Мифы о начале времен. От демиурга и хаоса до великана Имира и змеи-прародительницы

Заключение. Миф и история

Большая часть мифов о творении завершается рассказом о происхождении «исторических реалий»: в архаических мифах — людей одного племени, их территории и урочищ на этой территории; в мифологиях древних государств — рассказом о происхождении от священного брака богов правящей династии, ее столицы (Вавилона, Ифе и других), расположенной в центре мира, храма, который объединяет этот центр с миром божественным, наподобие мировой горы или мирового древа.

Царь в Вавилоне, Китае, Индии и других странах оказывается не только правителем, но и жрецом, ибо он объединяет людей и богов, будучи их потомком: он же объединяет небо и землю, совершая новогодний ритуал, во время которого воспроизводятся мифы о сотворении мира (см. работы М. Элиаде). В Библии царство «не от мира сего», истинным царем является «Царь небесный»; земной фараон для библейского Бога — не воплощение божественности, а крокодил, лежащий в Ниле, которого Бог в состоянии вытащить из водной обители, по словам библейского пророка (Ис. 10:5).

^{Бог, окруженный сценами из первых девяти глав Ветхого Завета.}

^{Wellcome Collection}

Год в разных традициях неслучайно начинается, как правило, с солнцеворота — зимнего, весеннего или осеннего: это новый космический цикл, солнцу нужны силы, чтобы победить зимнюю тьму, — вспомним кровавые жертвы, приносимые солнцу в Мезоамерике.

Казалось бы, и библейская традиция следует этой схеме. Иисус в своем стремлении спасти человечество провозглашен Сыном Божиим и царем иудейским из колена Давидова — он призван объединить Бога и людей. Но история со своей мифологической «схемой» прерывает проповедь Иисуса. Ведь в мире уже был царь — кесарь, и он имел не только божественный статус, но и божественное происхождение. Род Цезарей (к имени которого восходит и славянский титул «царь») возводил себя к Венере, греческой Афродите, одному из древнейших божеств, рожденных при известных нам драматических обстоятельствах, прямо из волн первобытного океана. Рим стал столицей мира, и у мира не могло быть иных царей.

Иисус был осужден, и его римская казнь — с бичеванием и последующим распятием — была казнью узурпатора, покусившегося на власть кесаря. Крест был воздвигнут на Голгофе, Лысой горе. Это название позволило позднейшим христианским легендам отождествить саму гору с местом погребения великана Адама: его череп стал Лысой горой, а внутри черепа размещалась пещера, где был погребен снятый с креста Христос. Кровь искупителя Христа — «нового» Адама, пролилась на прах Адама «ветхого» как символ спасения человечества.

Само орудие казни стало в христианстве новым древом жизни. Крест, воздвигнутый на горе, действительно подобен мировому древу традиционных мифологий, ведь распятому на нем Христу открыты были все миры — и ад, куда он спустился, чтобы вывести спасенных Адама, Еву и праведников Ветхого Завета, и небеса, куда воскресший Иисус вознесся после сорокадневного пребывания в земном мире. По христианской легенде, крест был действительно вытесан из райского древа, вынесенного из Эдемского сада волнами потопа. Оно лежало во дворе Иерусалимского храма, пока не было воздвигнуто на Голгофе. Жертва Христа привела не только к воскресению распятого на новом древе жизни, но и к спасению всего человечества.

Эта жертва повторяла древнюю жертву Авеля и жертву Авраама, когда ангел заменил предназначенного к закланию Исаака овном, и пасхальную жертву агнца, приносимую в Иерусалимском храме. Но на Голгофе замены человека на агнца не произошло: пасхальным агнцем стал Иисус, кровь нового Адама должна была вернуть к жизни из смертного тлена обновленное человечество.

Перед нами — знакомые сюжеты традиционной мифологии. Но эти сюжеты разворачиваются не в мифологическом и не в ритуальном, а в историческом пространстве. Не военный пленник, как у индейцев Мезоамерики, и не раб, как в Вавилоне, приносится в жертву, чтобы обновить силы мироздания, космоса. Иисус добровольно приносит себя в жертву, чтобы спасти человечество. И не просто календарный праздник избран для этого жертвоприношения. Агнца приносили в жертву на праздник Пасхи, не связанный прямо с календарными торжествами, подобными Новому году. Пасха праздновалась в память об историческом событии — обретении свободы, избавлении богоизбранного народа из египетского рабства. Иисус (претерпевший распятие — рабскую казнь) хотел избавить людей от рабства предрассудков, в том числе мифологических и ритуальных, и снова, как в начальные времена, дать им свободу выбора между добром и злом, Богом и сатаной.

Библейская традиция требовала нравственной ответственности человека за свои поступки в истории: образцом здесь выступал сам Творец, ибо он сотворил мир не в бессознательном стихийном порыве. Еще средневековые теологи стремились объяснить, зачем всемогущему божеству понадобилось творение, неизбежно приводившее к появлению косной материи, и находили объяснение в том, что Творец испытывал потребность в любви. И не первобытный Эрос, стихийная тяга к хаотическому соитию, как в греческом мифе, руководил Творцом — Он не имеет ничего общего с похотливым Зевсом. Недаром мировой змей Офион, породивший Эроса в орфических мифах, так напоминает сатану: потомки Евы разят змея в голову, подобно титаниде Эвриноме. Безграничная любовь есть сущность библейского Бога, и она вмещает весь мир: в христианской традиции Творец приносит в жертву этой любви Сына, призванного спасти погрязшее в грехе творение.

Творение же не в состоянии вместить эту любовь — даже ангелы ревнуют к людям, злоба сатаны и Каина — это ревнивая злоба. Сама смерть пришла в мир не из-за роковой ошибки тотемического героя, в первобытных мифах перепутавшего слова, а из-за сознательного непослушания первых людей, желания «стать как боги» — подобными ангелам, «сынам Божьим».

Божественное требование ответственности означало, что мифологическая эпоха первотворения завершилась: отныне люди властны распоряжаться собою сами. Творец может лишь препятствовать их вторжению в отделенный от них мифологический мир: разрушить Вавилонскую башню и смешать языки, напоминать о своем гневе стихийными бедствиями и нашествиями врагов. Он творит историю, но не творит более чудес мироустройства.

Этот исторический пафос Библии был воспринят всеми традициями, связанными с древней культурой Средиземноморья, — и христианской, и исламской, ибо пророк Мухаммед (как до него — Мани) считал себя наследником ветхозаветных пророков и христианского искупителя.

В Средние века, как свидетельствует знаменитый «Молот ведьм», первым магом и астрологом почитался иранский Заратуштра (Зороастр), которого могли считать сыном Хама и внуком Ноя. Зороастр был правителем уже в историческое время — время библейского праотца Авраама, его победил некий Нин, основатель Ниневии и Ассирийского царства. Имена культурных героев — основателей городов часто производились от названий этих городов: даже название Москвы в позднесредневековых русских легендах возводилось к библейскому Мосоху, потомку Иафета.

Основатели христианства и ислама обращались с пророческим словом ко всем народам, населяющим ойкумену. Чудовища же — воплощения первобытного хаоса, с которыми сражались боги разных народов в начале времен, химеры, от которых очищал землю Геракл, превратились в монстров, псоглавцев, людей с одной ногой или со ртами в животе, населяющих самые отдаленные края ойкумены. Легенды о них долго сохранялись в книгах о диковинках вселенной и дожили до нашего времени в досужих рассказах о пришельцах и снежном человеке.

^{Человекоподобные монстры. Джон Гамильтон Мортимер, 1780 г.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Русь продолжает библейскую историю в Начальной русской летописи — «Повести временных лет». В отличие от многих других — всемирных — хроник, эта летопись призвана рассказать о начале Русской земли. Всемирные хроники начинались с Шестоднева — библейского рассказа о сотворении мира; русская летопись начинается с повествования о сыновьях Ноя, которые по жребию поделили между собой всю землю. Ной же заповедовал им «не преступать жребия братня».

Такой зачин был неслучаен, ибо Русь, возникшая на периферии древних цивилизаций, не упоминалась среди народов — потомков Ноя в древних хрониках. Летописцу нужно было первым делом отыскать место Руси и славян среди этих народов. Конечно, он знал легенду о разделении языков и упомянул славян в связи с народами, строившими Вавилонскую башню. Но жили славяне не на Востоке, который достался потомкам Сима, и не на Юге, ставшем «частью» Хама, а на Западе и Севере, где стали расселяться потомки Иафета, в той части мира, которую мы именуем Евразией.

Мы уже говорили, что потомки трех сыновей Ноя — народы не мифические, среди них нет ни псоглавцев, ни амазонок. Сим, Хам и Иафет, казалось бы, никак не связаны с троицами божеств, воплощавшими три зоны космоса: небо, землю и преисподнюю. Но древний миф-архетип все же оставил свой след в библейском повествовании. Сим получил Восток (тот, что мы называем Ближним Востоком), ту часть, где Господь насадил земной рай; он же был наиболее благословенным — приближенным к Богу и небесам — среди сынов Ноя. Хам, напротив, был проклят отцом, ибо насмеялся над его наготой (в этом усматривают даже остаток древнего мифа о кастрации отца, подобного греческому Урану). По приведенной легенде, он вообще склонен был к проступкам на сексуальной почве. В наказание Хам получил черную кожу, а при разделении мира — жаркий Юг, ассоциировавшийся с преисподней (пеклом) и ее неугасимым пламенем.

Иафет же был благословен «пространственным овладением»: его потомки заселили огромные территории Евразии, большую часть суши, которая должна была ассоциироваться со срединным земным миром. Так космогоническая мифологическая схема превращалась в историко-географическую.

Русский летописец умело воспользовался этим превращением, переходом от мифа к истории. Славяне действительно расселились от Дуная на огромных пространствах Европы (а затем и Евразии — вплоть до Средней Азии и Сибири), и летописец описал расселение двенадцати славянских племен, которые заняли будущую Русскую землю, и появление у них городов, так же как в Библии описано расселение двенадцати колен Израилевых.

Этим отнюдь не ограничивалось использование им библейской традиции. Большинству значимых эпизодов русской истории, особенно истории русского христианства, находилось соответствие в Библии. И то была не просто риторика: когда разразилась первая распря между русскими князьями-братьями после смерти Владимира Святославича, братоубийца Святополк Окаянный был отождествлен с Каином, а его жертвы — святые князья Борис и Глеб — с Авелем.

Но и рассказ о сыновьях Ноя был использован летописцем не только в космографической части, описывающей расселение народов мира. Сын Владимира Святославича, Ярослав Мудрый, «уставил» Русскую землю, поделив ее по преимуществу между тремя старшими сыновьями. Такова была давняя традиция — первых русских князей-варягов, призванных из-за моря славянами, тоже было трое. Но когда двое младших Ярославичей в 1073 году изгнали из Киева старшего, летописец напомнил, что это страшный грех. Ведь так потомки Хама, нарушив заповедь отца и Божью заповедь, вторглись в часть Сима и были прокляты. Заповедь братней любви была самой насущной для русской истории, ведь Русской землей правил целый княжеский род и все князья были братьями. Летописец возводил род русских князей к потомкам праведного Сифа, и историки летописания спорят, не было ли это опиской, ведь европейские народы были потомками Иафета. Нравственная сила библейской традиции была необходима начальной Руси, как и прочим странам, ищущим свое место в мире цивилизации.

Конечно, значение библейской традиции отнюдь не ограничивалось эпохой становления современной цивилизации и, более того, не ограничивалось религиозно-мифологической или даже этической сферой. В начале книги говорилось, что современная наука использует библейский миф об Адаме и Еве как символическое описание антропогенеза, адекватно отражающее современные представления о происхождении человека от небольшой популяции, возводимой к «прародителям».

Так же и наука о языках — лингвистика — долго использовала библейскую классификацию языков, восходящую к легенде о трех сыновьях Ноя и смешении языков после столпотворения. Языки народов Ближнего Востока и Северной Африки именовались семитскими и хамитскими и объединялись в семито-хамитскую семью. Сложнее было с потомками Иафета — «яфетидами», ибо народы Евразии говорили на языках разных семей — индоевропейские языки (включавшие индоарийский и иранский, греческий, германские, славянские и прочие) отличались от алтайских (тюркских и монгольских), финно-угорских, палеоазиатских и других. В первой трети ХХ века знаменитый лингвист Н. Я. Марр обратил внимание на сходство этих языков и предположил, что их можно называть яфетическими. «Яфетическая теория» Марра основывалась на поверхностных наблюдениях и была отвергнута наукой. Но в конце ХХ века лингвисты вновь обратились к сходству слов, обозначающих основные понятия — части тела, наименование животных и растений и тому подобное, — в языках Евразии. Эти слова могли относиться к очень древней — первобытной эпохе, потому что среди них не было понятий, характеризующих «производящее хозяйство» — земледелие и скотоводство. Значит, первобытное население Евразии говорило на схожих диалектах до того, как было изобретено земледелие и люди стали расселяться на просторах огромного континента. Эти древнейшие диалекты принято объединять под условным названием ностратической — «нашей» (от лат. noster) общей — семьи. И неслучайно исследователи ностратических языков (их возглавлял московский лингвист С. А. Старостин, 1953–2005) объединили свои усилия в проекте, который получил название «Вавилонская башня»[55].

Помимо библейской, в основе современной культуры лежит, конечно, и античная традиция. Без нее и в отечественной культуре не могли обойтись даже тогда, когда всякая мифология считалась пережитком религиозного мракобесия. Книги Н. А. Куна «Легенды и мифы Древней Греции» и польского писателя Зенона Косидовского «Библейские сказания» давали возможность советскому читателю познакомиться с мифами Гомера и Библии тогда, когда Гомер издавался малыми тиражами, а Библия была вообще недоступна широкому читателю.

Но во второй половине ХХ века все большей популярностью стали пользоваться мифы «первобытных» народов. В издательстве «Восточная литература» была создана целая серия книг «Сказки и мифы народов Востока», в которой до наших дней издаются фольклорные тексты с необходимыми комментариями.

Этот интерес к «первобытной» культуре охватил весь «цивилизованный мир». Один из «властителей дум» европейской интеллигенции XX века французский антрополог Клод Леви-Стросс, много лет работавший среди индейцев Южной Америки и прославившийся своим четырехтомным компендиумом «Мифологики» (на русском языке вышел на рубеже XX и XXI веков), объяснил этот интерес всегдашним свойством человеческой культуры. Эта культура должна была преодолевать сложившиеся стереотипы, превращающиеся в мертвые схемы: так библейская традиция с ее нравственным пафосом преодолевала первобытный миф. О «взрывном» преодолевающем стереотипы характере культурного процесса писал Ю. М. Лотман; в научной космогонии существует теория взрыва изначального яйца, приведшего к формированию Вселенной; пустоты, образующиеся пульсирующей Вселенной, именуются областями абсолютной тьмы — черными дырами[56].

В Средние века христианские догмы стали препоной для творческой свободы, и Европа обратилась к отвергнутому христианством античному наследию: то была эпоха Ренессанса — Возрождения античной культуры. Современный мир со своими стереотипами «цивилизованного общества потребления» должен был обратиться к первобытным истокам цивилизации в стремлении обновить свои омертвевающие, становящиеся примитивными фетишами ценности.

Обращение к некоему идеализируемому прошлому свойственно и самой мифологии. Другой «властитель дум» — историк религии Мирча Элиаде — именовал первобытный миф «мифом о вечном возвращении»: творцы мифов рассказывали о давно минувших временах творения, времени сновидений, невозвратимом золотом веке, обретая творческую свободу первобытных времен в период праздников и обрядов, сопровождаемых воспроизведением мифов. Эта мечта о возвращении золотого века жила всегда и живет ныне — в религиозных и социальных утопиях о земном рае или царстве коммунизма (недаром его теоретики так идеализировали «первобытный коммунизм»). Время и история в таких утопиях «останавливались», переставали существовать. Но остановка культурного процесса означает смерть культуры.

Не мечта о возвращении первобытных ценностей движет постоянным интересом к первобытной мифологии. Древние мифы дают образцы удивительной фантазии в способах понимания мира, образцы творческой свободы, без которой жизнь людей немыслима во все эпохи.

Творческий потенциал «первобытной» мифологии далеко не исчерпан современным обществом.