2.Мейсон

ГЛАВА 1

МЕЙСОН

Двадцать два года / Наши дни

— Мои уши просто отмерзают. Такое чувство, будто это два куска льда, — жалуется Кингсли.

Я подавляю желание сказать ей, что это потому, что на ней надето это жалкое подобие повязки вместо нормальной балаклавы. Парни и так на меня злы за то, что я вечно цепляюсь к Кингсли, поэтому пытаюсь сохранить лицо и подхожу к ней сзади.

Когда я убираю её руки, Кингсли хмурится.

— Ты что творишь?

Уже жалея о своем решении побыть «хорошим», я игнорирую её вопрос. Я накрываю её уши ладонями и наклоняюсь. Вдувая теплый воздух в пространство между ладонью и её ухом, я надеюсь, что это заткнет её хотя бы на пару минут.

Но надежда живет недолго.

— Э-э... а что сейчас вообще происходит? — спрашивает она.

Да чтоб меня... как же трудно не поддаться искушению и не впечатать её лицом в снег.

— Я пытаюсь быть милым, — бормочу я, быстро отогреваю второе ухо и поправляю повязку. По привычке я чуть не хлопаю её по спине, но вовремя спохватываюсь и просто слегка похлопываю.

Заметив, что кресла подъемника уже близко, я направляюсь к ним, пока не скончался от передозировки её задорного настроя. Единственное «задорное», что мне по душе — это пара сочных...

— Мне уже стоит волноваться? — спрашивает Кингсли, и мое раздражение растет. — Как думаете, может, он тронулся умом?

Девочек бить нельзя.

Девочек бить нельзя.

Девочек бить нельзя.

Я и так держусь из последних сил, но тут вклинивается Лейк: — На самом деле, я не уверен. Может, у него грипп начинается.

Ублюдки. Все до одного.

Перед тем как сесть на подъемник, я бросаю на них свирепый взгляд.

— Вот видите: стоит мне проявить доброту, и вы все решаете, что я псих. А ну живо на подъемник, а то я столкну Хант вниз по склону. — Я усаживаюсь на сиденье, бормоча под нос: — Хрен вам угодишь.

— С ним всё в порядке, — говорит Фэлкон.

Пока мы поднимаемся, я отключаюсь от реальности, не обращая внимания на природу вокруг. Какого черта я так измываюсь над собой? Ах да. Ради Лейлы, а Фэлкон по уши влюблен в эту девчонку.

Мои мысли возвращаются ко вчерашнему дню, когда Лейла меня обняла. Она застала меня врасплох. Я привык, что люди разлетаются от меня в разные стороны. А уж точно не обнимают и не говорят «дыши».

Я понимаю, почему Фэлкон на неё запал. Одна её безбашенность чего стоит — мимо не пройдешь, не говоря уже о её способности заставить тебя почувствовать спокойствие и уют.

Дом. Я давно этого не чувствовал. Конечно, у меня есть Фэлкон и Лейк, но женщина приносит в дом нечто иное. Тепло. Нежность.

Я потерял это пять лет назад, и с тех пор как Лейла начала встречаться с Фэлконом, я вижу лишь отблески этого чувства, и они меня ослепляют. Прибавьте к этому гиперактивный и жизнерадостный настрой Кингсли — и я готов выколоть себе глаза. Они напоминают мне о том, что я потерял, и раз уж я не могу послать Лейлу к черту, я срываю злость на Кингсли.

Добравшись до вершины, я схожу с подъемника и иду к скамейкам, чтобы надеть снаряжение. Я не спешу, позволяя остальным уйти вперед. Настроения кататься нет совсем, но я встаю на лыжи и подъезжаю поближе к Лейку.

— О черт! О черт! О черт! — паникует Кингсли. Она вот-вот потеряет равновесие, поэтому я медленно подъезжаю сзади и, положив руки ей на бедра, помогаю устоять.

Выполнив свою норму «добрых дел» на сегодня, я отъезжаю от неё и кричу: — Постарайся не сломать шею, Хант!

Я лечу вниз, ветер свистит в ушах, и когда я оказываюсь внизу, меня так и подмывает всё бросить и уйти в отель. Но раз друзья наверху, я снова иду к подъемнику.

Час спустя Кингсли всё так же отчаянно машет руками, пытаясь удержать равновесие. Она едет черепашьим шагом чуть впереди меня. Я втыкаю палки в снег, хватаю её за бедра и выравниваю. Она оборачивается, и когда видит меня, её глаза за розовыми очками Oakley расширяются.

— Ты чего всё еще удивляешься, Хант? Это уже раз пятидесятый. В следующий раз позволишь себе вдоволь наесться снега, — рычу я, взбешенный её сверхъестественной способностью выводить меня из себя одним взглядом.

Я опираюсь на палки и смотрю, как к нам катится Лейк. Он снова не может вовремя затормозить и врезается в Кингсли. Ухмылка расплывается по моему лицу, пока я не слышу смех Кингсли. От этого звука у меня глаз начинает дергаться, будто меня сейчас хватит удар. Её жизнерадостность меня точно доконает. Она вечно улыбается, будто жизнь — это сплошные пуки единорогов и бабочки, гадящие на чертовы цветы. Это бесит меня до глубины души.

Подаю руку Лейку и вытягиваю его.

— Спасибо, — выдыхает он, поправляя очки. — От этого снега я проголодался. Погнали вниз?

— Не используй снег как предлог, чтобы пожрать, — усмехаюсь я. — Ладно, пойдем накормим твою бездонную яму, которую ты называешь желудком.

Лишь бы убраться с этого склона и подальше от Кингсли.

Лейк поворачивается к ней, но я хватаю его за руку. Когда он оглядывается, я качаю головой: — Не надо. Мне нужен перерыв от неё.

Лейк пожимает плечами и, помогая Кингсли встать, начинает медленно съезжать вниз. Как только я собираюсь оттолкнуться,

Кингсли спрашивает: — А куда это Лейк поехал?

Я почти отвечаю ей, но решаю, что это не стоит моего времени.

— Лавина! — кричит кто-то сверху. Я вскидываю голову.

Поворачиваюсь обратно к Лейку, краем глаза замечая Кингсли. Заметив друга, ору во всю глотку: — Лейк, лавина! Предупреди Фэлкона!

Снежная волна выбивает почву у меня из-под ног, опрокидывая навзничь. Я слышу крик Кингсли и инстинктивно вскидываю левую руку в её сторону. Мне удается ухватиться за её куртку, и я пытаюсь дернуть её к себе. Ошметки льда продолжают лететь, толкая нас вперед прежде, чем я успеваю притянуть её ближе. Из-за перчаток держать её почти невозможно.

— Черт! — ору я, чувствуя, как куртка выскальзывает из пальцев. Меня накрывает снегом, и я просто отдаюсь потоку, понимая, что бороться бесполезно. Меня протаскивает еще ярдов сто, пока я наконец не замираю.

Тяжело дыша, я борюсь с толщей снега, слыша только собственное хриплое дыхание, пока наконец не принимаю сидячее положение.

— Лейк! Фэлкон!

Я оглядываю месиво из дезориентированных лыжников, которые выкрикивают имена близких. Не видя друзей, я начинаю орать их имена снова и снова. Мне стоит огромных трудов подняться на ноги. По рыхлому снегу двигаться тяжело, но я упорно пробираюсь вперед, не переставая звать:

— Фэлкон! Лейк!

— Мейсон! — кричит Фэлкон у меня за спиной. Я оборачиваюсь и чувствую облегчение, видя, как он помогает Лейле встать.

Сложив руки рупором, кричу ему:

— Видишь Лейка?

— Нет!

— Черт, — бормочу я, оглядывая толпу. Еще раз убедившись, что его нигде нет, я отбрасываю лыжные палки. Скидываю лыжи, кладу их рядом и сбрасываю рюкзак.

Тревога ледяными когтями скребет по телу. Я кричу во всё горло: — Лейк!

Я выбираю сектор и снова выкрикиваю его имя. Двигаюсь по изломанному снегу.

— Ответь мне, мать твою! — Паника сжимает сердце, я чувствую знакомый, тошнотворный укол безнадежности.

Внезапно из сугроба вылетает лыжная палка. Я снова зову его, чтобы убедиться. Палка шевелится. Я резко поворачиваюсь к Фэлкону: — Лейк здесь! Его засыпало!

Понимая, что минуты уже на исходе, я пытаюсь бежать, но чертов снег уходит из-под ног, и я падаю на колени. Не желая терять ни секунды, я ползу оставшееся расстояние. Добравшись до палки, я начинаю копать так быстро, как только могу. Отбросив приличный слой, я всё еще не вижу его.

— Я иду, Лейк!

— Держись, дружище.

— Пожалуйста.

Фэлкон падает рядом и тоже начинает разгребать снег. Мы работаем на износ, и когда моя рука натыкается на что-то твердое, меня накрывает волна головокружительной эйфории. Я расчищаю снег вокруг шлема и, наконец, добираюсь до его лица.

— Дышать можешь? — спрашивает Фэлкон, на секунду прервавшись, чтобы проверить состояние Лейка.

Я не могу заставить себя остановиться и продолжаю грести снег, пока вся его верхняя часть тела не оказывается на свободе. Фэлкон хватает Лейка под мышки и вытягивает наружу. Всё, что я могу — это бессильно осесть на снег, жадно хватая ртом воздух.

— О боже, — всхлипывает Лейла позади меня. У меня нет сил даже поднять на неё взгляд. — Лейк, ты в порядке?

Тревога в её голосе бьет по моим нервам, которые и так будто пропустили через мясорубку.

— Ты ранен? — спрашивает Фэлкон, не убирая руки с плеча Лейка.

— Я в норме. — Лейк глубоко дышит, прижав руку к груди. — Просто нужен воздух.

Облегчение, которое я чувствую, встретившись с ним взглядом, длится недолго и мгновенно сменяется парализующим страхом. В абсолютном ужасе я поворачиваю голову туда, где в последний раз держал Кингсли.

Белый снег выглядит пугающе спокойным, пока внутри меня начинают войну ужас и мука. Кажется, меня затягивает в прошлое, когда до меня доходит осознание — Кингсли нигде не видно.

— Кингсли, — глупо шепчу я.

Жуткое чувство дежавю накрывает меня с головой.

Один вдох.

Два удара сердца.

Мой бережно склеенный мир — всё, что удерживало меня от безумия — превращается в хаос.

— Что ты сказал? — спрашивает Фэлкон. Наклонившись, он, должно быть, видит мой взгляд, потому что тут же опускается передо мной на колени. — Что случилось?

Я трясу головой, пытаясь выбраться из этого парализующего оцепенения.

— Кингсли. Я не смог её удержать.

— О боже, — выдыхает Лейла, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть ей «заткнись».

Я хватаюсь за плечо Фэлкона и опираюсь на него, чтобы встать.

Сколько прошло времени? Десять минут? Час?

Я с трудом пробираюсь назад к своим вещам. Обессиленный, закрываю глаза. Делаю глубокий вдох, расправляю плечи, складываю руки рупором и ору:

— Кингсли!

Мне плевать на людей, которые пробираются к подъемникам или съезжают вниз. Я не смотрю, что делают Фэлкон и Лейк. Я начинаю искать, слабо надеясь, что её не засыпало с головой.

Я должен был её удержать. В ту секунду, когда я понял, что идет лавина, я должен был прижать её к себе, а не просто скользнуть взглядом.

Снова это жуткое дежавю трепещет внутри, вышвыривая меня в прошлое.

Я мог её спасти.

Она мертва из-за меня.