Аквилон. Маг воды. Том 5

Глава 18

Я переступил порог особняка и вошел внутрь.

Двадцать лет этот дом ждал настоящего хозяина. Всё жто время чужие люди топтали его полы, вешали свои портреты на стены, меняли обстановку под свой вкус. Теперь я вернулся в то место, которое не помнил, но удивительным образом чувствовал всем телом.

Потолок в холле был высоким, сразу на два этажа.

Лепнина наверху складывалась в геометрический узор, напоминающий рябь на воде. Работа старых мастеров, которые знали толк в своём деле.

Широкая мраморная лестница вела на второй этаж. Белый мрамор с серыми прожилками, тот же самый, что и на крыльце снаружи. А вот перила кто-то испортил позолотой. Она была яркой и кричащей, чужеродной словно дешёвая бижутерия.

Арочные дверные проёмы обрамляла тонкая резьба по камню. Мастер вырезал мотив волн и капель, и линии струились так плавно, словно вода застыла в камне. Паркет лежал «ёлочкой», морёный дуб над которым не властно время.

А вот дальше начинались новшества, в которых читался характер Лазуриных. Хрустальная люстра висела в центре холла, слишком большая для этого помещения. Она нависала, как корона на голове самозванца.

По стенам тянулись тяжёлые бархатные портьеры тёмно-бордового цвета с золотыми кистями. Они закрывали большие окна и не пускали свет внутрь.

На стенах виднелись светлые прямоугольники, следы от снятых портретов. Лазурины забрали свои изображения с собой. Хоть на это у них хватило ума.

Надя вошла следом за мной. Она остановилась посреди холла и медленно огляделась.

— Удивительная работа, — сказала она негромко. — Я бывала во многих особняках, но редко видела подобное мастерство.

Она подошла к одной из арок и провела пальцем по каменным волнам.

— Посмотри, как мастер вывел этот завиток, это старая школа, сейчас так уже не делают.

Я подошёл к окну закрытому тяжелой портьерой, взялся за край и дёрнул. Ткань сорвалась с карниза и упала на пол тяжёлой грудой бархата. Медные кольца звякнули о паркет.

Свет хлынул в холл. Солнечные лучи прорезали воздух, и заиграли на камне бликами, словно на воде.

— Так лучше, — сказал я.

Волнов вошёл следом, громко топая сапогами. Он оглядел холл, и его седые усы одобрительно шевельнулись.

— О! Сразу светлее стало! — он хмыкнул, глядя на портьеру у моих ног. — Если не возражаешь, я пойду присмотрю за грузчиками. Надо расставить всё по местам. А то эти олухи свалят всё в одну кучу.

Я кивнул, и Волнов ушёл вглубь дома. Через несколько секунд оттуда донёсся его зычный голос, раздающий указания. Кто-то что-то уронил, и лодочник разразился такой тирадой, что я невольно усмехнулся. Старый боцман знал толк в командовании.

Громов вошёл последним. Он снял очки, щурясь на яркий свет из окна.

— Дом в хорошем состоянии, — заметил он, оглядывая холл. — Видимо, Лазурины не собирались отсюда съезжать, и банковский залог это очередная фикция..

— Василий Петрович, — я повернулся к нему. — У меня к вам поручение.

Он надел очки и посмотрел на меня внимательно. Вряд ли кто-то из его клиентов делал такую головокружительную карьеру в столь сжатые сроки. Из ныряльщика без гроша до владельца собственного особняка.

— Слушаю вас внимательно, Данила.

— Узнайте всё про залог. Я знаю, что у вас есть копия закладной, но важно не только это. Нужно понимать, на какой срок взят займ, кто по нему принимает решение. Все детали.

Громов кивнул.

— Займусь этим сегодня же, — ответил он, — В таком случае, мне лучше отправиться сейчас. Капитан Ильинская пообещала отвезти меня до Синеозерска.

— В таком случае, до встречи Василий Петрович.

Мы обменялись рукопожатиями, и юрист отправился к причалу.

А я стал изучать своё новое место жительства. Ведь глупо снимать комнату, если есть целый особняк.

Надя шла рядом со мной, с любопытством заглядывая в комнаты через арочные проёмы. Общие помещения пострадали от художественных вкусов Лазуриных меньше всего. Холл, столовая, гостиная на первом этаже. Основа Аквилонов проступала сквозь наслоения новых владельцев, как старая фреска под слоем побелки. Позолоту можно снять, портьеры заменить, эту нелепую люстру убрать.

А вот личные комнаты выглядели хуже. Украшенные приторно-новомодной росписью и позолоченной лепниной. Чужой вкус, чужая жизнь. Здесь работы будет больше.

— Ты уже думал, как здесь разместишься? — с любопытством спросила Надя.

У меня этот вопрос не вызвал никаких затруднений. Подлинное предназначение дома просматривалось через мишуру поздних наслоений.

Я остановился посреди холла и указал рукой на дверь слева от лестницы.

— Здесь будет лаборатория, — показал я. — Комната с окнами на север, свет ровный, без прямых лучей. То, что нужно для работы с артефактами.

Надя проследила за моим жестом и кивнула, соглашаясь.

— Там, — я указал на другую дверь, массивную, с тяжёлым засовом, — сокровищница. Стены толстые, вход один. Для ценных материалов и готовых изделий.

— Ты уже рассчитываешь на сокровища? — Надя посмотрела на меня с улыбкой.

— Что за усадьба без сокровищ, — я пожал плечами. — Было бы где хранить, а сокровища найдутся.

В моём сознании вдруг зажурчал знакомый голос.

«Данила! Данила! Тут хорошая вода! Большая-большая вода рядом! Капля чувствует! Капля хочет плавать!»

Я мысленно улыбнулся.

«Да, малышка. Хорошая вода. Тебе здесь понравится».

«Капля будет плавать! Много-много плавать! И блестяшки искать! Тут есть блестяшки?»

«Обязательно есть. Потом проверим».

Я подошёл к окну и отодвинул ещё одну портьеру в сторону и выглянул наружу.

Поместье стояло на мысу, который вдавался в озеро. С трёх сторон его окружала вода, с третей лес, через который тянулась дорога. До Синеозёрска отсюда было сорок минут по суше, если ехать в экипаже. На быстром катере можно было добраться за пятнадцать-двадцать.

Надя встала рядом со мной у окна. Некоторое время мы молча смотрели на воду.

— Красиво, — сказала она наконец. — Я понимаю, почему твои родители выбрали это место. Вода со всех сторон, свой причал, и при этом до города рукой подать.

Я не ответил. Я смотрел на озеро и думал о людях, которые построили этот дом. О родителях, которых я никогда не знал. О жизни, которая могла бы быть моей, если бы всё сложилось иначе.

Из глубины дома донёсся голос Волнова. Он звал меня, и в его голосе слышалось возбуждение человека, который нашёл что-то интересное.

— Эй! Данила! Иди сюда! Тут кое-что есть!

Я нашёл Волнова в конце коридора на первом этаже. Он стоял у открытой двери и заглядывал внутрь, держа в руке светильник.

— Вот, полюбуйся, — сказал он, когда я подошёл. — Целый склад.

Это был чулан. Небольшая комната без окон, с низким потолком и пыльным воздухом. Вдоль стен стояли картины, составленные одна к другой. Все они были накрыты серой тканью, потемневшей от пыли и времени.

Волнов посторонился, пропуская меня внутрь. Я взял лампу из его рук и поднял её повыше. Свет заскользил по стенам, и я увидел, что рамы были разными. Тяжёлые и золочёные соседствовали с простыми деревянными рейками, виднелась тонкая резная работа, потемневшая от старости.

Надя появилась в дверях. Она заглянула в чулан через моё плечо, и я услышал, как она удивлённо воскликнула

— Ничего себе. И это всё было спрятано здесь?

— Похоже на то, — ответил Волнов. — Дверь была заперта, ключей ни у кого не нашлось. Пришлось замок сбивать.

Я подошёл к ближайшей стопке картин и откинул ткань. На полотнах незнакомые мне люди в старинных платьях и камзолах катались на лодках, играли с собаками, устраивали пикники. Аквилоны, предки какой-то части меня.

— Почему они не продали всё это? — спросила Надя. Она протиснулась мимо меня и теперь разглядывала полотна. — Просто спрятали, это странно.

— Картины продать сложнее, чем драгоценности или мебель, — предположил я. — Особенно легально, на аукционе или через галереи. Видимо, ждали официального подтверждения моей смерти, чтобы самим стать официальными наследниками. Это развязало бы им руки.

А потом я нашёл его.

Портрет стоял в дальнем углу чулана. Рама была большой, почти в человеческий рост. Я потянул за край ткани, и она соскользнула на пол, подняв облако пыли.

На меня смотрели двое.

Мужчина и женщина, молодые, лет двадцати с небольшим. Они стояли рядом, и поза их была одновременно официальной и тёплой. Его рука лежала на её талии, а она чуть склонила голову к его плечу.

Мужчина был одет в тёмно-синий сюртук строгого покроя. Тёмные волосы были аккуратно уложены, а глаза смотрели прямо. Ярко-голубые глаза, почти синие. Родовой признак всех Аквилонов. На безымянном пальце его правой руки поблёскивал перстень, тот самый перстень, который сейчас был на моей руке.

Как этот перстень оказался у меня, если родители утонули? Это для меня до сих пор осталось загадкой.

Я смотрел на его лицо и видел своё отражение. Те же черты, тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Он был старше меня на несколько лет, но сходство было поразительным, словно кто-то написал мой портрет и состарил его немного.

Женщина рядом с ним была красива той холодноватой, сдержанной красотой, которая не бросается в глаза с первого взгляда, но запоминается надолго. Светлые волосы были уложены в строгую причёску, открывая высокий лоб и тонкую шею. Серые глаза смотрели спокойно и внимательно.

Она была одета в старомодное пышное платье. На шее я сразу заметил ожерелье. Серебряную цепочку с сапфиром. То самое ожерелье, которое Капля достала из сейфа на катере Лазуриных.

Я замер перед этим портретом. Часть моей души, та часть, которая осталась от Лазаря, от того мальчика, который рос сиротой и никогда не видел лиц своих родителей, откликнулась на это. Что-то сжалось в груди, и горло перехватило.

Архимаг внутри меня молчал. Он прожил века и видел, как рождаются и умирают империи. Но сейчас это был не его момент, и он словно немного отступил, давая мне пережить всё.

За моей спиной было тихо. Волнов и Надя молчали, понимая, что сейчас не время для слов.

Потом Волнов негромко откашлялся.

— Это надо повесить на место, — сказал он, и голос его был непривычно мягким. — В холле над камином. Там сейчас пусто, Лазурины свой портрет забрали. Пусть теперь там висят настоящие хозяева.

Я кивнул, не отрывая взгляда от портрета.

Волнов вышел из чулана и крикнул грузчиков. Через минуту в дверях появились двое крепких мужиков в рабочих рубахах. Они осторожно подняли тяжёлую раму и понесли её по коридору к холлу. Я шёл за ними, и Надя шла рядом со мной.

В холле грузчики приставили лестницу к стене над камином. Один из них забрался наверх, а второй подавал ему портрет снизу. Они работали молча и сосредоточенно, словно понимали важность того, что делают.

Когда портрет занял своё место на стене, я отступил на несколько шагов и посмотрел на него снизу. Отец и мать смотрели на меня из своего далёкого прошлого, молодые и счастливые, не знающие о том, что их ждёт.

— Удивительно, — сказала она негромко. — Зачем кому-то нужна экспертиза? Просто надо было принести в суд этот портрет. Вы с отцом на одно лицо.

Я молча кивнул.

«Данила?» — раздался в моей голове голос Капли. Она была где-то рядом, невидимая, и я чувствовал её беспокойство. — «Данила грустный? Почему Данила грустный?»

«Всё хорошо, малышка», — ответил я мысленно. — «Я впервые увидел своих родителей, свою семью».

«Родители?» — Капля явно не понимала. — «Это что?»

«Те, кто дал мне жизнь. Они умерли давно, когда я был совсем маленьким».

Капля помолчала, переваривая информацию.

«Капля понимает», — сказала она наконец. — «Капля тоже была маленькая. Капля не помнит, откуда Капля. Но Капля нашла Данилу, и теперь Данила — семья Капли».

Я почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

«Да, малышка. Мы семья».

За моей спиной раздался звук шагов.

Я обернулся. В дверях стоял стоял человек в ливрее. Невысокий, худощавый, с гладко зачёсанными назад волосами и бесстрастным лицом. Я видел его перед домом вместе с остальными слугами, а после даже не сообразил, куда они все пропали.

— Прошу прощения, что отвлекаю, — сказал он, и в голосе его не прозвучало ни капли сожаления. — Могу ли я просить вас уделить несколько минут? Прислуга хотела бы поговорить с новым хозяином.

Я кивнул Наде, давая понять, что скоро вернусь, и пошёл за дворецким.

Он вёл меня через холл к парадной лестнице, и я смотрел на его прямую спину, на безупречно отглаженную ливрею, на аккуратно подстриженный затылок. Каждое его движение было выверенным и точным, как у человека, который всю жизнь провёл в услужении и довёл это искусство до совершенства.

У подножия лестницы стояли ещё трое.

Они выстроились полукругом, и в их позах читалось напряжение. Не страх, нет, скорее ожидание. Они явно готовились к этому разговору и заранее решили, что будут говорить.

По внешнему виду и одежде было нетрудно догадаться, кто есть кто.

Кухарка стояла справа от места, которое занял дворецкий. Это была худая женщина средних лет, из тех, что с возрастом не полнеют, а только высыхают. Тонкие губы были поджаты в вечном неодобрении, словно весь мир вокруг не соответствовал её высоким стандартам. Руки она сложила на груди, и взгляд её скользнул по мне с плохо скрытым презрением.

Рядом с ней стояла горничная. Совсем молодая, почти девочка, лет восемнадцати. Она была одета в простое тёмное платье с белым передником. Щёки её пылали красным.

Последним был дворник, или как ещё назвать человека, который явно выполняет всю тяжелую работу. Крупный, косматый мужчина с большими ладонями и широкими плечами. Он стоял чуть в стороне от остальных, словно не до конца принадлежал к их компании. Его взгляд упирался в пол где-то у моих ног.

Дворецкий занял своё место впереди группы и выпрямился ещё больше, хотя казалось, что это невозможно. Он сложил руки за спиной и поднял подбородок. Лицо его было маской холодной вежливости.

— Благодарю, что уделили нам время, — начал он, и голос его звучал ровно и официально, как зачитываемый документ. — От лица всей прислуги я хотел бы сообщить вам о нашем решении.

Он сделал паузу, словно ожидая моей реакции. Я молчал и смотрел на него, давая ему возможность продолжить.

— С сегодняшнего дня мы оставляем службу в этом доме.

Тишина повисла в холле. Я слышал, как где-то в глубине дома грузчики двигают мебель и переговариваются приглушёнными голосами.

— В чём причина? — спросил я спокойно.

Дворецкий позволил себе едва заметную усмешку. Она мелькнула в уголках его губ и тут же исчезла.

— Мы предпочитаем служить в домах с… устоявшейся репутацией, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на снисхождение. — Господа Лазурины были столь любезны, что предоставили нам рекомендательные письма. Мы уверены, что без труда найдём новое место.

Кухарка кивнула, соглашаясь с каждым его словом. Её поджатые губы растянулись в тонкую линию, которая, вероятно, должна была изображать улыбку.

— Кроме того, — продолжил дворецкий, — насколько нам известно, поместье обременено значительными долгами. Мы не уверены в его будущем и не хотели бы оказаться в… затруднительном положении.

Он снова сделал паузу. Последняя фраза повисла в воздухе, пропитанная едва скрытым злорадством.

— Что ж, — я улыбнулся. — Я вас не задерживаю.

Дворецкий моргнул. Он явно ожидал другой реакции. Возмущения, попытки переубедить, может быть даже мольбы. Получил спокойное согласие.

— Надеюсь, жалованье вам выдали вместе с рекомендательными письмами, — добавил я. — А то ведь с господ Лазуриных станется и на этом сэкономить.

Кухарка открыла рот, чтобы что-то сказать, но дворецкий остановил её коротким жестом. На его лице мелькнуло замешательство.

— Это всё, — сказал я. — Можете идти. Раз вы здесь больше не работаете, значит посторонним тут делать нечего.

Я развернулся и пошёл обратно. Это были люди, нанятые Лазуриными, а не мной. Им не было места в моем поместье. Их демарш только развязал мне руки.

Загородный клуб «Лисья нора» славился двумя вещами: превосходным коньяком и умением хранить чужие секреты. Именно поэтому сюда приезжали люди, которым было что обсуждать вдали от лишних ушей.

Барон Мергель занимал центральное кресло. Тяжёлая фигура утопала в кожаных подушках, заплывший подбородок покоился на накрахмаленном воротничке. Седеющие волосы были аккуратно зачёсаны назад, костюм безупречного покроя сидел как влитой. Маленькие глазки смотрели на мир с ленивым превосходством человека, который давно понял, что всё и всех можно купить.

Справа от него в кресле полулежал Валентин Лазурин. Сюртук он давно сбросил, и тот валялся на соседнем пустом кресле скомканной грудой дорогой ткани. Белая рубаха была распахнута на вороте, на груди расплывалось тёмное винное пятно. Тёмные волосы, растрепались и падали на лоб. Он был пьян, сильно и уже давно.

В руке Валентин сжимал оловянный бокал. Хрустальные ему уже предусмотрительно не подавали. Стекло плохо сочеталось с силовой магией, особенно когда маг находился в дурном расположении духа. А Валентин Лазурин был в бешенстве.

Слева от Мергеля сидел Пётр Вяземский. Молодой аристократ с профилем, словно срисованным с древней монеты держался так, будто позировал для парадного портрета. Он был одет безупречно, и это выглядело почти комично рядом с расхристанным Валентином.

Лазурин осушил бокал одним долгим глотком и посмотрел на пустую посудину. Пальцы его сжались, мышцы на предплечье вздулись, натягивая ткань рубахи. Металл жалобно скрипнул и смялся в его кулаке. Капли вина брызнули на пышный восточный ковёр.

Валентин швырнул смятый комок олова куда-то за спину. Бокал ударился о стену с глухим стуком.

Валентин потянулся к графину и плеснул себе ещё.

— Чего ты бесишься? — голос Мергеля был мягким, почти отеческим. — Поместье всё равно было заложено. Рано или поздно вы бы оттуда съехали.

Валентин вскинулся. Вино плеснуло через край бокала на рубаху, добавив ещё одно пятно.

— С банком была договорённость! — он почти выплюнул эти слова. — Платили проценты по закладной, небольшие совсем. Могли бы ещё сто лет так жить.

Он сделал большой глоток и утёр рот тыльной стороной ладони.

— Но больше всего бесит, что там теперь этот… этот Аквилон поселился. Высокомерный мерзавец. Смотрит так, будто ты грязь под его сапогами. Даже связываться с ним противно.

Мергель едва заметно усмехнулся. Он хорошо знал Валентина. Знал, что тот храбр только с теми, кто слабее. А этот Аквилон, судя по всему, оказался не из таких.

Пальцы барона застучали по подлокотнику, выдавая интерес.

Вяземский подался вперёд в своём кресле.

— А что, этот Аквилон действительно водный маг? — спросил он. — Я слышал какие-то разговоры, но толком ничего не понял.

Валентин оживился. Жаловаться на несправедливость было его любимым занятием, особенно когда он пьян.

— О, ещё какой! — он подался вперёд, едва не расплескав остатки вина. — Знаешь, что самое смешное? Он всё это время прятался у нас под носом. Изображал из себя удачливого ныряльщика. Помнишь того Ключевского, о котором газеты писали? «Человек-рыба», «покоритель глубин» и прочая чушь?

Вяземский кивнул.

— Так вот, — Валентин ткнул пальцем в воздух, — это он и есть. Ключевский и был Аквилоном. Потому что род Аквилонов водные маги.

Мергель перестал постукивать. Его рука замерла на подлокотнике. Маленькие глазки сузились.

— Постой-ка, — голос барона стал жёстче. — Ключевский, говоришь? Не тот ли самый ныряльщик, внезапно стал вести дружбу с Добролюбовым? В то самое время, когда тот получил наш «подарок»?

Он произнёс последнее слово с особым нажимом. В этой компании все знали, что означает «подарок». Заражённые элементали в источнике, на фабрике конкурента.

Вяземский перевёл взгляд с Мергеля на Валентина. Даже до него начало доходить.

— Похоже, всё складывается, — пробормотал он.

Валентин моргнул. Он никогда не отличался быстрым умом, но сейчас даже до него дошло. Лицо его побагровело ещё сильнее.

— Да! — он почти выкрикнул это слово. — Тот самый! Вот же урод, представляешь⁈

Он залпом осушил бокал. Металл заскрежетал в его кулаке, сминаясь. Валентин швырнул очередной комок в тот же угол, где уже валялись предыдущие.

Мергель молчал. Пальцы снова начали постукивать по подлокотнику, но медленнее, чем раньше. Он думал. Добролюбов должен был разориться. Источник был отравлен по всем правилам, схема работала безотказно. А потом появился какой-то ныряльщик и всё испортил. И этот ныряльщик оказался Аквилоном. Водным магом из древнего рода.

Это было интересно. Очень интересно.

Валентин тем временем снова потянулся за вином. Вдруг он замер с графином в руке. На лице появилось выражение, которое у более трезвого человека можно было бы назвать озарением.

— Слушай, Мергель, — Валентин поставил графин и повернулся к барону, — а не хочешь проучить этого гада?

Мергель приподнял бровь. Голос его оставался ровным, почти скучающим.

— И что ты предлагаешь?

Валентин наклонился вперёд, едва не вываливаясь из кресла. В глазах загорелся пьяный азарт.

— Закладная! — он выставил палец. — Поместье заложено в банке. Купи закладную, а потом… — он сделал широкий жест, — потом выкинь этого Аквилона на улицу. Пусть знает, каково это, потерять всё.

Мергель откинулся в кресле. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы замерли.

— А поместье действительно такое древнее? — спросил он, будто между прочим.

— Больше трёхсот лет! — Валентин всплеснул руками. — Эти чёртовы Аквилоны когда-то были здесь большими шишками. Считай, самое пафосное место во всём Синеозёрске.

Мергель чуть наклонил голову.

— А ты сам не против? — спросил он. — Если я поселюсь в твоём бывшем доме?

Валентин пренебрежительно отмахнулся.

— Плевать, — буркнул он. — Мне плевать, кто там будет жить. Лишь бы этого Аквилона вышвырнули. А тебе… — он ткнул пальцем в сторону Мергеля, — тебе это шанс поквитаться. За Добролюбова и за сорванные планы. Разве нет?

Мергель медленно кивнул. На его губах появилась улыбка, тонкая и расчётливая.

— Что ж, — сказал он негромко, — мне нравится эта идея.

Он помолчал, глядя на огонь в камине.

— Расскажи-ка мне подробнее, — продолжил Мергель, — в каком банке лежит эта закладная. И на какую сумму.