Метка сталкера (ЛП)

Глава 3. Зандер

Её замок разочаровывающе прост. Семь секунд с помощью отмычки и воротка — это даже вызовом не назовёшь. Мысленно отмечаю, что позже нужно будет его заменить. Для её же безопасности, конечно. Как добропорядочный сосед, который поливает цветы в твоё отсутствие. Только с замками. И без разрешения.

Я проскальзываю в квартиру Окли Новак, как призрак, мои шаги бесшумны на паркетном полу. Пахнет тайской едой на вынос и чем — то цветочным, что обволакивает мой мозг и дёргает за струны. Не духи. Возможно, шампунь.

Квартира пуста, как и подтвердило моё наблюдение. Она ушла сорок три минуты назад, направившись к зданию «The Boston Beacon», с сумкой через плечо и решимостью в походке. Судя по её обычному рабочему дню, её не будет как минимум ещё шесть часов.

Вполне достаточно времени, чтобы познакомиться с её частной жизнью.

— Посмотрим, какие секреты ты хранишь, мисс Новак, — шепчу я, хотя в этом нет необходимости. Слова повисают в тихой квартире, и моя единственная аудитория — брошенная кофейная кружка на столешнице, с размазанной помадой на ободке.

Квартира меньше, чем я ожидал. Лофт в индустриальном стиле с открытой кирпичной кладкой и трубами. Зарплаты криминального журналиста надолго не хватает в Бостоне.

Пространство разделено на хаотичные сектора. Рабочая зона, зона сна, кухня и то, что выглядит как зона падения от изнеможения, состоящая из потёртого кожаного дивана, обращённого к скромному телевизору.

Я начинаю с её доски расследований. Она... впечатляет.

Доска доминирует на стене в гостиной — шедевр одержимости. Красные нити связывают фотографии с мест преступлений, записи неразборчивым почерком и газетные вырезки. Всё размечено и отсортировано.

Я наклоняюсь ближе, изучая её работу над делом Галерейного Убийцы. Мои губы дёргаются в непроизвольной улыбке. Она хороша.

— Ну — ну — ну, — бормочу я, постукивая пальцем по фотографии самой последней композиции Кэллоуэя. — Как ты это достала?

Полиция никогда не передавала эту фотографию прессе. Ту, что показывает точное расположение отрубленной головы. У большинства журналистов был доступ только к отцензуренным версиям. Но вот она, во всей красе высокого разрешения, на её доске.

Мой взгляд перескакивает на её рукописные заметки рядом с фотографией.

Брызги крови не соответствуют удару. Вероятно, инсценировка.

Меня цепляют и другие детали. Конкретная композиция, в которую была уложена вторая жертва. Точный временной промежуток, установленный для первого убийства. Следы специального художественного фиксатива, найденные на всех трёх сценах.

— А ты без дела не сидела, не так ли? — шепчу я, и в груди что — то сжимается — нечто среднее между восхищением и тревогой.

Она неумолима, как собака, вцепившаяся в кость. Я не могу решить, делает ли это её храброй или глупой. Или и тем, и другим. Вероятно, и тем, и другим. Определённо и тем, и другим.

Я уже собираюсь отойти, когда мой взгляд замечает вторую доску. Меньшую, пристроенную в углу, словно нечто второстепенное. Или секрет.

Ричард Блэквелл смотрит на меня из центра этой доски. Солидные седые волосы, холодные глаза, улыбка президента компании. Человек, который финансирует половину политиков Бостона, а второй половиной владеет.

Фотографии его особняка, его расписания, его известных знакомых. Стрелки, связывающие его с подозрительными смертями, с пропавшими без вести, с засекреченными судебными делами.

Я подхожу ближе, пульс учащается. Почему она расследует Блэквелла? Нет очевидной связи с делом Галерейного Убийцы. Это что — то другое.

Я пробегаюсь по её заметкам. Фразы бросаются в глаза. «Дело отца...» «Возможная связь...» «Коррумпированный капитан полиции...»

Мои пальцы замирают над краем фотографии, заправленной под другие. На снимке молодой Блэквелл пожимает руку полицейскому перед зданием ратуши.

Я снимаю на телефон всю её доску расследований.

Её стол — это зона контролируемой катастрофы. Блокноты, испещрённые аккуратным почерком. Полицейский сканер. Три пустые кофейные кружки. Ящик, заполненный — я открываю его — одними шоколадками, рассортированными по... типу эмоционального кризиса? Надписи заставляют меня замереть.

— «Баунти… на грани срыва»... «Сникерс… на случай дедлайна»... «Киткат… когда убийца уходит от правосудия»? — читаю я, и на моих губах появляется улыбка.

Что это за женщина?

Я перехожу на её кухню. Холодильник при открытии являет собой кулинарный кошмар. Энергетические напитки. Полусъеденные контейнеры с китайской, тайской и индийской едой на вынос. Тревожное количество плавленных сырков. Соусы с сомнительными сроками годности.

Ни единого овоща в поле зрения.

— И как ты до сих пор жива? — бормочу я. В моём холодильнике — контейнеры с едой, рассортированные по соотношению макронутриентов и срокам годности.

Далее — ванная. Стандартные туалетные принадлежности. Баночки с рецептурными препаратами — снотворное и антациды. Учитывая её диету, неудивительно. В душе дорогой шампунь, но дешёвый гель для душа. Приоритеты.

Наконец, её спальня. Я замираю на пороге, осознавая, что переступаю черту другого рода. Наблюдение — это одно. Клиническое, отстранённое. А это кажется более... интимным.

Её кровать не застелена, простыни скомканы, словно она и во сне сражается. Я подхожу медленно, чувствуя, как учащается пульс. Не давая себе времени передумать, я наклоняюсь и глубоко вдыхаю там, где её голова лежит на подушке.

Розы и пионы.

На мгновение — всего на мгновение — я представляю её там. Тёмные волосы рассыпаны по подушке. Член дёргается. Я выпрямляюсь, встревоженный своей реакцией.

Я здесь, чтобы оценить угрозу, а не... что бы это ни было. Соберись. Ты профессионал, а не подросток с проблемами границ и черезчур активным воображением.

Камеры нужно разместить оптимально.

Я достаю из кармана куртки три беспроводные миниатюрные камеры. Каждая меньше кнопки, лучше любого коммерчески доступного аналога, с улучшенной работой при слабом освещении и активацией по движению для экономии заряда.

— Давай познакомимся как следует, Окли Новак, — шепчу я, перекатывая её имя во рту, словно дорогой виски.

Первая камера должна охватывать её доску расследований. Я нахожу идеальное место на книжной полке напротив стены, между двумя книгами о реальных преступлениях в твёрдом переплёте. Я выравниваю её, затем проверяю угол на своём телефоне. Идеальный обзор обеих досок.

— Какие связи ты найдёшь дальше? — размышляю я вслух. Её методология завораживает. То, как она отслеживает Галерейного Убийцу, показывает интуицию на грани сверхъестественного. Если она продолжит в том же духе...

Я отмахиваюсь от этой мысли и перехожу к установке второй камеры. Гостиная требует более широкого охвата. Мне нужно видеть каждого посетителя, каждый разговор. Я нахожу на потолке датчик дыма, вскрываю его и помещаю камеру внутрь. Поле зрения камеры охватывает всю основную жилую зону, включая входную дверь.

Теперь самое интрузивное размещение (примечание: технический термин оставлен намеренно для подчеркивания склада ума Зандера, ведь он убеждает себя, что он на работе). Я снова стою в дверях её спальни, нервно переминаясь. Я наблюдаю за целями, а не за угрозами, которые ещё ничего не сделали.

— Это необходимо, — говорю я себе, направляясь к её прикроватной тумбочке. — Это защита.

Для неё. Определённо для неё. Если Торн узнает о её расследовании... Я просто создаю систему раннего предупреждения. Как датчик дыма, но для клуба убийц.

Я устанавливаю третью камеру над её шкафом, направляя её так, чтобы охватить всю кровать и дверной проём.

Я в последний раз окидываю взглядом её спальню, пытаясь игнорировать то, как запах её духов всё ещё застревает в моих ноздрях. Что — то в этой женщине пробралось мне под кожу так, что мне стало глубоко не по себе. Я пересекаю границы, которые сам для себя установил.

Я в последний раз проверяю каждый канал на своём телефоне. Все три камеры передают сигнал. Работа завершена.

«Я — возмездие. Я — ночь. Я... чертовски голоден».

Её ящик с экстренным перекусом манит меня. Не стоит. Но один «Киткат» не будет замечен, верно?

Шоколад с удовлетворяющим хрустом ломается у меня в пальцах.

«Киткат, когда убийца уходит от правосудия», — повторяю я, разглядывая этикетку, которую она наклеила на ящик.

— Основательно.

Первый укус обрушивается на мои вкусовые рецепторы волной сладости, которую я редко себе позволяю. Мой план питания обычно не включает обработанный сахар, ведь цель в эффективном питании, а не в удовольствии. Но есть что — то запретное в том, чтобы стоять в её пространстве и поглощать её шоколад из стратегического запаса.

Мой взгляд переключается на её не заправленную кровать, видимую в дверном проёме. Эти спутанные простыни. Отпечаток её тела, всё ещё видный на матрасе.

О чём она думает, когда ест их? Сидит ли она, скрестив ноги, на этой заваленной кровати, окружённая папками с делами, протягивая руку к шоколаду, когда мрак её расследований становится невыносим? Закрывает ли она глаза, когда откусывает первый кусочек, играет ли на её губах лёгкая улыбка?

Я представляю её пальцы, а не мои, отламывающие кусочек. Те самые пальцы, что писали те дотошные заметки о рисунках брызг крови. Сильные пальцы. Способные. Решительные.

Я съедаю плитку «Китката» за четыре точных укуса, затем складываю обёртку в идеальный квадрат. На мгновение я думаю забрать её с собой, чтобы не оставлять следов, но вместо этого кладу её в её мусорное ведро, закапывая под другими обёртками.

Я совершаю последний обход квартиры, отпечатывая детали в памяти. Стопку книг о настоящих преступлениях у её кровати. Фотографию в рамке, где изображена юная Окли с пожилой парой — родители, надо полагать. Поношенные кроссовки у двери.

— Спи спокойно, Окли Новак, — бормочу я в пустую комнату. — Я буду присматривать. Для твоей же защиты, конечно. Не потому, что не могу перестать думать о том, как ты прикусила губу, когда солгала о своём имени. Определённо не из — за этого.

💀💀💀

Три часа спустя я бесшумно вхожу в дверь Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. Воздух пропитан нотами дорогого виски и полировки для дерева.

Клуб — это именно то, чем кажется. Эксклюзивное заведение для богатой элиты Бостона. Банкиры, судьи, политики — все работают и общаются под сигары и скотч, совершенно не подозревая, что в шести этажах под их ногами вершится другой вид дел.

Я миную главный зал, направляясь к потайной комнате за фальшивым книжным шкафом в секции частной библиотеки. Только шестеро мужчин, включая меня, имеют доступ в эту комнату.

До того, как Торн нашёл меня, я был просто очередным одиноким убийцей, параноидальным и одиноким, совершавшим ошибки, которые рано или поздно привели бы к моему аресту или смерти.

Общество дало мне цель. Структуру. Семью людей, которые понимали, что некоторые люди заслуживают смерти, и что мир становится лучше, когда мы их из него убираем.

Общество — это не только лишь иерархия. Торн возглавляет его, потому что он его основал, потому что у него есть ресурсы и видение. Но прежде всего мы братья. Каждый из нас привносит в семью что — то своё: мои навыки слежения, художественный перфекционизм Кэллоуэя, юридические познания Дариуса, медицинская подготовка Лазло, военная точность Эмброуза.

Вместе мы непобедимы. По отдельности мы были бы просто травмированными мужчинами с тягой к насилию.

У нас есть правила. Пять священных принципов, которые сохраняют нас живыми и едиными. И я нарушил самый важный из них. Я оставил брешь в безопасности.

Я пробираюсь мимо кожаных кресел и приглушённых разговоров о рыночных фьючерсах и бракоразводных процессах.

Крыло библиотеки сегодня пустует — большинство членов предпочитают для нетворкинга главный зал или курительную комнату. Я проскальзываю в комнату частной библиотеки и закрываю за собой тяжёлую дубовую дверь. Замок с мягким щелчком защёлкивается автоматически — мера безопасности, которая не отключится до тех пор, пока механизм книжного шкафа не сбросится.

Мои пальцы скользят по третьей полке снизу, находя едва заметную выемку за «Божественной комедией» Данте.

Лёгкий нажим, и механизм щёлкает. Книжный шкаф с гидравлической точностью отъезжает в сторону, открывая узкую лестницу.

Я делаю шаг внутрь; книжный шкаф задвигается за мной. Лестница уходит вниз по крутой спирали, и с каждым шагом температура падает. Датчики движения зажигают свет на моём пути, отбрасывая резкие тени.

Внизу я оказываюсь перед стальной дверью с биометрическим сканером и прикладываю ладонь к прохладному металлу. Мягкий синий свет очерчивает уникальный рисунок вен под моей кожей. Замок с тихим шипением отщёлкивается.

Помещение раскрывается передо мной. Сдержанная роскошь по сравнению с показной помпезностью наверху. Стены выкрашены в глубокий багрянец, кожаная мебель расставлена вокруг центрального стола из полированного обсидиана. Освещение приглушённое, исходит из встроенных светильников, не отбрасывающих теней.

Никакие таблички не объявляют, что это за место. Никакие членские удостоверения не висят на стенах. Ничего, что связывало бы нас с миром наверху. Только один мотив, повторяющийся повсюду, — изящный белый цветок болиголова, выгравированный на донышках хрустальных стаканов, тиснёный на подставках, тонко вплетённый в узор ковра.

Общество уже собралось вокруг большого обсидианового стола.

Я занимаю своё обычное кресло. Кэллоуэй уже критикует освещение. Напротив него наш юрист Дариус, способный превратить признание в оправдательный приговор, проверяет счёт в фэнтези — футболе.

Лазло, наш штатный парамедик и ходячий ипохондрик, вероятно, ставит себе диагноз по закускам. Эмброуз, вечный солдат, сидит с выпрямленной в струнку спиной, что делает его историю об «ушедшем в отставку агенте спецопераций» почти правдоподобной, его трость покоится рядом.

Торн Рейвенкрофт восседает во главе стола, само собой разумеется, его стально — серые глаза скользят по мне, когда я вхожу.

— Мило, что ты присоединился к нам, Зандер, — говорит он, сверяясь со своими винтажными часами. — Ты опоздал на семнадцать минут.

— Задержался на наблюдении, — отвечаю я, занимая своё обычное кресло. — Дело Галерейного Убийцы привлекает всяких интересных наблюдателей.

Кэллоуэй Фрост поднимает глаза от телефона при этих словах, его бледно — голубые глаза сужаются.

— Кто — то ставит под угрозу мою художественную целостность? — спрашивает он, его длинные пальцы отбивают взволнованный ритм по столу. — Композиции точны не просто так.

— Твоё эго в полной сохранности, Кэллоуэй, — успокаиваю я его. — Хотя кто — то уже связывает точки между твоими «выставками» и клубом.

Это привлекает всеобщее внимание. Торн наклоняется вперёд, его обычно бесстрастное лицо напрягается.

— Раскрой свою мысль подробнее, — говорит он.

Я достаю телефон, пролистываю до фотографий доски расследований Окли.

— Криминальная журналистка по имени Окли Новак. Она следила за нашим клубом как минимум четыре ночи. За Ассоциацией джентльменов Бэкон Хилл. Пыталась проникнуть внутрь с британским акцентом и поддельными документами. В её квартире — целая стена с уликами, включая фотографии убийств. — Я делаю паузу, глядя на Кэллоуэя.

Торн сужает глаза.

— Ты говорил мне, что не было никаких осложнений.

Обвинение повисает в воздухе, словно лезвие. У меня сжимается горло.

— Я хотел сначала убедиться. Подтвердить уровень угрозы, прежде чем докладывать тебе.

Лазло Вега, самый молодой в нашей группе, тихо свистит, разглядывая демонстрируемые мной фотографии.

— Умная девчонка. — Его глаза сверкают маниакальной энергией, которая делает его одновременно ценным и непредсказуемым. — Мне приготовить для неё специальный коктейль? Я как раз экспериментировал с новым паралитиком, который...

— Нет, — обрываю я. — Я с этим разберусь. Я установил наблюдение в её квартире. Следил за ней последние несколько дней. Я хочу понять, что она знает, прежде чем мы предпримем какие — либо действия.

— Ты хочешь залезть к ней под юбку, вот и всё, — растягивает Дариус Эверс с другого конца стола, поправляя свой завязанный галстук. — Я узнаю этот взгляд. Она тебе нравится.

У меня сжимаются челюсти.

— Нет.

— Тогда ты не возражаешь, если я подкачу? Она горячая штучка, — говорит Дариус.

— Она моя! — рычу я, вскакивая.

Дариус смеётся.

— Что, совсем не нравится, да?

Я плюхаюсь обратно в кресло. Я попался.

— Хорошо сыграно, адвокат, — бормочу я. — Но для протокола: это был не самый изящный мой ход.

Брови Дариуса взлетают над его дизайнерскими очками.

— О, мы заметили.

Торн прочищает горло, одним движением возвращая в комнату тишину.

— Джентльмены, сосредоточьтесь. У нас потенциальная брешь в безопасности, а не возможность для свиданий.

Я потираю виски, чувствуя знакомую пульсацию надвигающейся головной боли.

— Слушайте, теперь у меня есть глаза и уши в её квартире. Я буду мониторить ситуацию, выясню, что она знает, с кем разговаривает.

— И каков именно твой план, если она подберётся слишком близко? — спрашивает Торн, его голос опускается на ту самую октаву, что заставляет даже закалённых убийц выпрямлять спину. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть более развязным, чем есть на самом деле.

— Тот же подход, что и всегда. Наблюдать. Изучать. Адаптироваться.

— Если она уже связывает жертв с клубом, её нужно нейтрализовать, — говорит Торн.

У меня сжимается горло.

— Нет. Она умна, но ей не хватает ключевых деталей. Дай мне разобраться.

— Ты кажешься необычайно защищающим угрозу, Зандер, — замечает Торн, прищуриваясь. — Ты что — то от нас скрываешь?

— Я просто практичен. Исчезновение журналистки сразу после расследования о нашем клубе только подтвердит её подозрения для всех, кто читал её записи. Она всё продублировала. У неё есть редактор.

— Зандер, — вмешивается Кэллоуэй, наклоняясь вперёд, — ты что, следишь за тем, как она спит? — Он указывает на конкретный кадр наблюдения, где Окли спит на диване, в руке всё ещё зажат маркер.

У меня горит лицо.

— Это наблюдение.

— Это сталкинг с дополнительными шагами, — говорит Кэллоуэй, пристальнее разглядывая фото. — Хотя не могу поругать твою композицию. Свет на её лице создаёт восхитительный контраст с хаосом в её квартире.

— Тебе ли говорить, — бормочу я. — Твоё представление о первом свидании, вероятно, — это уложить кого — нибудь трупом в композицию Климта.

— По крайней мере, я разговариваю с людьми, — парирует Кэллоуэй. — Когда ты в последний раз беседовал с кем — то, кого не планировал убить?

Дариус откидывается на спинку кресла, и по его лицу расползается адвокатская ухмылка.

— О, он с ней разговаривает, это точно. Каждую ночь. Наедине. С одной рукой на клавиатуре, а другой — на члене.

— Я пригласил её на ужин, — выпаливаю я, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Пять пар глаз с хищной концентрацией устремляются на меня.

— Ты что? — Голос Торна опускается до опасной тональности.

— Я... пригласил её на ужин.

— Позволь мне удостовериться, что я правильно понял, — говорит Лазло, едва сдерживая смех. — Ты подошёл к журналистке, которая расследует нашу деятельность, и пригласил её на свидание?

— Это был просчитанный ход, — защищаюсь я. — Оценить её подозрения, при необходимости направить по ложному следу.

— И? — подталкивает Торн.

Я сглатываю.

— Она сказала «нет».

Комната взрывается хохотом. Даже уголок рта Торна дёргается вверх, что для него равносильно громогласному веселью.

— Мастер слежки получил от ворот поворот! — Лазло хрипит, хлопая по столу. — Бедный малыш.

— В следующий раз попробуй цветы, — с видом знатока предлагает Эмброуз. — Женщины обожают цветы. Работает ещё со времён Римской империи.

— Нет, нет, — вмешивается Лазло. — Скажи ей, что ты врач. Срабатывает всегда.

— Это только ты пользуешься этой уловкой, Лазло, — напоминаю я ему. — И ты на самом деле парамедик.

— Только скажи, что ты был не в той синей рубашке с чернильным пятном, которое, ты думаешь, никто не замечает, — говорит Кэллоуэй с поддразнивающим блеском в глазах.

— Я не был...

— О боже, — на лице Кэллоуэя появляется неподдельный ужас. — Ты же надел те тактические штаны, да? С семнадцатью карманами?

— Они практичные, — бормочу я, показывая своему лучшему другу средний палец без настоящей злобы. — И нет. На мне был костюм.

— Никогда не посылайте этого человека на свидание под прикрытием, — объявляет Дариус на всю комнату. — Он, наверное, надел бы наушник и просил у нас подсказок для беседы.

— Ладно, достаточно, — Торн обрывает смех. Его лицо становится серьёзным, когда он смотрит мне в глаза. — Эта журналистка — реальный повод для беспокойства, Зандер. Мне нужны ежедневные отчёты. Любые новые связи, которые она установит, любые улики, которые она найдёт, любой человек, с которым она будет говорить по этому делу, — я должен знать немедленно. Понятно?

Я киваю, и моя улыбка тает.

— Понятно.

— И, Зандер, — добавляет Торн, его голос становится тише, — если она станет угрозой, я ожидаю, что ты с этим разберешься. Независимо от твоего... интереса к ней.

В комнате воцаряется тишина. Я сглатываю и снова киваю.

— Хорошо. Раз уж мы все собрались, — Торн меняет тему, — давайте обсудим нашу последнюю работу. Кэллоуэй, твоя композиция с арт — дилером была... узнаваемой.

Лицо Кэллоуэя преображается, когда он переключается в эстетический режим.

— Композиция «Давид и Голиаф» была самой сложной на сегодня. Заставить его держать свою собственную, казалось бы, отрубленную голову, потребовало тщательной подготовки.

— Как тебе это удалось? — Лазло наклоняется вперёд, глаза горят профессиональным интересом.

— Комбинация производного болиголова, чтобы сначала парализовать мышцы горла, — объясняет Кэллоуэй, — затем специализированный токсин, который сохраняет мышечную ригидность после смерти. Я придал ему позу, пока он был ещё в сознании, но не мог сопротивляться.

Я кривлюсь.

— Это даже для тебя садистски.

— Настоящей проблемой, — продолжает Кэллоуэй, игнорируя меня, — был рисунок крови. Мне нужны были достоверные артериальные брызги для композиции, но контролируемые. Пока он был парализован, я ввёл катетер в его сонную артерию и использовал модифицированный краскопульт, чтобы создать идеальные дуги. — Он жестами имитирует рисунок брызг.

— Боже, — шепчет Лазло. — Вот почему кровь на стене выглядела почти как мазки кисти.

— Именно! — Кэллоуэй сияет. — Иногда холст требует разных техник.

Торн кивает.

— Впечатляющий контроль. Хотя моя последняя работа потребовала иного подхода. Остановка сердца, вызванная направленной передозировкой дигоксина, доставленной через его любимый скотч.

— Скучно, — протягивает Кэллоуэй. — Никакого визуального шика.

— Не каждое устранение должно быть зрелищным, — отвечает Торн. — Иногда элегантность в простоте.

— Кстати о зрелищности, — говорит Дариус, его карие глаза сверкают, — мой судья в прошлом месяце представил уникальную задачу. Мужик был на антикоагулянтах

— О боже, — стонет Лазло. — Кровавая баня?

— Как из разбрызгивателя, — подтверждает Дариус. — Попал в яремную вену, и будто кто — то включил садовый шланг. Испортил мой второй по любимости галстук.

— Ошибка новичка, — усмехается Кэллоуэй. — Всегда учитывай медикаменты.

— Пришлось импровизировать, — защищается Дариус. — Надо адаптироваться, когда район на взводе.

— А как насчёт тебя, Лазло? — спрашиваю я. — Тот педофил из Кембриджа?

Выражение лица Лазло мрачнеет.

— Скажем так, он хлебнул сполна своего же лекарства. Я извлёк костный мозг, пока он был в сознании. Сказал ему, что забираю по кусочку от него, как он забирал кусочки у тех детей.

В комнате повисает тишина.

— Слишком мрачно? — спрашивает Лазло.

— Нет, — тихо говорит Торн. — Уместно.

— А как насчёт твоего фармацевта, Зандер? — спрашивает Кэллоуэй. — Того, что продавал поддельные противораковые препараты?

— Чистая работа, — отвечаю я. — После трёх недель наблюдения я выяснил, что у него аллергия на арахис. Заменил его препарат на неисправный. Когда он употребил скрытое арахисовое масло, которое я подмешал в его обед, бесполезная инъекция стала... поучительной.

Дариус поднимает бровь.

— Наблюдал, как он медленно умирает?

— Наблюдал, как он осознаёт, что это происходит из — за того, что он сделал с другими. — Я пожимаю плечами. — Поэтично, на самом деле.

— Вы все упускаете из виду фундаментальную эстетику, — жалуется Кэллоуэй. — Где композиция? Где смысл?

— Не все мы должны превращать убийство в художественную выставку, — парирую я.

— Смерть должна быть прекрасной, — настаивает Кэллоуэй. — Или, по крайней мере, осмысленной.

— Она прекрасна, когда заслужена, — возражает Лазло.

— Позвольте напомнить вам всем, — голос Торна разрезает дебаты, — что мы здесь не для того, чтобы соревноваться за самый креативный метод устранения. Мы здесь, чтобы поддерживать друг друга.

Кэллоуэй фыркает.

— Мои стандарты просто более возвышенны.

— Твои стандарты требуют смотрителя галереи, — бормочу я.

— Это сильно сказано от человека, который неделями наблюдает, как его цели чистят зубы, прежде чем сделать ход, — контратакует Кэллоуэй.

Я уже собираюсь ответить, когда в телефоне раздаётся оповещение. Я достаю устройство, ожидая стандартного уведомления от одной из дюжины систем мониторинга, что я обслуживаю.

Но это другое.

Пульс учащается, когда я вижу, что оно пришло из квартиры Окли. Конкретно — от программы слежения за её электронной почтой. Оповещение показывает, что в её почтовый ящик только что поступило сообщение с темой, от которой у меня стынет кровь.

— Чёрт, — шепчу я, уставившись на превью.