Метка сталкера (ЛП)

Глава 1. Зандер

Если есть способ начать свой день хуже, чем соскабливать кишки с кроссовок, я бы с радостью об этом послушал.

Я провожу подошвой по краю мраморной ступени, счищая то, что когда — то было частью самого известного бостонского арт — дилера.

Полиция забрала тело Кляйна — или то, что от него осталось, — несколько часов назад. Но, видимо, этот кусок печёнки, размазанный по моим Converse, не удостоился чести попасть в коллекцию улик. Меня накрывает волна тошноты: не от зрелища, а от осознания всей этой неразберихи. Этого не было в плане.

— Ради всего святого, Кэллоуэй, ты взял мои камеры для одного простого убийства и забыл убрать их с места преступления? Весь принцип Общества — «Твоя охота — твой беспорядок». А сейчас твой беспорядок размазан по всeй моей новой обуви.

Я приседаю рядом с ярким белым контуром, где Кляйн превратился из педофила — арт — дилера в оригинал Джексона Поллока.

— Торн нас обоих на колени поставит, если это приведёт к нам. Ты же знаешь, как он относится к неряшливой работе, и я не собираюсь отвечать за твои последствия, потому что тебя «посетило вдохновение» во время задания.

Мы существуем, потому что система не справляется, а не для того, чтобы пополнять её склад улик.

— Искусство требует жертв, Зандер, — фыркает Кэллоуэй. — Даже Торн ценит мои методы. Именно поэтому он назначил меня на эту цель.

Сцена похожа на кошмар криминалиста. Кровь запеклась на итальянском мраморе в виде артериальных брызг, образующих идеальное золотое сечение. То, что похоже на фрагмент ушного хряща, застряло между плитками пола. Образцы тканей украшают плинтусы, словно инсталляции современного искусства. Сущность Кляйна повсюду.

Я переступаю через лужу свернувшихся телесных жидкостей, которые определённо не покрывались гарантией на моё оборудование для наблюдения.

— Вот почему у нас не может быть хороших вещей. Например, свободы и отсутствия тюрем.

— Совершенство требует концентрации, Зандер, — фыркает Кэллоуэй. — Думаешь, Рембрандт убирал за собой? Я создавал шедевр, а не... прибирался.

— Да? Ну, твой «шедевр» оставил кишку в затирке, — резко отвечаю я, переступая через нечто мягкое и хлюпающее, что, я почти уверен, когда — то было поджелудочной железой Кляйна. — В следующий раз попробуй убивать, не используя мраморный пол как чёртову палитру. Или хотя бы постели клеёнку.

— Принято к сведению. — Он звучит довольным, самодовольный ублюдок.

Самодовольный — это даже слабо сказано. Кэллоуэй мог бы пить чай, пока дом горит вокруг него.

— Ты уже нашёл все камеры? — спрашивает он.

— Работаю над этим, — бормочу я, окидывая взглядом комнату.

— Ах, да, пока ты там... — голос Кэллоуэя становится развязным, что всегда сигнализирует о проблемах, —...не мог бы ты проверить, нашли ли они левый глаз Кляйна? Он вроде как... выкатился и закатился под шкаф. Я собирался его забрать, но потом меня посетило вдохновение для композиции из кишок.

У меня подкашиваются ноги. Я могу вынести расчленёнку, внутренности, мозги... Всё что угодно. Но глаза? Что — то в глазных яблоках заставляет мою кожу покрываться мурашками. Сама мысль о том, как они катаются... Отвратительно.

— Полиция его забрала, — говорю я, подавляя позыв к рвоте. — Они скрупулёзные, в отличие от некоторых художников, которых я знаю.

— Жаль, — вздыхает Кэллоуэй. — В нём были самые восхитительные зелёные крапинки. Я подумывал о парной композиции.

— Я кладу трубку, — объявляю я, сглатывая желчь. — И ещё, я выпишу тебе счёт за моральный ущерб.

— Моральный ущерб? — Кэллоуэй усмехается. — Ты самый эмоционально закрытый человек на свете, Зандер. Единственное, что ты способен чувствовать, — это лёгкое неудобство.

Я наклоняюсь, чтобы поднять камеру, мои пальцы скользят по её гладкой поверхности.

— Напомню для протокола: сейчас я испытываю глубокое неудобство. Убийственное неудобство. Такое, которое требует терапии, полного комплекта биозащиты и пожизненного запаса пиццы.

Я выпрямляюсь и окидываю взглядом галерею Нельсона Риверы. Пространство кричит о дорогом минимализме. Резкие углы и пустоты, сияющие белые стены, которые взмывают на шесть метров к открытым промышленным воздуховодам, выкрашенным в матовый чёрный.

Точечные светильники отбрасывают драматичные тени, которые заставляют даже посредственные картины выглядеть глубокомысленно — словно они стоят перезалога твоего дома.

В дальнем углу мой взгляд задерживается на маленькой красной точке у вентиляционной решётки. Ещё одна из моих камер, её объектив теперь направлен на меня. Чёртова штуковина установлена так, чтобы захватывать и место преступления, и главный вход.

Кэллоуэй не удосужился потратить две минуты, чтобы забрать её, увлёкшись своим мрачным видением. С ним всегда так. Блестяще, но совершенно непрактично. А убирать за ним приходится мне. Это динамика, которую я принял в своём друге.

— Тебе повезло, — шепчу я в телефон, — я предусмотрел твою неизбежную творческую рассеянность. — Я бросаю взгляд на крошечное устройство. — Та же самая модель, что и в системе безопасности галереи. CX–5000. Даже крепёж использован такой же.

Полицейские, снующие вокруг, не удостоили её второго взгляда. С какой стати? Она идентична дюжине других камер наблюдения в помещении.

— То есть ты...

— Предусмотрел твоё полное пренебрежение операционной безопасностью? — заканчиваю фразу за Кэллоуэя. — Да. Это называется планированием на случай непредвиденных обстоятельств, не то чтобы ты что — то об этом знал. — Я продолжаю говорить тихо. — Галерея Риверы обновила систему в прошлом месяце. Я позаботился, чтобы наши дополнения идеально вписались.

Я уставился на уродливую картину, изображающую то ли закат, то ли пиццу, которую уронили на асфальт. Двести тысяч долларов, согласно маленькой табличке. Я явно ошибся профессией. Ну, легальной профессией.

— Они заберут записи в конечном счёте, но к тому времени, когда поймут, что углы не сходятся с другими камерами, мы уже будем далеко.

Кэллоуэй издаёт нечто среднее между усмешкой и восхищением.

— Совсем не параноик, да?

— Я предпочитаю термин «методично подготовленный». Но, конечно, облей грязью того, кто спасает твою шкуру. — Я останавливаюсь у скульптуры, похожей на манекен, к которому приварили кухонную утварь. — Напомни — ка, почему я всё ещё помогаю тебе?

— Потому что я единственный, кто помнит про твой день рождения?

Я забираю вторую камеру, спрятанную в книжном шкафу, её объектив был направлен на теперь уже пустую смертельную инсталляцию.

— Вторая камера найдена.

Я тянусь к третьей камере, спрятанной за уродливой скульптурой в стиле модерн, когда тихий щелчок заставляет меня замереть на месте.

Передняя дверь галереи. Чёрт.

Пульс учащается, когда шаги эхом разносятся по вестибюлю.

— Здесь кто — то есть, — шепчу я, разрывая соединение и ныряя за массивную скульптуру с ироничным названием «Скрытый свидетель» как раз в тот момент, когда дверь открывается.

— Хей? — женский голос прозвучал неуверенно, но решительно. — Здесь кто — то есть?

Чёрт. Уборку должны были назначить на завтра. Я проверял. Я всегда проверяю.

Я прижимаюсь к стене, просчитывая пути отступления. Запасной выход всего в шести метрах, но, чтобы добраться до него, придётся пересечь основное пространство галереи.

Я заглядываю за край скульптуры, стараясь разглядеть её.

Время замирает.

Тёмный хвост туго стягивает волосы, обнажая уязвимый изгиб шеи. Несколько выбившихся прядей прилипли к коже, притягивая взгляд. Её лицо не просто милое — оно поразительное. Резкие черты и мягкие линии, от которых мои мысли застывают.

Она движется с такой сосредоточенностью, что забываешь о том, что пол покрыт запекшейся кровью. Ни вздрагиваний. Ни колебаний.

Чтоб меня подстрелили моим же стволом. Неожиданный поворот сюжета. А я ненавижу неожиданные повороты сюжета.

Она не из полиции, по крайней мере, официально. Она определённо не должна быть здесь. Она наклоняется под лентой ограждения и проходит внутрь, снимая всё с уверенностью человека, который успел взломать с дюжину мест преступлений до завтрака.

Я наблюдаю, как она изучает рисунки брызг крови, её выражение лица скорее профессионально — изучающее, чем ужаснувшееся. Латексные перчатки щёлкают по её запястьям, когда она надевает их и присаживается на корточки, чтобы рассмотреть запёкшуюся кровь. Она достаёт телефон и нажимает кнопку записи.

— Сцена в галерее Риверы, — бормочет она в устройство. — Рисунок крови соответствует предыдущим убийствам «Галерейного Убийцы». Артериальные брызги. Преднамеренные, не случайные. Та же подпись, что и у других, жертва связана с миром искусства...

Она фотографирует контур, нарисованный мелом, тщательно снимая участки, откуда были изъяты улики.

Большинство людей видят кровь и отшатываются. Она видит узоры. Она видит историю. Она видит это... как и я.

— Судя по предыдущим сценам, тело, вероятно, было расположено так, чтобы отражать композицию картины. Нужно получить фотографии с места преступления, чтобы подтвердить, и проверить отчёт о вскрытии на предмет изъятых органов, но я уверена — это он. Всё сходится на «Галерейном Убийце».

«Галерейный Убийца». Конечно, у Кэллоуэя в прессе крутое прозвище, а я тут вкалываю за двоих без намёка на бренд. Жизнь несправедлива. Как бы меня вообще назвали? «Крадущийся Сталкер»? «Парень с Камерами»? «Тот жуткий тип из техподдержки»?

Она опускается на колени рядом с пустым компьютерным столом, проводя пальцами по краям, где полиция изъяла настольный компьютер Риверы.

— Они забрали цифровые записи, — бормочет она в сторону отсутствующей жертвы, — но уверена, ты где — то хранил резервные копии. Похож на параноика.

Она разговаривает с мёртвым человеком, анализируя его привычки. Она... прямо как я. Почти. Она обыскивает комнату, проверяет книжные полки, простукивает стены в поисках потайных сейфов, исследует половицы в поисках незакреплённых участков. Она замирает на том самом месте, откуда я только что убрал камеру Кэллоуэя, слегка хмурясь, заметив рисунок на пыли.

— Здесь что — то было, — шепчет она, касаясь чистого пятна среди пыльного осадка. — Убрали недавно. Полиция?

Она фотографирует пустое место, её брови сведены в сосредоточенной гримасе.

— Или убийца?

Она умна.

Женщина приближается к моему укрытию, её пальцы скользят по полкам рядом с моей скульптурой. Я чувствую запах её шампуня. Цветочный, с чистой, резкой нотой. Такие ароматы заставляют тянуться ближе, даже если потом придётся объяснять, что ты делал, прячась в залитой кровью галерее.

У неё звонит телефон, заставляя нас обоих вздрогнуть.

— Морган, я не могу сейчас говорить, — шепчет она, глаза всё ещё бегают по комнате. — Потому что я в галерее Риверы... Нет, полицейская лента не распространяется на настоящих журналистов.

А. Журналистка. Конечно. Журналистка с проблемами границ и невероятными скулами.

Она слушает, хмурясь.

— Я знаю, что сказано в официальном отчёте, но это определённо очередное дело Галерейного Убийцы. Брызги крови и тело были расположены как «Давид и Голиаф» Караваджо. Один офицер позволил мне взглянуть. Убийца становится всё театральнее с каждым новым преступлением.

Ещё пауза, пока она изучает брызги крови на стене, от которых у Кэллоуэя наверняка загорелись бы глаза от гордости. Художественный темперамент... Так предсказуем. Прямо как малыш, требующий повесить его рисунок на холодильник, только вместо рисунка — композиция из настоящих пальцев.

–...потому что все остальные жертвы были связаны с арт — рынком. Сколько ещё можно… — Она резко обрывает себя, снова смотря на полку. — Это отличное место для камеры. Ты что, снимал самого себя?

Она наклоняет голову.

— Нет, не тебе. Мне нужно идти, Морган. — Она вешает трубку.

Чёрт. Она хороша. Слишком хороша.

Я медленно, плавно извлекаю телефон, оставаясь за скульптурой.

Приподнимаю его ровно настолько, чтобы поймать её в кадр. Её профиль выхвачен драматическим светом галереи, создающим резкие тени на её чертах.

Щёлк.

Я убираю телефон, мысленно отмечая прогнать её лицо через программу распознавания позже. Если она рыщет вокруг творчества Кэллоуэя, мне нужно знать, кто она и сколько проблем принесёт.

Она направляется к заднему офису, давая мне временный шанс. Я проверяю снимок. Чёткий, детальный, пригодный. Её глаза смотрят на что — то за пределами кадра.

Вот почему я всегда настаиваю на слежке в первую очередь. Знать всё, прежде чем действовать. Никаких нежелательных сюрпризов. Я сохраняю изображение, убирая телефон, и продумываю следующий шаг.

Её взгляд скользит по комнате. Мои мышцы замирают. Я растворяюсь в стене, почти не дыша, пока её глаза проходят в сантиметрах от моего укрытия. Капля пота ледяной струйкой скатывается по позвоночнику.

Мой большой палец скользит по ножу в кармане. Мне потребовалось бы три секунды, чтобы преодолеть расстояние, закрыть ей рот и вонзить нож в шею, прежде чем она успеет крикнуть. Чисто. Эффективно.

Если бы не... У меня в животе всё сжимается при мысли о том, как эти умные глаза остекленеют, а блокнот выпадет из ослабевших пальцев. Эта мысль кажется неправильной.

Обычно я всецело за эффективность в вопросе «устранения свидетелей», но что — то в том, как она складывает кусочки пазла, заставляет меня захотеть увидеть, что она сделает дальше.

Её телефон снова оглушительно звонит. Её босс, судя по выражению лица, в котором смешались раздражение и тревога.

— Морган, я буквально не могу... — Она замолкает, слушая. — Пресс — конференция? Сейчас? По поводу Галерейного Убийцы?

У вселенной больное чувство юмора. Почти такое же больное, как моя коллекция записей с наблюдения за людьми, которые не знают, что скоро умрут.

— Ладно. Я уже в пути.

Она в последний раз окидывает взглядом полку, где была камера Кэллоуэя, делает последний снимок и направляется к выходу, бормоча что — то о властолюбивых шефах полиции и их удобном тайминге.

В ту же секунду, когда дверь захлопывается, я выдыхаю и смотрю на свои кроссовки, теперь украшенные человеческими тканями. Отлично. Придётся их сжечь. А они мне, блять, нравились.

— Это было опаснее, чем та история, когда я случайно встречался с детективом из отдела убийств, — бормочу я, доставая оставшиеся две камеры и стараясь не оставить кровавые следы на мраморе. Ничто не говорит о профессионализме так красноречиво, как превращение нетронутого места преступления в мрачную игру в твистер.

Вернувшись в машину, я звоню Кэллоуэю.

— Ты у меня в долгу. По уши. Это абсолютно последний раз, когда я одалживаю тебе своё оборудование.

— Ты всё забрал? Пожалуйста, скажи, что ты всё забрал. — Его голос звучит выше.

— Мои камеры — да, — отвечаю я, наблюдая за входом в здание, откуда таинственная незнакомка сейчас спешит к Uber. — Твоё место преступления чуть не стало и моим, когда туда вломился непрошеный гость.

— Кто — то был? Кто? — Паника в его голосе была бы приятна, если бы я не выковыривал остатки человеческих тканей из — под ногтей.

— Журналистка. Она называла тебя «Галерейным Убийцей», диктуя заметки в телефон. — Я разваливаюсь в кресле, наблюдая, как она садится в машину. — Оказывается, ты уже достаточно знаменит, чтобы у тебя было собственное прозвище. А я, скорее всего, останусь в сноске как «неустановленный сообщник, найденный в мусорном баке после загадочного несчастного случая».

— «Галерейный Убийца»? — Его голос оживляется, художественное тщеславие берёт верх над инстинктом самосохранения. — Вообще — то, неплохо. Звучит. Она упоминала...

— Нет, она не стала критиковать твоё использование кишок в качестве декоративного элемента, — обрываю я его, прежде чем его эго достигнет критической массы. — Но она чуть не застала меня, когда я собирал оборудование для наблюдения, которое ты забыл.

— Как она выглядит? Кто она? — Его вопросы сыплются из трубки, как пулемётные очереди.

— Она красива, и я пока не знаю, — отвечаю я, заводя машину и наблюдая, как её автомобиль скрывается за поворотом. — Но я собираюсь это выяснить. А ты купишь мне новую обувь.

💀💀💀

Вернувшись в свою квартиру, я запускаю программу распознавания лиц, прогоняя её изображение по различным базам данных. Через несколько минут у меня есть имя.

Окли Новак, криминальный журналист из «The Boston Beacon». В числе её материалов — несколько подробных статей о нераскрытых убийствах и коррупции. Её присутствие в соцсетях минимально, но целенаправленно. Она не выкладывает селфи, только работу. Женщина, которая тронула моё чёрное сердце.

Я должен доложить об этом Торну. Согласно протоколу, любой, кто расследует деятельность Общества Хемлок, — это угроза. Общество — на первом месте. Точка. Не иди дальше, не получай 200 долларов, отправляйся прямиком к убийству (примечание: здесь и далее Hemlock Society переведено как Общество Хемлок, или Общество, это транслитерация наименования ядовитого цветка болиголова, к которому отсылает название).

Вместо этого я создаю новую зашифрованную папку на своём защищённом сервере. Скачиваю всё о ней. Свидетельство о рождении. Академические справки. Медицинские карты. Кредитную историю. Каждую статью, которую она когда — либо публиковала. Метаданные с её телефона.

Моя стандартная проверка биографии перерастает в трёхчасовое погружение с головой. Я взламываю её облачное резервное копирование. Её фотоальбом на девяносто процентов состоит из мест преступлений, на девять — из справочных изображений, и там есть одно размытое фото бродячего кота. Никаких селфи. Никаких отпусков на пляже. Никаких пьяных вечеринок.

Боже, она потрясающая.

Вместо моего обычного красного крестика, отмечающего цель для ликвидации, я рисую синий крестик на её доме на своей карте. Другой цвет. Другое намерение.

Мой телефон завибрировал от сообщения.

Торн: Ситуация под контролем?

Зандер: Всё чисто.

Торн: Какие — либо осложнения?

Мой палец замер над экраном. За четыре года в Обществе я ни разу не нарушал правил. Никогда не ставил свои интересы выше безопасности семьи. Никогда не лгал человеку, который дал мне место, которому я мог принадлежать, когда у меня не было ничего.

Ни единого раза.

Но я также никогда не встречал никого, кто бы каталогизировал места преступлений с таким же одержимым вниманием к деталям, как я.

Я смотрю на экран, на фотографии Окли, изучающей творение Кэллоуэя с такой сосредоточенностью, и принимаю решение, которое никогда не принимал прежде.

Зандер: Нет.

Я лгу самому опасному человеку, которого знаю. Я либо эволюционирую, либо у меня психотический срыв. Грань между этими состояниями до смешного тонка.

Я открываю ящик со своим оборудованием для наблюдения — тот, где хранится всё самое лучшее, а не то, что я одалживаю Кэллоуэю, когда пребываю в щедром расположении духа. Японские микрокамеры, которые я доработал сам, с таким временем автономной работы, что оно переживает большинство отношений.

Я упаковываю своё снаряжение в неприметный рюкзак, добавляя дополнительный блок питания и свой прототип модуля усиления звука. Большинство назовёт это сталкингом. Я называю это... избирательным восхищением. Как ни назови…

Всё, что я знаю, — это то, что наблюдать за её работой на месте преступления было самым интересным, что со мной случалось за последние годы, и я не готов, чтобы шоу закончилось.

Окли Новак пока ещё не знает об этом, но наши пути отныне неразрывно связаны. И впервые за всю свою жизнь я не следую протоколу.

Я следую за ней. И если Торн узнает об этом, следующим телом на мраморном полу будет моё.