синем поле.

Я выступал как свидетель и рассказывал о захвате базы. Показания давали стражники, пострадавшие купцы, сами пираты, пытавшиеся переложить вину друг на друга.

Исход не стал неожиданностью ни для кого.

Главарей, включая Ерёму, приговорили к смертной казни через повешение. Маг металла выслушал приговор спокойно, даже с каким-то мрачным удовлетворением.

Чего-то другого он и не ждал, и когда его уводили из зала в адамантиевых наручниках, блокирующих магию, он даже не обернулся.

Рядовых пиратов отправили на каторгу. От пяти до пятнадцати лет в зависимости от тяжести преступлений. Некоторые из них плакали, другие проклинали судью и стражников, третьи просто молчали с пустыми глазами людей, которые уже смирились со своей судьбой.

Но больше всего мне запомнилась семья Гриневских.

Вдова Елизавета Андреевна и дочь Марина сидели на балконе для публики, в самом тёмном углу, словно надеялись, что их не заметят. Обе были одеты в глухое чёрное, лица скрывали вуали. Официально, они были в трауре.

Когда судья спросил, не желает ли семья покойного сделать заявление, вдова поднялась и дрожащим голосом отреклась от мужа. Она проклинала его имя и твердила, что ничего не знала о его делах.

Доказательств их причастности к преступлениям главы семейства действительно не нашлось.

Их репутация была уничтожена, и двери приличных домов закрылись перед ними навсегда, но они остались на свободе.

Марина сидела неподвижно всё заседание, бледная и напряжённая. Когда я случайно встретился с ней взглядом, в её глазах полыхнула ненависть. Чистая, концентрированная, без примеси страха или стыда.

Суд над Борисом Златопольским проходил отдельно на следующее утро.

Столичный адвокат уже был в городе. Я видел его в вестибюле гостиницы. Крупный, представительный мужчина с румяным лицом и пышными бакенбардами, в ярком жилете с узором и с массивным перстнем на мизинце. Он держался уверенно, даже самодовольно, и разговаривал с портье тоном человека, привыкшего, что его слушают.

Красовский, тот самый, который не проиграл ни одного дела за последние десять лет.

Зал снова был полон, но атмосфера была совсем другой. Вчера публика пришла посмотреть на возмездие, а сегодня ожидала драму.

И публика явно предвкушала зрелище.

Балкон над входом был забит купеческой знатью и представителями гильдий. Дамы в нарядных платьях перешёптывались, прячась за веерами. Мужчины в дорогих сюртуках обменивались многозначительными взглядами.

Четыре ряда скамей для простой публики были заполнены до отказа. Горожане пришли посмотреть, как будут судить столичного аристократа.

Часы над входом показывали без пяти десять.

Я сидел в первом ряду для публики, у прохода. Надя устроилась рядом, в строгом платье тёмно-синего цвета с высоким воротником. Волосы собраны в простую причёску, никаких украшений, кроме небольшой серебряной броши.

Она держалась спокойно, но я не столько видел, сколько чувствовал её напряжение. Найдя, чуть пожал её руку, и она кивнула мне с благодарностью.

Через несколько мест от нас сидела Марина Гриневская. На ней было чёрное траурное платье, глухой воротник до подбородка, тёмная вуаль откинута на шляпку.

Лицо бледное, неподвижное, словно восковая маска. Она смотрела прямо перед собой и ни разу не повернула головы в нашу сторону.

Я поймал себя на мысли, что ищу в её лице хоть какие-то следы той Марины, которую я видел на приёме у Гриневских, болтливой, шумной, размахивающей руками при каждом слове. Той Марины больше не было. Горе и позор выжгли её дотла.

Бурлаков стоял у стены в форме речной стражи, заложив руки за спину. Усы его были аккуратно расчёсаны, лицо непроницаемое. Он присутствовал здесь как представитель власти и как свидетель, на случай, если понадобятся его показания.

За судейским столом на возвышении между колоннами сидел судья Прохор Кузьмич Рыбин.

Коренастый мужчина лет пятидесяти пяти, из тех, кого называют «себе на уме». Широкое простое лицо с хитрым прищуром карих глаз, окладистая борода с заметной рыжиной, аккуратно подстриженная.

Внешность соответствовала действительности. Бурлаков рассказал, что Рыбин начинал в суде чуть ли не мальчишкой-курьером по малолетству, и дослужился до судейской должности своим умом и усердием.

На скамье подсудимых за невысоким деревянным барьером сидел Борис Златопольский.

Он изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Несколько дней в заключении оставили свой след. Но он всё ещё пытался держаться прямо, сохранять остатки достоинства. Тёмный костюм был помятым, но приличным. Видимо, родственники позаботились о том, чтобы он выглядел презентабельно на суде.

Глаза с характерными золотыми искрами, которые были признаком сильного мага земли, смотрели в зал с вызовом. Или с тем, что должно было казаться вызовом. Я видел достаточно сломленных людей, чтобы различить настоящую уверенность и её имитацию. Борис играл роль, и играл неплохо, но под маской надменности прятался страх.

Суд был его последней надеждой выкрутиться с помощью денег семьи и дорогого адвоката.

И адвокат не подкачал.

Рядом со скамьёй подсудимых, за столом защиты, сидел Платон Андреевич Красовский. Тот самый, который не проигрывал дел последние десять лет.

Теперь я мог рассмотреть его вблизи. Крупный, представительный мужчина лет пятидесяти, с намечающимся брюшком, которое он умело скрывал дорогим сюртуком старомодного покроя.

Круглое румяное лицо украшали пышные бакенбарды, придававшие ему сходство с породистым котом. Глаза карие, живые, подвижные. В них постоянно вспыхивали отблески самых разных эмоций, словно адвокат даже в покое репетировал будущие выступления.

Яркий жилет с узором из павлиньих перьев, не вульгарный, но заметный, виднелся под расстёгнутым сюртуком.

На мизинце поблёскивал массивный перстень с крупным камнем. Из нагрудного кармана небрежно торчал шелковый платок.

Время от времени адвокат бросал оценивающие взгляды на публику. Когда наши глаза встретились, он едва заметно улыбнулся улыбкой игрока, который уверен в своих картах.

С противоположной стороны за столом обвинения сидел представитель городской прокуратуры, чиновник средних лет, невзрачный, с залысинами и усталыми глазами. Перед ним лежала папка с материалами дела. Он производил впечатление добросовестного, но не блестящего работника, из тех, кто делает своё дело честно, но без огонька.

Рядом с Красовским он выглядел как воробей рядом с павлином. Впрочем, доказательства были неопровержимыми, и я ждал процесса скорее с любопытством. Интересно, что в такой ситуации предпримет столичное светило.

Часы над входом пробили десять.

Судья Рыбин откашлялся и стукнул молотком по столу. Гул голосов стих.

— Слушается дело о похищении девицы благородного происхождения Надежды Светловой, — объявил он густым басом. — Обвинитель: прокурор Ершов. Подсудимый: Борис Златопольский. Защитник: господин Красовский.

Красовский поднялся. Движение было плавным, отрепетированным, и он вставал так, чтобы все взгляды обратились к нему.

— Ваша честь, — голос его был густым баритоном, который легко заполнил зал до самых углов, — защита просит слова для вступительной речи.

Рыбин кивнул, и я заметил, как он чуть подался назад в непроизвольном движении человека, который уже чувствует давление.

Красовский вышел из-за стола и сделал несколько шагов к центру зала. Остановился так, чтобы его было видно и судье, и публике на балконе. Широкий жест рукой, словно он обнимал всё пространство.

— Господа!

Пауза. Он обвёл зал взглядом, давая каждому почувствовать, что обращается лично к нему.

— Перед вами трагедия юности!

Голос загремел, отражаясь от стен. Несколько дам на балконе вздрогнули.

Красовский понизил тон до проникновенного полушёпота, который, тем не менее, был слышен в каждом углу зала.

— Молодой человек из славного рода. Наследник древней фамилии. Он полюбил искренне, страстно, как умеют любить только молодые. И что же?

Драматическая пауза. Рука адвоката прижата к сердцу.

— Его любовь растоптана! Его имя смешано с грязью! Его, наследника Златопольских, чей род служил Империи пять столетий, бросили в темницу, как последнего вора!

Он повернулся к скамье подсудимых, указывая на Бориса.

— Посмотрите на него, господа. Посмотрите внимательно. Видите ли вы злодея? Видите ли вы похитителя? Нет!

Красовский покачал головой с глубокой скорбью.

— Вы видите жертву. Жертву обстоятельств. Жертву интриг. Жертву…

Ещё одна пауза.

— … ревности соперника.

Я наблюдал за реакцией зала. Публика слушала, затаив дыхание. Красовский был хорош и знал, как держать внимание, как играть на эмоциях. Некоторые дамы на балконе уже сочувственно кивали, глядя на «бедного юношу».

— Что же произошло на самом деле? — Красовский развёл руками, словно приглашая всех к размышлению. — Романтический побег! Да, господа, именно так. Двое молодых людей, которые хотели быть вместе.

Он прошёлся вдоль барьера, отделявшего зал от судейского места.

— И что же случилось? Их захватили бандиты! Те самые пираты, которых вы судили вчера в этом зале. Оба, и он, и она, стали жертвами! Борис Златопольский…

Красовский повернулся к подсудимому и склонил голову в уважительном поклоне.

— … Борис Златопольский героически бежал, чтобы позвать на помощь. Рискуя жизнью. Преодолевая невероятные опасности. И что же он получил в благодарность?

Голос взлетел до гневного крещендо.

— Обвинение в похищении!

Красовский резко повернулся в мою сторону. Его палец указал на меня театральным жестом, от которого половина зала обернулась.

— А кто обвиняет его? Господин Ключевский. Соперник. Человек, который сам претендует на внимание госпожи Светловой.

Он понизил голос до змеиного шипения.

— Ревность, господа. Оскорблённое самолюбие. Он выдумал историю о похищении, чтобы устранить соперника и занять его место. Что может быть проще? Что может быть… низменнее?

По залу прошёл шёпот. Я видел, как некоторые зрители кивают, как переглядываются дамы на балконе. Версия звучала нелепо но… убедительно, гораздо убедительнее, чем я ожидал.

Рыбин хмурился, но не перебивал. Он теребил край мантии жестом человека, который не знает, как реагировать. Красовский был слишком уверен, слишком красноречив. Столичный лоск явно производил на провинциального судью впечатление.

«Плохой дядька много говорит», — заметила Капля. — «Капле не нравится. Врёт. Капля чувствует, что врёт.»

Я тоже это чувствовал, для этого не надо быть водным духом. Но чувства к делу не пришьёшь.

Прокурор вызвал меня первым.

Я поднялся и прошёл к кафедре перед судейским столом. Положил руку на Кодекс, тяжёлый том в кожаном переплёте, лежавший на специальной подставке.

— Клянусь говорить правду и только правду, — произнёс я формулу присяги.

— Господин Ключевский, — прокурор откашлялся, заглядывая в свои записи, — расскажите суду, что произошло.

Я говорил чётко и спокойно, излагая факты без лишних эмоций. Рассказал, как Надежда Светлова была похищена с помощью обмана. Как похитители передали ультиматум через Бориса Златопольского. Как это произошло в доме Гриневских, в присутствии Марины.

— Подсудимый прямо заявил, что знает, где держат госпожу Светлову, — закончил я. — И назвал условия её освобождения. Это было сказано открыто, при свидетелях.

Зал слушал внимательно. Я был героем города, человеком, который разоблачил Гриневского и разгромил пиратскую сеть. Моё слово весило немало, и Красовский это понимал.

— Уточните дату и место, — попросил прокурор.

Я назвал дату и подтвердил, что разговор происходил в гостиной дома Гриневских, в присутствии Марины.

Прокурор кивнул и повернулся к столу защиты.

— Ваш свидетель.

Красовский поднялся, но не подошёл к кафедре. Остался за столом, опираясь на него кончиками пальцев. Посмотрел на меня с ленивой, почти скучающей усмешкой.

— У защиты пока нет вопросов к свидетелю, — произнёс он. — Возможно, позже.

Я заметил эту усмешку. Он не стал меня допрашивать, не стал пытаться поймать на противоречиях. Почему? Потому что был уверен в чём-то другом. У него был козырь в рукаве.

Я вернулся на своё место и сел рядом с Надей. Она коснулась моей руки быстро, почти незаметно.

— Что он задумал? — прошептала она.

— Скоро узнаем.

— Защита просит вызвать свидетельницу, госпожу Светлову, — объявил Красовский.

Надя встала. Я видел, как она на мгновение замерла, собираясь с духом, а потом пошла к кафедре. Спина прямая, подбородок поднят. Шаги уверенные, размеренные. Едва ли этот суд был страшнее того, что ей пришлось недавно пережить.

Она положила руку на Кодекс и произнесла присягу ровным голосом.

Красовский поднялся и подошёл к ней. Лицо его было мягким, полным сочувствия.

— Госпожа Светлова, — голос его стал бархатным, проникновенным, — я понимаю, как тяжело вам вспоминать эти события. Прошу вас, не волнуйтесь. Суд здесь для того, чтобы установить истину.

Надя молча смотрела на него.

— Расскажите нам, что произошло в тот вечер, — попросил Красовский. — Своими словами. Не торопитесь.

Надя рассказала. Как её обманом выманили из дома, где она была в гостях. Как привезли в место, где держали. Как Борис был там и что он сам рассказал ей о похищении.

Красовский слушал, кивая с грустью и сочувствием. Когда она закончила, он покачал головой.

— Какая ужасная история, — произнёс он. — Какое потрясение для молодой женщины.

Адвокат сделал драматическую паузу.

— Госпожа Светлова…

Голос его стал чуть мягче, вкрадчивее.

— … а не было ли так, что вы сами согласились бежать? Романтический порыв… Молодость, горячая кровь… А потом, когда что-то пошло не так, проще оказалось обвинить кавалера?

Надя вспыхнула. Я видел, как краска залила её щёки, не от смущения, а от гнева.

— Это ложь, — голос её был твёрдым, хотя я слышал в нём с трудом сдерживаемую ярость. — Меня похитили против моей воли. Я никуда не соглашалась бежать.

Красовский поднял руки в примирительном жесте, словно защищаясь от несправедливого обвинения.

— Конечно, конечно. Простите старика за нескромный вопрос. Женское сердце переменчиво, женская память избирательна…

Он повернулся к публике, разводя руками.

— Не будем настаивать.

Унизительный намёк повис в воздухе. По залу прошёл шёпот, кто-то хихикнул, кто-то зашептался. Я видел, как несколько дам на балконе обменялись многозначительными взглядами.

Красовский вернулся за свой стол, и на его лице играла едва заметная довольная улыбка. Он сделал своё дело и посеял сомнение. Даже если Надя говорила чистую правду, теперь часть публики будет думать: а вдруг она и правда сама сбежала?

Я чувствовал, как внутри закипает злость. Но держался, потому что сейчас было не время для вспышек. Красовский только этого и ждал.

Надя вернулась на место и села рядом со мной. Руки её чуть дрожали.

— Мерзавец, — прошептала она.

Я молча сжал её руку.

— Защита просит вызвать следующего свидетеля, — Красовский снова поднялся, и в голосе его зазвучало что-то похожее на предвкушение. — Госпожу Марину Григорьевну Гриневскую. Она присутствовала при разговоре, на который ссылается обвинение.

Марина встала.

Она шла к кафедре медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Чёрное траурное платье шуршало по паркету.

Красовский подошёл к ней с почтительным полупоклоном.

— Госпожа Гриневская, — голос его был полон сочувствия, — примите мои глубочайшие соболезнования в связи с недавней утратой. Я понимаю, как тяжело вам давать показания в такое время.

Марина не ответила, только едва заметно кивнула.

— Вы присутствовали при разговоре между господином Ключевским и подсудимым, который упоминался в показаниях, — продолжал Красовский. — Скажите суду: что вы слышали? Признавался ли подсудимый в похищении?

Марина стояла неподвижно, глядя прямо перед собой. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня.

— Похищения не было, — произнесла она ровным голосом.

По залу прошёл шум. Рыбин подался вперёд, хмурясь.

— Я была рядом, — продолжала Марина, — и не слышала никакого признания. Господин Ключевский…

Она снова посмотрела на меня.

— … всё выдумал. Он уничтожил мою семью клеветой. Опорочил имя моего отца. А теперь хочет уничтожить ещё одного невинного человека.

Голос её оставался ровным, почти монотонным, но в нём звучала несокрушимая убеждённость.

— Мой отец не был преступником. Господин Ключевский лжец. И всё, что он говорит, ложь. А Борис сообщил нам тогда о пиратах, но ни слова о том, что он участвовал в организации самого похищения.

Шум в зале усилился. Рыбин застучал молотком, призывая к порядку.

Красовский улыбался сдержанно, но торжествующе. Он повернулся к публике, разведя руками в жесте, который говорил: «Вот видите? Я же говорил!»

— Благодарю свидетельницу за мужество, — произнёс он. — Говорить правду, когда это непопулярно, редкое и достойное качество.

Марина вернулась на своё место, не глядя ни на кого. Села, сложила руки на коленях, уставилась в пустоту.

Дело разваливалось на глазах.

Показания Нади превратились в слово против слова. Показания Марины оказались в пользу защиты. Красовский контролировал зал, играя на эмоциях публики, как дирижер перед оркестром.

Судья Рыбин выглядел растерянным. Он перебирал бумаги, хмурился. Столичный адвокат говорил красиво, по-учёному, и провинциальный судья явно не знал, как ему противостоять.

Прокурор тоже выглядел потерянным. Он перелистывал материалы дела, словно надеялся найти там что-то, что упустил.

«Плохо», — прошептала Капля. — «Всё плохо. Данила, что делать?»

Я молчал, наблюдая за Мариной. Она лгала, и я понимал почему. Не ради спасения Бориса, которого едва знала. Ради мести. Ради того, чтобы навредить мне, человеку, который, по её убеждению, уничтожил её семью клеветой.

Она искренне верила, что её отец был невиновен. Что любящий папенька, который баловал её и дарил подарки, не мог быть главарём пиратов, убийцей. Это была не злоба, это было отрицание. Защитный механизм разума, который отказывался принять невыносимую правду.

Словами её не переубедить. Она не верила ничему, что исходило от меня или от тех, кто был на моей стороне.

Нужен был другой подход.

Наконец прокурор поднялся.

— Ваша честь, — голос его звучал неуверенно, — обвинение просит суд объявить перерыв. Для… для подготовки дополнительных материалов.

Рыбин ухватился за эту возможность с видимым облегчением.

— Объявляется перерыв, — он стукнул молотком. — Один час.