Мирослав – князь Дреговичский

Глава первая
ПРЕДТЕЧИ И ПРЕДКИ

Се аз починаю о Мирославе, князе Дреговичском, про житие его и славные свершения, ниже про мнозие горести Словеньской земли, иже выпали по воле богов на княжение (Мирослава). Безумна дерзость повестити о горьких уроках судьбы, о слышанном и сведанном от древлих уследителей времен, труд сей нескончаем, але изречено: безумец почнет, разумный потянет, конец же сложится сам собою.

У человеца два глаза – зрети радость и печаль; два уха – внимати похвале и хулению; две ноги – опиратись о твердь и бествердье; две руки – кормитись и питати пищею. Одна же голова: сопрягати сомнение и надежду, мгновение и вечность, просветление и блуждение во тьме, дабы боль и радость стекались, яко события стекаются в жизнь, долгие дни в короткие годы, а плынь свивает ручьи и реки в неоглядное море. Опорою (человеку) и залогом совершенства (его) – пять пальцев, они же пять поколений [1]; помнити, ведая, – долг словени и наипервая заповедь от Начал. Не ведающий о предках что еще знает? Кто не подражает, идеже сыщет пример и обрящет силу? Кто не памятует, чем укрепит и восполнит потраченную, волю, идеже почерпнет восторженные глаголы? Се предание о словени: «Землею своею володеют от бозей, прежде них володетелей не было. А пришли неохотою с берегов теплого моря, а еще раньше спустились с гор, идеже впервые познали свет истины; путь пролегал сквозь пустыни и степи, и шли сто одиннадцать лет, давая имены и словы разноликим племенам. До Скуфи, царства ста царств, звашеся склове или склоне, и имя сохранялось триста лет при Скуфи; Скуфь же стояла тысячу лет. Речь свою сберегли в чистоте при арянех и старнах, хатех и языгах». Говорит еще Предание, сели по Непру при скуфьском царе Артамаке. Река же тогда текла не только в море, але и в Небо; и бози подставляли ковши, блиставшие радугой, дабы утолити жажду. Об отце словеньского рода сказают: сын Могожи, от которой все бози, именем Сколон, желая украсити мир, обращался то в зверя, то в птицю, то в ползучего гада, и (таким образом) населял землю; от него же не убавлялось, како ведь и случается при творении. Наконец, похотел Сколон оберлутись чело-вецем. Бози же, брате его, взнегодовали и реша: «Человец – самое непотребное существо: хощет того, о чем не ведает, и не ведает о том, еже хощет; и самое подлое – мерит мир шагами и поприщеми и не испытывает благодарности; коли не унижен прежде, гордиться не может; богам пеняет за свои недостатки». Сколон отрече: «Хочю человеца, еже испытал бы радость от радости (другого) и познал бы себя, прежде чем стал бы судити о бозех». И посмеялись над Сколоном, глаголаше: «Тогда иди от нас прочь и не возвращайся». Оскорбившись, ступил Сколон на землю и принял образ смертного человеца. И родил трех сыновей: Чесна, Лузга и Подла. Рече к ним пред кончиною: «Се три дара оставляю в наследство, разделите меж собою. Одному дам истину и следом изведу трудом и мукой сомнения. Другому дам ложь и возвышу в пустоте. Третьему не дам ни истины, ни лжи, научу же кланятись и пре-успевати, не преуспевая; дни (его) протекут незаметно, и, бесплодный, лишь унавозит посевы». И выбрал Чесн первое, Подл взял второе, а третье досталось Лузгу, ибо не знал, что взяти ему. И речет еще предание: людье, смешавшееся ныне в племёнех, от сыновей Сколоно-вых; честные от Чесна, бесчестные от Подла, лузга же человеческая от Лузга; одни гибнут, другие напложа-ются. Иные расскажут иначе о Предании; повещю, како обык слышати.

Всяк из словени, и дрегович, и деревлен, и полен. и кривич, и ильмен, и полота, и протчие, почитающие Даждь-бога, Перуна, Влеса и Могожь, преждь ведали отцов в пяти коленех; выкликаемый князем оглашал восемь, и подтверждали ручальники. Обычай Словень-ской земли велит блюсти память о пяти отцех и трех родовичех также белой волхве и прорицателям. Прот-чим довольно до праотца. Заповедано: лгущий о предках лишен чести. Велик позор – преувеличить (о них), ибо (тем) преуменьшим. Первое слово человеца – о предках, и правду следят бози; лживый лишен благоволения Неба, душа его, яко тростник побуревший, – зря шепчет ветру.

Се родовичи Мирославли: Милан, Святовйт и Бог-ша. Мнозие моленья свершались в их память, обидно жертвовали в (их) честь пред алтарями.

Прежде всех называет Предание Милана из рода ратаев, иже тружали ся на пожнях, насыщаясь от своих рук. Говорят доныне, пахали и сеяли (ратаи) в первых среди словени, сидя по Дунаве, и не было им соперников, кроме римцев; не раз сходились с ними а битве 2.

Егда ко Дунаве придоша олане и, нарушив мир со словенью, сложились с римцами, польстившись на злато и оружие 3, и почали утесняти словень, грабя и разоряя селища, уводя скотье и травя посевы, ратаи, ниже иншие из словеньских родей по совету волхвов ушли на Нестр и Непр-реку, откуда поднялись до Холодного моря; оланей же нарекли вечными ворогами; се бысть народ мужный и открытый сердцем, но горюч разумом, падок на лесть и подарки и переменлив, яко ветр; бози покарали его, отступившего клятв.

Бе Милан онгда старейшиной ратаев. И вот по всей земле, теплой прежде до Беломорья, встало холоданье; и не было отлеги; в полнощных сторонех не таяли снега, скуднели нивы и пажити в полдневных, не плодися зверь, и бчела не пробуждася. Поднялся округ голод, и стали люди мрети, яко мухи. Явися в те поры по Ду-гаве и Неменю из Варяг люди на сорока лодиях и ре-ша: «Нету нам пищи и крова, умираем, и жены наши, и малые дети». И кормила их Словень, и Весь, и Водь, соузцы. Окрепнув, сказали варязи годь4, ибо таково было имя их рода: «Надоела Полунощь, наскучили стю-жи и вьюги, хотим в Полдневье». И позвали иные из родов словеньских: «Идите с нами; оставляем селища, чтобы вернутись на Непр-реку». И обрадовались годи; пришли на Непр-реку и кормились серед словени в мире и согласии три лета; и был у всех достаток, ибо зверь отовсюду сбежался в леей по Непру, и птиця слетелась, и рыба сплылась, и жито успевало родити до по-зимья. Когда стало истощатись изобилие, взник ропот супроть пришлецов. Рече к ним князь, сидевший в Славье: «Уходите!» И другой сказал, сидевший в Го-раде, от какого ныне нет и следа: «Ступайте прочь?» [5] И снялась годь, таксамо словеньские роды из пришедших последними, и сели в лодии с женами и детьми, и повел их Милан со своею дружиной, и к дружине при-совокупися множество рыси, како прозвалися мужи от пересевших родей, бо рыскали за счастьем и долей; роды же их, истощившись в гладе и бедствиях, почти совсем прекратились. Рече Милан, вспомнив о клятве ратаев и желая отмстити за изгнанных: «Олане (воюют) за Дунавой, возьмем земли их, и жен, и коней; си-це брали они». И позвал в помогу сарматей, говоривших подобно [6], им же дала словень откуп после неудач в бранных спорах.

Пришли сармате с большой дружиной и гадали о походе; триждь жертвенный бык орошал кровию священный сосуд на требище и триждь в закланном (животном) находили змею, а огнь возжженный потух от ветра. Сказали сармате Милану: «Се идет с тобою годь, убей ее, растопчи с семенем, неисчислимое зло расплодится от нее, и мы погибнем, и сам погибнешь в муке, – позор и бесчестье именем ее сотворятся». Рече Милан: «Не преступлю обычая; путниками явились, путниками уйдут» [7]. Слышала это годь и славила громко сло-веньский обычай, а на сарматей затаила недоброе.

Вошел Милан в землю Олани, и собрала Олань несметное войско, и сошлись раницей серед поля, и была сеча зла; никто не уступал два дни, на третий одолел Милан и не всхотел брати в полон, мстя за обиды. И рассеялись олане в страхе; бежавшие к восходу встретили смерть в стране хунской [8]; отступившие к заходу блукали долгие лета, не находя пристанища и теряя память о предках.

Щедро наградил Милан дружину и соплеменников, и рысь, и годь, и сарматей. Дружине дал злато, сарма-тям скот и оружие, а годи земли и жен оланьских, так что стало у каждого (из годей) по десяти жен. Бозьернися Милан с громкою славой, и позвали его с почестью в Горад, бо умре тамошний князь; и княжил до дни, егда исполнися прорицание сарматей.

О рыси Предание вестит сице: огрузившись добычей, мужи выбрали себе новых старейшин и сели за непрскими Порогами, говоря: «Свое потеряли, станем володети чюжим. Наша земля (у нас) отняла, поищем, "еже даст». И в то же лето и на другое лето, и после, спускались в Понтское море и воевали с понтцами; дани же никому не платили.

Сармате воевали онгда со Скуфью, неколи многославной и обилной, чтимой по Словени, ибо жили бок о бок, меняшеся обычаем; не было скуфинам удачи, изнемогали в бранях, снедаемы разладом и внутренней смутой.

Беды умножаются, срастаясь, яко облаци; присуще судьбам. Настали холода по Лукоморью и поразили Скуфь гладом, некому стало поддержати ослабших и схоронити оставивших заботу; обезлюдели грады, и таврские, и пантикопейские; поля лежали пусты, сады стояли бесплодны, и очаги не дымились. И перемогли сармате без мечей, обложив Скуфь данью; скуфины же умирали от позора, потому что обращали их в рабов. Иные из скуфьских племен ушли к Дунаве и за Дунаву; сказают, быццом подходили к Риму, обещавшему помогу, але забывшему вскоре про обещания.

Но прежде того прислала Скуфь послов в Словекь-скую землю, прося о заступе; скликал Милан дружину и позвал соузцев. Случилось (то) через двадцать лет после первого похода. Годи, хотя необычайно умножились числом, допомочи отперлись: «Нам скуфины не родня, а дани сарматем не велики». И в последних на-деждех обратися Милан к рыси; и пришла, говоря: «Веди нас, коли отдашь две трети добычи». Милан со-гласися; и послал по обычаю сказати (ворогам), что нет больше мира. И быша бози на стороне Милана: сколько ни наряжала Сармать ратей, косили (их) травою полки словеньские; рыси же снискали славу непобедимых; обыкнув тружатись на кровавой пашне зимой и летом, считали сечу трудом, достойным мужа, и быша в нем искусниками. Прошел Милан с дружиной до границ Скуфи, и сказала рысь: «Идеже (обещанная) добыча? Не обрели в Сармати, возьмем у скуфинов, ибо ждут нас дети и жены, и отцы наши». И было, что вождь Скуфи, обещавший заплатити, умре, наследника же ему долго не находилось, и злата не несли. Рассорилась рысь с Миланом и ушла от нъ к Порогам. Годь, пока Милан ходил походом, обнево-лила мелкие племены по Непру и сговорилась с Кимрами и сарматеми. И выступила Годь, гордо сияя бляхами, в челе своих соузцев; почернела и зашевелилась земля от воев, и пыль от комоней застлала небо. Рече дружина к Милану: «Не устояти супроть такого множества». И посмеялся Милан, бо (николи) не трусил пред вороги, но презирал их: «Глядите на Годь, вчера просила полбы, днесь вострит ножи; песьим хвостом виляла – с волчьих зубей слюна течет. И се удивленье: слабее каждого, кто с нею, но сильней всех соединившихся».

Снялись ночью словене в степь. Но годь настигла, повсюду имея соглядатаев. И секлись серед поля и во ерузех, и не одолела годь. Послала к Милану: «Ваших уже мало, а наши только седлают. Замиримся, еще не поздно». И вышел Милан, дабы урядитись с князем годьским; он, ведя сладкие речи, выхватил нож и ударил (Милана) под сердце. Сице умре князь Милан, а дружина его, обнажившая мечи, полегла до единого, постелив себе телами ворогов. И свершися (это) по предсказанию.

И дальше свершилось, како прорицали. Наняла Годь рысь и других, кого склонила, и, захватив врасплох сарматей, заставила (их) платити дань, и брала еще с пантекопейцев 9; возгордившись без меры, годи вошли в Словень и покорили в два лета лютвичей и серпов, называемых и доныне сиверами, а также весь и чудь, и мордву, и мерю, пересельцев, занимавших онгда землю по Верхнему Дону, по Оце, по Тесне и Сейму; быша велми истощены бедствиями и уступили после первых сражений. Се позоротили годи на Дунаву, и пошли с ними заодин рысь и словеньские роды за Дуна-вой; и бранились долго с римцами, но были разбиты [10]; скликав соузцев, пошли вверх по Дунаве. Было их так много, что выходили реки из берегов от бессчетных ло-дей; и вот нагорним каменем скатились в Рим и жгли костры из дворцов, творя поганое дело [11].

Вот (что ведаю) о Милане, родозиче и предтече Мирослава, зиждителе славного колена дреговичей. Теперь о Святовйте; им назидал князь Мирослав ослабших духом.

Святовит бе от сына Милана; в песнях, иже услышишь от скоморосей или нищей переброди, Святозит – от внука брата его, и (это) подобно правде; уверяет Словйша, владыка, в летописании, сыном Милана от-купися Горад от разоренья, принеся его в жертву богам; сказ о том велми темен, и не мне проясняти.

Смилостивился Даждь-бог [12], отступил холод от Сло-веньской земли, паки растеплело; встал разноцвет, и полетела бчела, и пахарь вышел на поле до Варяжского моря, с надеей налегая на рогачи и ведя рало. И в осень пустились ратаи по Непру вверх, подобно другим родам, одни в землю предков, другие примаками, ища себе новой доли; опустелые городища и селища попадались им встречь; осталось совсем немного перенесших Великое холоданье. Поднялись ратаи до Припади и тамо поклялись пред Могожью на братство с дерев-лянеми, заплатив седельное златом и оружием.

Когда Святовиту исполнися двадцать лет, выкликнули его старейшины князем Деревляньским, и вече именовало.

В Гораде в те поры княжил Бос, многомудрый и мужный; от всех словеней ходили к нъ за советом и правдой; пасьтба его была легкой и суд скорым и безобидным, выгоды же ни в чем (для себя) не искал.

И се Хуна [13] объявила войну Годи, разжиревшей в жадности и самоумьё: долго удача скакала белкою; хуне держали верх в чистом поле, годи стояли твердо у градей, иже презирались хунеми; для них ведь всякая кровля могила и стена, яко жернова на перси. Прислали хуне к Босу знатных мужей: «Вспомогите су-проть годей. Длинна змея, но довольно удара, чтоб укоротить вдвое. От двух и вовсе четверть». Собрал Бос князей и старейшин, и разделилась дума; иные опасались, победив Годь, встати лицем к лицу с Хуной; от беды беду искати довольно ли проку? Пока ждали ответа послы от Хуны, явились послы от Годи: «Давно уже не платят сиверы, и лютвичи ускользнули из-под руки, и Чудь, и Мордва; хотим взяти, еже недоимали, пропустите дружину; не пропустите, и вас данями обложим».

Поскакали гонцы от Боса к сиверам и лютвичам, к веси, мордве и чуди: «Идут годи, хощут прежние дани, пожгут вас и потопчут. Оратимся едино». И сговорились, отрядив дружины. Рече Бос к послам хунским: «Пусть ваши выступают, и мы ударим не мешкая». Алз хуне (нарочно) задержались, и остался Бос, яко перст, и было слишком мало (войска), чтобы осилити ворога. И въехал Бос к Рыси, в станы ее, курени [14] и сторожи, и заклинал Перуном и Могожью: «Ужли примкнете к годем на нашу погибель? Или не брате?» Сказали ры-сичи: «Не тужи, князю. Пока цела выя, цела и голова». Однако запросили за меч вдвое против обыкновения, и Бос согласился по неволе.

Сошлись обе рати за рекою Псёлом, и потонула земля в криках и стогне. И стали перемогать годи; обступили словеньское войско, прижали к реке и мнозих потопили. Але нету напрасной заботы, узрит радость (свою) себя не щадящий. Подал знак князь Бос полкам деревляньским и рысичам, иже таились в засаде. И подъехав, сошли с комоней, и ударили пеши в топоры, а впереди Святовит. И пошатнулось от ярости (их) войско годьское, и дрогнуло, и отступило. Победа была куплена дорогою ценой; плакал Бос над телами павших, и погребли по древлему обычаю, предав Огню и не курганом, но каменем скорби, валуном, отметив могилу; стоит могила до сего дни, ищет на ней Перун огненными руками мечн-харалуги, великое мужество ушло вместе с павшими.

Говорит еще Предание, отступая, князь годьский Витард [15] взял в полон (несколько воинов) из рыси и, подивившись храбрости их, спросил, кто такие. И ответили: рысь-комони, рысь, кая не пашет [16]. И понудил Витард своих мужей пронести рысичей в носилках, яко знатных старейшин, и отпустил их, егда отказались служити. И пошло с тех пор – рысомони, и называли тако рысичей годь и другие племёны. Позднее же именили рось или русь, и прижилось, звучало бо имя рысь не токмо гордостию, но и вызовом, не токмо похвалою, но и обидой [17].

Получив весть о победе Боса, великого князя сло-веньского, хуне вступили в годьские пределы, и грабили, сколько могли, а большой битвы уклонялись, ибо Годь скоро собралась с новой силою, и хитрили хуне, соглашаясь замиритись, и брали откупы, и паки просили (Боса) о помоге. И понял Бос, еже обманут, але поздно: подступило войско годьское, и было больше прежнего. Вышли словени встречь, не полагаясь на стены Горада, и расположились на холмех; и были разбиты; была измена, и напала годь ночью.

Опутали власяными вязивцеми и великого князя, думавша в шатре с княземи, старейшинами и воеводами, не ведая о близкой погибели. И детей (его) взяли, и жен, и (весь) обоз. Рече Витард: «Тебя и твоих (людей) отпущу на волю, коли сберешь много войска и поможешь супроть Хуны. Клянись». Бос отрече: «Аз не решаю бранитись или миритись, но совет князей и старейшин». И боялся навлечи беду на Словень, по-ссорясь с Хуной; бе Хуна сильнее Годи, переломила бы и Годь, и Словени не дала бы покою; или сговорилась бы с годеми: пуще битых обидчиков нет.

И уби Витард старшего сына Боса пред очьми (отца), пронзив мечем сердце. Впроси: «Пойдешь ли теперь со мною? Вот еще твой сын, и знаешь, что ожидает (его)». Отрече Бос: «Теперь же николи». И стал насмехаться Витард: «Сам умрешь и других уведешь во мрак». Отрече Бос: «Отомстят, на то обычай, и неколебим». И полыхнуло небо огнем, и ударил град; испугавшись, воскликнул Витард: «Всех отдаю в жертву богам!» Але вновь загремело небо, отвергнув словы. И повелел Витард разложити большой костер, и сказал Босу: «Пусть ты или кто-либо из твоих мужей войдет в огнь и выйдет, тогда поверю силе ваших бозей». И рванулся меньший сын Боса, безусый отрок, але удержал Святовит. И сам, како был, в цепех, вошел в пламень, вышел же без цепей, без брады и без глаз, черен, яко уголье. И стоял долго, дымясь и тлея, доколе не упал. И содрогнулись, кто видел. И тотчас поворотил Витард из Словеньской земли, в ярости убив Боса и всех полоненных [18]. Оплакали словене смерть Боса и его мужей и сохранили память о Святовите; первый кубок на всякой тризне пьют деревляне доныне за Святовита, ибо вошел в Огнь и Огнем остался.

Витард же и вся Годь были сокрушены гневом Перуна: в то роковое лето прекратилось их царство; забрали их землю и жен хуне и кормили собак телами убитых [19].

Ждет жестокость жестоких, и неотвратима. Добро же, яко зернье, – поднимается нивой.

Теперь о Богше Дреговичине. Але преждь о Трияне, великом князе, его волю вершил Богша.

Триян княжил в Гораде после Идара и Улича, названных княземи по смерти Боса; он разбил хуней, подперших Словень с полудня, и выгнал их за пределы Полянской земли; замирился с охотою, егда Хуна запросила мира, потерпев неудачу у Дунавы, иделсе годи выступили заодин с тиверцами и хорватеми, с влашски-ми, дуцкими и сарматскими родами [20]. Хаканы хаканов искали дружбы Трияна, он же володел Непр-рекой со всеми отоками до устья, делясь только с Рысью. И пошел (Триян) морем в Царь-град [21], и вступил в соузье супроть годи и хуней. Чрез лето от договора с цесарем отрекся, сведав, еже ромеи об том же согласились с ху-неми и годеми супроть Словени. И уставил с Хуной новый ряд, взяв в жены дщерь хунского вождя, и помогал ему против годей. Видя однако, что замиренье непрочно, повелел словени и соузным племенам руби-ти грады, ставити вежи и сыпати по Окраине валы, се у Порогов, а ниже ведь сидела Рысь, и вожди ее правили с отока, иже зовется ныне Хорица [22] во славу тамошнего властеля Хоря, брата великого Кыя. Иные еще скажут, оток назван по капищу Хорса, але то неверно.

И тружалась словень усердно, и хуне дивились со страхом и раздражением.

Богша, внук Святозита, старейшина ратаев, исполняя волю Трияна, срубил остережье на Непре ниже Го-рада в месте, еже памятно во веки веков: там полегли полки славного Боса и Святовит принял лихую смерть. Назвали остережье Замчий, бысть бо вмыслено заперти от ворогов Непр-реку [23]. Возводили три лета и сложили святище Даждь-богу, заступнику и хранителю рода; жертвенник высекли из черлен-каменя. И се было предвосхищение Кыева; поныне укажут старцы на Ключ-горе за Пучайной дрезлие степени; ими всходили жер-цы класти законные требы [24].

Узрев Замчий, Триян в радостех воскликнул: «Быти здесь новому Риму – семь холмов округ, и в море текут думы его!» Сказал Богша: «Горькота в уподоблении; поднялся Рим высоко от высоких и пал низко от низких».

На все воля бозей. Пред сильным ворогом достигают совершенства, пред слабым деются кичливы и саыона-деяны. Словень же во все времёны трепали и копытили сильные вороги. Сдюжили и перестояли предки, нам уже легче. Почто же порою не достигаем их стойкости и редко смеем сказати един другому: «Содеяли, еже смогли. Не соблазнились легкостию, но честью».

Замыслив примучить Словень, сказали хуне: «Вдай-те нам, сколь давали в пользу годи, и больше вдвое, бо (мы) вдвое сильнее». Триян отрече: «Рады бы, да нету». Хуне сказали: «Жирная утка жалобней крячет». И выступили, собрав несметную рать. Вышла навстречь словень, исполчилась по валам на Окраине, но собралось мало, иные племёны не послушали великого князя, отказали в нужде, окольной думой питая (свои) негромкие дела. «Не велика честь покласти головы на чюжом порозе», – отвещали (они) гонцам Трияна. И была еще надея на Рысь, але и Рысь отперлась; откупились ры-сичи, обещав хунем третицу от добычи. Прознав (о том), рече Триян: «От чюжого уберегся; брат мой помог мя погубити». Порешив однако не отступать брани, принес богам жертвы; сказали волхвы: «Мало, потребна еще прекрасная дева знатного рода». И нашли деву, метнув жеребье серед отцов; и се повели на заклание, гадав на смерти; обагрена кровию, скончалась со стоном. Истолковали волхвы: «Горька земля обиженным, жажду (их) воды не утолят». И повелел Триян повсротити дружину и все войско деревляней, полян, сиверей и лютвичей-хорват, пришедших от Нестра: «Отступим, братия; не пересилим, и коли един муж одолеет десятерых». Снялись словеньские роды с исконных селищ и погнали скотье, и повезли повозом скарб и утварь, и повели лодии-долбуши, покинув на произвол жнивья и борти, пажити и ловли. Разделил Триян войско на тысячи и нарядил нападати на пришлецов в день и в ночь, в лесях и на узких тропах, на перевозах и бродах, – дабы успело людье сокрыти ся за Тесну и Прм-падь.

И се наступили дни беззакония и лиха. Дымом поднялись в небо труды и упования человеца, ворон клевал павшего в битве, лисы и волки терзали плоть загубленных безвинно, и кости во множестве истлевали по дорогам. Плакали старцы детьми, а дети старцеми, и каждый в собину рыл по оврагам норы, бо негде было схоронитись от стрел и ременных удавок.

Але устояла земля. Неколи полдневье спасло полнощные роды, теперь же полунощь укрыла полдневных. Отступили за реки и багнища, во темные боры, заколод-ные чащи, идеже нету пути ни конному, ни пешему, – только зверь лютует да леший колобродит. Тут и застряли хуне, много их потонуло и заблудилось, еще больш было перебито.

Се днесь словень, растлена христами и плетьми их, алчными болярцеми, бесхребетна и низкопоклонна, забыла вольницу, холопит, вьюном стелет ся, преждь знали люди себе цену; исполнены гордости, являлись миру, и был им закон предков и имя (свое) дороже всего на свете. Вот же предание о Борогде, сыне Елфа, хороб-рейшем из хунских хаканов. Полонил в сече тридцать семь дружей сиверского князя Малюты; рече к ним, поставив в ряд и мысля обесчестити: «Ведаю, еже истой словени серед вас мало, больше елсуки, верь и закола-вы; величающий ся словенью падет от меча, иного племени будет помилован». И впроси первого из полоненных. Отрече с твердостию: «Словень есмь». И отрубили ему голову в глазах содружей. И остальным отрубили, ибо каждый назвал ся словенью. Сказал Борогда, сын Елфа, великому хакану Хуны: «Николи не переможем в сей земле, ищи замиритись». И осердясь, казнил его хакан хаканов. Есть же доныне у Непра велик камень, и зовется Борогда; се могила Борогды, и людье окрест помнит предание.

Когда Богша увел ратаев из Деревлян в Дреговичи, перейдя Приладь, опустел Замчий, любый сердцу горо-дец; пали дожди, и замуравели дороги; и залесилось, бо вырубили вокол (еще) мало. Найдя на городец, сожгли (его) хуне, како иные селища и грады; что жа-лети хуну? – не орет, не сеет, мнозие ремесла не правит, шорник и коваль, а боле никто; сидючи на коне, и нужду правит, и жену за перьки берет, и яст, и пиет, и опочив держит. Олане быша дики и необузданны, але ведали снисхождение; черные хуне слезам и стенаниям поверженных смеялись, пили кровь младенцев и забавы ради волокли конями жен и матерей.

Велик был страх пред полчищами находников: ждали хуне ледостава, дабы перейти болота и реки и покорить всю Словеньскую землю. Но сильны бози и дают от силы (своей) человецу, егда в твердости и терпении. Скликал Триян князей на думу, и явились князи от Дреговичей, от Ильменьских словен, от Кривичей, Свя-тичсй и Влжей, от всех племён словеньских и от соуз-цев – от Мери, Невской Чуди, Веси и инших. И положили совокупити рати и стояти вместе, говоря друг другу: метла, еже разметана по голью, сора не держит, и лодья, еже худеет только в одном месте, тонет, как если бы продырявилась кругом.

И в зиму сошлись хуне и словени; за Припадью, у случья с Непром. Воеводил Богша, ибо Триян бысть тяжко ранен накануне. И секлись, безмерно ожесточясь с обеих сторон, доижде не затемнело. В сумерках расступились, не ведая, кто одолел. Заутре предложили вожди хуней: «Вдайте от всех племен, и отступим. Будете нам брате». И отказал Богша. И секлись внове, и бессчетно полегло словени и хуней. Сказают очеви-децы, прежде не видели столько бездыханных, даже лед проломился от тяжести павших. В сече стрёлили Богше глаз и отсекли руку по локоть, але остался на коне; с тех пор прозван Недосекой. Паки разошлись к ночи обе рати и паки не ведали, чья перемога. Хуне, обойдя бранное поле, послали сказати: «Владейте собою сами; коли не хотите под дань, одарите мехами и медом, житом и скотьем, бо стыденье для нашего вождя – не имати с вас, получая с племён до римских застав». И стала дарить Словень хунским вождям летом и зимою по возу от рода, и держался мир, але понизь Непра хуне не пропускали, и ходили словени в торги по Варяжскому морю к урманем и свеям. В Рыси же, яко прежде, на торжищах не гостили, ни мехов, ни ло-дей, ни меду, ни воску, ни жита не везли и не торговали ни паволок, ни соли, ни коней, ни заморских овощ, ни оружия; боялись хуне, еже сольется словеньская сила с бранным умельством рысичей. Лишивши ся продаж, ходила рысь за добычей в гречские пределы, в Царь-граду, и в Иберы, и в Казарь, повсюду ища злато и всякое изобилие и продавая полоненных в рабство. Мнозие чужеземцы холопили на рысьских жнивах, корчевали лесье, готовили тес, сыпали валы и ставили огороды; сами рысичи тружались мечем и сулицей, все больш презирая раденье пахаря. Але холопей долго не держали, отпуская за выкуп или усердие; иных по воле оделяли скотьем и полем и позволяли ходити в походы.

С Хуной Рысь николи не ссорилась, блюдя ряд; водя по обычаю многих жен, дабы восставляти семя, изрядно ведь мужей погибало в сечах, рысичи пояше хунских дев, давая большое вено; оттого потомки рысичей ликом смугляны, чернобороды, велми храбры, но обидчивы и ленивы, нет в них раденья к трудам постепенным и тяжким, за невид хулят сородичей. Белая волхва смуглецам Веды не поверяла и в тайны бозей не святила; сказают еще, из руси с хунской кровью писцы неискусны, холопе лукавы, склонны казаковати, аз же не потвержю.

В те поры Рысь была многочисленна; слава о мужестве и богатстве рысичей бе притчею во всех языцех; иные отожествляли Рысь со Словенью, и то заблуждение; другие путали с Хуной, и то неправда [25]. Рысь первой среди словени владела от ромеев писаным зраком земли и моря и разумела плавати по звездам, читая (в них) пути к берегам, подобно тому как белые волхвы читают пути к судьбам. Ходила рысь в великие походы с хунеми супроть Рима и соузцев [26] и обыкла получати двойную добычу на живых и павших.

И вот о Богше, о нем ведь и речь, протчее для пущего уяснения: нет птицы без неба, а рыбы без воды, и мужи свершают подвиги среди народов. Народы же сущи сами по себе, и выше (нашего) разумения: и земля в них, и прошлое, и грядущее. Жив народ ради другого (народа), еже приидет, обновляя думы; тако древо суще ради лесья, в лесех его осмысление, одинокое же – зачем?

Сел Богша со своим родом в Дреговичех и клялся Даждь-богом и Перуном, и Влесом, и Кикиморой, духом зыбучих багнищ; по прошествии времён назван был князем Дреговичским. Однако княжил недолго; объединив дреговичские роды, умре вослед за великим Трияном, егда Рим дымися от пожарищ, и холопе, облачившись в багряницы, чесали спины цесаревым жезлом; онгда словеньские полки ждали у застав хунскую рать, хуне же отступили, говоря сами себе: «Словень, еже болото: взору открыта, а дороги ке обрящешь».

От Богши племя неслышно бе до Суднбора. Иные рекут, сородичи Богши выбирались старейшинами, ина-кие, быццам кудесили и лечили зельем. Кончались же безгласно, тружаясь в поте лица, яко простолюдины, иже измеряют судьбу не подвигом и силою страсти, но блюдением обычая и твердостию духа; Сварожичем [27] рождены, Сварожичем обращаются в тлен, и память (о них) – вечность рода и грусть неподкупных друзей, вскоре веселящихся внове.

По смерти Трияна не сыскалось единого вседержителя на Словени; князи поумнели в глупости и разучились дорожить согласием; вновь взялись за оружие, взывая каждый к бозем своего рода. И бранились, утесняя друг друга и соседей, по кои некие из родей прекратились или же изменили обычай. Поляне взвели тогда себе новый град, Черниги; сожженные же дотла хунеми Горад и Славье задичали, заглохли в травах и лесье, не дождавшись возрождениа. И се верховодили в Словени сиверы и деревляне. Едва хуне из неколи огромного царства своего сотвориша уделы, мало-помалу разошлись словеньские роды по прежним землям. Вскоре поляне, усердно водя рало быками, подняли тучные нивы и паки разбогатели; и давали хунем жито, а брали скотье и жен. Но богаче и сильнее полян содеяли ся уличане и тивэрцы [28], ниже хорвате, кых всбаюкала Дунава; серед них быша нёпры и дроване, серпы и па-нонцы.

Але могучей всех на Словеньской земле была Рысь. Рожденный рысичем касался седла и меча преждь сос-цев кормилицы; кони рысичей скакали без устали от зари до зари, набойные лодьи плыли сквозь бурю, стрелы летели без промаха. В соузье с хунеми и без хуней Рысь воевала, кого хотела, и брала дани, сколько могла снести; отнимала и у слозеньских племен, и у грецей, и в Таврах. Ромейские владыки, ища дружбы рысичей, принимали старшин в Царь-граде, отдавая в жены прекраснейших из (своих) дщерей. В Полежье, великом граде близ Лукоморья [29], идеже рысь снаряжалась в походы, капище окружали мраморяные столбе, крытые серебром; сосуды же в святище Перуна, покровителя рыси, были из червленого злата.

Идут времёны, несут перемены, воды притекают все новые, и новые люди тщатся разгадати прежние тайны. О ясноокий отец наш, Непр! о добросердная матерь, Дунава! о мудрый брат, Доне! Вспоили и вскормили сло-вень, дали пищу родам, укрылище градем и мир селищам; почто же, осердясь, отступились теперь, позволив злым коршунам умолчить воркот горлицы? Почто пропустили в Словень новых мучителей и истязателей ее? Только зарубцевалось от годей, а уж пробито было до сердца хунеми; заросло от хуней, и вот новые находни-ки терзают плоть, поганые степняки точат сабли о долгое терпение.

Надвинулись от Воложи обры [30] и перешли Дон, и стали у Непра, и было их видимо-невидимо: гнулась степь, яко лук под могучей рукой, и днем темнело – пыль от коней застеняла солнце. Просила Рысь мира, але не получила. И позвала в помощь хуней, и встала на другом берегу Непра у перевоза. И помчали обры под свист и крики, и страх тенью побежал пред ними; в бараньих шапках, брадаты, казались обры велми велики и могучи, але рысь не дрогнула, и обагрились воды Непра кровию, а ввечеру, иссякнув и ища роздыха ст сечи, обры отступили.

Предводил рысью в те поры Богдасим, и воеводою при нем был сородич Трияна по имени Кый; иные называли также Триян, але (это) путает память.

Заутре, ни свет ни заря, явились к рысичам обрьские послы и предложили мир. Было же обманом, ибо перевезлись ночью через Непр ниже по реке и взяли По-лежье, перебив, кого нашли, и малых, и старых. Узнав о том, Богдасим, старшина, повернул вместе с хунеми ко становищам – оборонити оставшихся, уберечи скотье и поле. Кый с малой дружиною борзо пошел к уличам и тиверцам, дабы склонити к скорому выступлению супроть общего ворога. Обры же, имея соглядатаев из хуней, и сами хитры и коварны, упредили Кыя, послали к тиверцам и уличанам подарки златом и женами и сговорились. Прождя понапрасну, впроси Кый: «Можно ли битись, коли персты не сложены в кулак?» Отве-щали уличане и тиверцы: «Рысь подмоги николи не давала и сама не просила, что ж ныне трусит?» И было нестерпимым униженьем; отъехал Кый без поклона в Дулебы, к Мужку, тамошнему князю, але (и тот) отперся, полагаясь на свою силу. Рече Кый: «Отныне засеют оборяне вашу землю, бо несть им числа. Назади (у них) казаре и булгара, и столько (их), сколько звезд на небе». Сел в лодьи и пошел ь Царь-град. Обласкал его льстивыми глаголами цесарь Юстин31, видя, что муж смышлен и оберегаем боземи. Рече Юстин: «Анты [32] добрые друзии, хочю держати с ними соузье. Войско мое растеклось по мнозим сторонем, егда сберу, помогу образумити недругов ваших. Пока же помогите». И взял Кыя в службу купно с дружиной, и послал к Дунаве, радуясь: «Вот щит границе моей». Служил Кый цесарю исправно больше лета; верен клятве, дваждь бился с хорватеми, серпами и обрами и поставил городец, не пожелав рассеяти дружину по ромей-ским крепостям; чуял лицемерие и измену.

И се, пройдя без помехи сквозь уличей и тиверцев, обры покорили дулебов; были жестоки, ибо сомневались в своей силе; мужей казнили лютой казнью; от жен дулебских торопились наплодити свое семя; отроков и отроковиц запрягали в повозки и, погоняя, яко волов, изнуряли до смерти. Встретив на реке Горюни деревляней, обры посекли (их) войско по последнего мужа, але устрашась ярости, поворотили на полдень, гоня впереди себя хорватей и лехов, серпов и панонцев; всякое племя билось в собину и не доискалось перемоги.

Всплакал Кый, услышав о бедствии родной земли, близка была ему горечь розних. Когда словеньские роды, со скотеми и женами, перевезлись через Дунаву, ища спасения от обров, и преступили ромейские границы, Кый отрекся от клятвы Юстину и смял ромейцев, избивавших беззащитных [33]. После ушел с дружиною к Порогам, к рысьским становищам, замысля соедините словеньские роды подобно Трияну. И велми торопился; застал Богдасима на смертном одре, и сход старшин и сотских выкликнул вождем Рыси Междамира, сына Богдасима, хотя сечи склонялись к Кыю, правнуку Трияна; Кыя же поставили изнове воеводою. Рече Кый: «Сберем Словень воедино». Согласися Междамир и старшины. И позвали думу в Черниги. Съехались от поляней Щек, от деревляней Хорив, от сиверей Блок, от уличей Яромир, от дреговичей Тур; не было от тиверцев, от кривичей и от мнозих инших племён. Рече Междамир: «Сложимся, кто пришел, и выберем (себе) достойное начало». И рядили так и этак, одни хвалили Яромира, другие Тура, а Междамира не всхотели, бо бе от Рыси. И сговорились Щек и Хорив, и вступились в пользу Кыя; «Вот лутший заступник и радетель». Меж-дамир оспорил: «Не по чину почет; Кый – при мне воевода, а своей земли не держит». Отрече Кый: «Есмь от колена великого Трияна. Что же до земли, то в Рыси (мне) тесно, а в Словени просторно». И выбрали Кыя, и на радостях пировали. Рече Кый ко князем: «Много ли, други моя, вдадите из дружин для войска?» И ответили: «Сколько ни дадим, благодарствуй, ибо ты для нас, а не мы для тебя». И увидел Кый, насмехаются над ним, але не показал виду.

И задумал Кый возвести новый град. Увидев треби-ще на месте спаленного Замчего, неколи заложенного Богшей, внуком Святовита, повелел ставити тамо новый град о крепких стенах, а вдоль стен вежди, дозорные башни, и назвал (город) Славье, дабы напоминало о Трияке. И стал Кый населяти Славье мужами, еже сподоблены всякому делу: железа варити, камни теса-ти, мечи ковати, оральца клепати, стрелы строгати, ножи вострити, горшки лепити, сбрую коням шити, сапо-зи точати, лодьи долбити, терема рубити, дороги мости-ти. Украсился и ущитился город в три лета. И послал Кый по князем словеньским, прося войско на обров; князи же не ответили, тяготясь державной заботой. И Междамир не дал ни единого мужа из рысьской дружины. Впросил Кый: «Разве не воевода рыси аз есмь, почто не веришь дружины?» Междамир отрече в усме-шье: «(Ты) назван великим князем, а мы подручники; порешим идти в поход, дадим полки; покуда не решили, жди». И в гневе ударил Кый мечем Междамира и убил насмерть. Возмутились люди по курем и станем, и просил Кый на коленах назвати вождем, але старшины и сотские отказали: «Ступай прочь, нарушил закон». И ушел Кый из Рыси, и тризновали по нем, како по убиенном.

Изречено многомудрыми: станем ли добро творити, не ведая лика его? Добро всем – иному зло, ведь и зло всем – кому-либо в радость.

Прослышали обры, что Словень сбирает войско, борзо оратились и поступили к деревлянем и полянем. «Поучим гордецов, – говорили. – Сидит лиса в норе, пока шуба не нужна». И разбили обры дружины словень-ские, разметали по полю, яко вихрь копы сена. Бежали Щек и Хорив об одних исподних и достигли Славья.

Рече Кый: «Спасу от лютыя смерти, коли назоветесь (мне) братеми». Они согласились и поручили Кыю оставшихся мужей. Сложил Кый (всех), кого мог, и холопем дал вольницу, посадив на коней, и внезапу настиг оборей и посек без пощады; оставшиеся побежали в Дулебы звати (своих) на подмогу.

Рече Кый к Щеку и к Хориву: «Братья любезные, послушайтеся мя и тако избавите Словень от ворога и паки вмогучите ее». Поклялись Щек и Хорив; собрали в Деревлянех и в Полянех новые дружины, и повел их Кый в рысьские становища. Рече ко старшинам: «Нарядите первым князем, обретет Рысь все словеньское войско». Старшины, подумав с сотскими, отреша: «Пойдем с тобою против обров, але князем не нарядим, всуе мечешь глаголы». И встал Кый на колены с мольбою, але услыхал прежнее: «Всуе клонишь выю, бо непокорна ей голова».

Взял Кый рысьскую дружину и со всем войском прошел от моря до моря Словеньскую землю, подчиняя с жестокостию слабые роды сильным, а сильные сильнейшим и ставя в племенех новых князей; и росла власть (Кыя), яко волна под тугим ветром 34, и вознамерился воевати чюжие стороны, однако остерегли волхвы; им же покорялся (Кый) безраздельно, жертвуя обил но бозем и капищам.

Послушных одарял (Кый) щедро и волей не тяготил, перечивших упрямо заточал в темницы. Твердят сведущие, першая темниця в Словени от Кыя.

Свет призывает тьму, заботы об умножении радости выкликают печаль. Досыть быша браней промеж братеми. И се горечь: в неправде пролитая кровь единит больш праведного разумения. И се горе: послушен че-ловец силе, не желанию ума. Высоко поднялось величие Словени, прозрели народы и засуетились: запестрело в Славье от послов и торговых гостей, и (всех) принимали с почетом в теремах великого князя. Сам Кый тружался неустанно, на думе выслушивал каждого из подручных князей, не осекая, але воздавал по мудрости. Онгда привез от Хвалис рысьский купец Баско, сын волхва Лешка, буквицю. Многосведущ и велми смыслен, Баско сподобился писати по-словеньски и читал Кыю; Кый восхитися безмерно, и о том есть на скрижалех Предания: «Сице добавили к словеньским просторам еще одну землю». И бе справедливо; если слово сосуд мудрости, опора желанья и ключ судьбы, то удержанное в письменах – сама мудрость, само желанье и сама судьба. И подарил (Кый) Баско прекраснейшую из жен, и позвал думцем ко двору; когда же Баско умре, тужил о нем, яко по родном сыне, и тризновал со всем людьем.

Писаша буквицей Баско белые волхвы, и повестили о приключениях словеньских родей, о преданиях и заветах; ведех от тех времен Перуново каменье, идеже вписано о законе и обычае. Ведех и другие древлие пись-мены [35], причудливы, яко хвост кура; ныне (их) мало кто разумеет, даже из волхвы; писцы же обучались письму, сказают, до первых седин.

В лето, егда почал единити Кый племёны, подступили обры ко Славью. Обойдя скрытно, ударил Кый им в спину, прижал к Непру и потопил в водах. Уже в преклоне лет надумал Кый прогнати обров из Дулеб-ской земли. И случися затыка: летучий мор в Дулебах; войско Кыя поворотило с полдороги; обры же, умирая в муках, побежали в Придунавье. И было карой бозей за зло, причиненное обрами; скоро забылись имены и вершения оборьских хаканов, развеяло обров по свету, яко подорожную пыль; рассеялись под мечами моравов и панонцев [36]; кто скажет о них ныне?

Кый жил долго и почил смертию в дряхлости; плакали словене на могиле и радовались, еже был серед них великий муж. Именем его назвали Славье – Кыев.

Щек и Хорив, лишены власти, скончались допреж Кыя; повестит Падун Кривой, были задушены по велению Кыя; не нахожу подтверждения у других летописцев, але все едины, оба князя жили в насильном затворничестве.

При Кые растеклась Словень изнове до Лукоморья; Рысь расселась до Дона. И ссорися Кый с Рысью, пеняя за обычай казачити, или, яко преждь рекли, казарити; и рысичи, недовольны чюжим судом, поднимались на Кыя и в концех ушли в Запороги; на Доне поставили великий город Драгань, идеже вели торги с ромеями и персеми, с казареми, албанеми и азнавурой [37].

Окончилось насилие обров, але не настал мир и покой на Словеньской земле; нарушив ряд, почали набе-гати на становища по Дону казаре [38]; грабили гостей из Рыси и обижали соузные племёны. Сказала Рысь каза-рям: «Не пропускаете нас в Хвалисы и на Воложу, не пустим на Дон и к Понтскому морю». И заложили проходы. Казаре же, умножась числом необычно, пошли от Воложи до Азнавур, воюя и разбивая грады и селища разноликих народов и обращая полоненных в рабов, а после прикочевали к Дону и стали пасти стада. Едва рысичи собирались в погоню, казаре уходили, едва возвращались в становища, казаре вновь кружили поблизости, высматривая добычу. И собралось казарей видимо-невидимо, и выступили внезапу супроть Рыси и ее соузцев [39]; бились обе рати крепко; видя же, что силы истощаются, а казарей еще неисчислимо, рысичи оставили Драгань и отступили к устью Дона и дальше, к Купани, идеже селились неколи греки; потеснив годь и урлан, сели на тех благодатных землях и возвели Торги, город огромный и богатый; ныне на его месте Тмутаракань; иные скажут, город заложен казареми, и се от невежества.

Грустно повестити о временах безвременья, иже являются и к родем, и к человецем, – о тяжких, ночных временах мелкотных умыслий и дробязных деяний, ко-марих страстей и зычного самовосхваленья; ничтожности судьбы ведь сопутствует кичливость, а грязи живота громогласные поучения в чистоте. Не минуло и десяти лет после смерти Кыя, а междоусобья паки потрясли Словеньскую землю, распалось соузье и отложилось вновь племя от племени. И Рысь поубавила силу, разделившись на части; сидели одни в Запорогах, другие, почитавшие ся спасителями старины, ненавистники Кыя, сородичи и друзи Междамира, – по Доне, а еще по Купани, близ вустья, але про тех аз рекох. Онгда утвердися за рысечами имя русь, а прежнее бе взабытех.

Память уносит течением лет; и вот уже утрачено предание в словех, неколи тешившее ум и веселившее сердце. Словы умирают вослед за веками, оставляя укор в непонятных звуках.

Видя несогласие в Словенн, надвинулись казаре и глотали по кускам, дабы не подавитись. Реша к Руси по Доне: «Дани не просим, давайте от добычи, воля же вам ходити по земле Казарьской и за пределы». И согласились русьские старшины. Казаре же, внуздав донцев, навязали седло и купанем; и те понесли долю от добычи. Быша казаре легкими ворогами, стали тяжкими друзиями, быша хвалисы, годи и азнавуре соузцами, содеялись противниками: не торговати, но воевати почала ходити к ним русь вкупе с казареми, – сице повернули лукавые степняки. А и запорожем надели хомут; заполонили Лукоморье и Тавры подперли копьями, не роздыхнуть русичам, не повернуться: с коня плати подорожное, с лодьи поречное, с человека походное.

Горе, горе! Братья одного племени столковатись не могут, тать же с татем на разных языках (друг друга) понимают!

В те поры сидели за Воложей булгари, народ смирный, соседям зла не чинивший, числом же преогромный. И настал у них голод; травы погорели, стада полегли, дикий зверь разбежался, рыба изморилась. Отчаявшись, покинули булгари свои селища; мечем добыли жито в Казарех, потом, устлав телами степи, поворотили к Дону; отняли жито у Руси; вошли в Лукоморье и достигли Непра, протекли сквозь тиверцев, у Дунавы сразились с хорватеми и склавинцами и, победив (их), остановились волною, ударившей о скалистый берег. Тут, серед словени, и сложилось царство их; и назвалось новое царство Волгарь [40].

Замирившись с черной булгарой, почаша казаре воевати Словеньскую землю. Наняли русь и пришли вместе с русьго – о горечь души! о позор мысли! Испугались поляне сечи и согласились под дань. За ними и радимичи, и сиверы, и ватичи, и дерезляны, и меря. И всхотели казаре взяти еще с кривичей, похваляясь: «С робкой овцы три шкуры лупят». Кривичи же ущитились. И позвали дспомочи ильменцев и полоту; и преломились у лесных озер казарьские сабли о словеньские топоры; и русичей полегло немало, изменила им вечная удача, не простили им бози. Не дали дани и уличи, принявшие в землю свою словеньские роды, бежавшие от черных булгар.

Ненавидели повсюду казарей, а восстати, взявшись за оружие, боялись; срам для Словени, сильной во сла-бостех, але немощной в неодолимой силе. Пал же свет с полунощи: полнощная Словень опоясалась единой думой и волей [41]. Сидели ведь словени до Варяжского моря, поднявшись кто от Висьлы, кто от Непра, кто от

Дунавы, и не спорили с помореми; меря и чудь промышляли охотой по верхней Воложе и Дугаве. Во вре-мёны Холоданья ушла словень и мзря к полдневью; на земли их пересели веси и сголь, а Лукоморье заняли варязи. Возвернувшись к могилам предков, словень, чудь и меря не нашли прежнего мира: мучили (их) варязи, отнимая и жито, и жен, и скотье. И сложилась словень с чудинеми, взяв еще от веси и от карелы; и тако прогнали варязей за море. При Кые паки размежевались роды и племены, и всякое получило свое кня-женье, и в Ильменье, и в Полоти, и в Сужье, и в Воло-ченех; словень и меря ходили сообще на восход до Ува-лей и воевали черную Булгару.

Когда же подступили казаре, собрались князи на думу и сгадали первым князем ильменьского Богомила, сидевшего в Слав-граде [42]. Иные укажут не Богомила, а Пересвета, але (то) заблужденье; Пересвет вокняжися после Богомила; происходил же из Мнуд, от кревей. Богомил дваждь разбил казарей и устроил Словеньскую землю, подражая (в том) Кыю; ходили пред ним сподручные князи, яко сынове пред отцем. Он строил грады, брал мало полюдья с ремесл, но много с торгов. Заядлый купец, снаряжал Богомил свои лодии и ходил гостем в Варязи, в Словеньские Поморяне и в Лютви-чи, – в Радибожье, Милену, Бранибор и Бзег; продавал меха и меды, воск и кожи, покупал жито и соль, дорогое оружье и убрусы для жен. В Булгару возил меха и брони, беря коней и узорочье, злато и серебро, еже доставляли из Хвалис; онгда в Хвалисы словзнь не ходила, бо казаре, держа Воложу на замке, грабили, убивали и холопили словеньскнх гостей. Владея насмет-ными сокровищами, князь Богомил щедро одарял волх-Еов-прорицателей и давал для святищ; при нем волхвы долбили на отоке в Ильмень-озере пещерь о семи ходах и воздвигли капище Могожи; тогда же уставили обычай жрети в капище достойнейшим от волхвы – владыкам.

Наслышась о Богомиле, взроптала русь в Запорогах супроть казарей; нанимались ведь к хакану поденщиками, ходили в Тавры и в Корсунь, и довольно было поживы, казаре же забирали лутшее, оставляя руси худшее. Реша руси к казарсм: «Словень по Дунаве бьет ро-мейцев и берет богатые дани [43], мы их не хуже; нам тут мало, пойдем без вас». И позвали русь-купаней и русь с Дона, идеже посели беглецы от полян и сиверей; и стали грабити Побережь, сносясь с сорочинами, и взяли выкуп от Сунопы; подступив с моря и с суши, осадили Царь-град и стояли упорно, пока цесарь Юстин не откупися дарами [44]; и позвал цесарь русей на службу, они с охотою согласились и ходили с ромеями супроть сорочин [45]. Сорочины однако отмстили, разрушив по Доне становища и уведя в полон множество русьскик жен и детей [46].

Долгие лета ромеи были русам яко друзии и позволяли ходити безмытно в Корсунь и в Царь-град на торжища; от ромеев переняла русь новое письмо, понеже белая волхва воспретила писати прежним суетное и преходящее; от руси же ромейское письмо у казарей [47].

Едва казаре потерпели поражение от сорочин, сказала русь в Запорогах хакану: «Отныне не вдачи». И послали к словеньским родам, ходившим под казаре-ми: «И вы отныне не давайте дани, лутше мечи для во-рожих голов и землю для намогильных курганов». Сло-вене ответили: «(Мы) Руси не вспомощники. Идеже были, егда (наша) кровь лилася?» И вышла одна русь супроть казарей, и казаре побежали. Сказала русь: «Ступайте прочь с Непра, будет вам мир; не уйдете, постучимся в Итили». И со славой прошли до Дона, и тамо секлись в ярости, але не перестояли, истощив до крайности и казарей; с той поры Русь добычей уже (ни с кем) не делилась.

Тружатись ради хлебов штодневных и ясти, разделяя брашно с друзиями, – счастье. Умножати род и прозирати в чадех грядущее – счастье. Блюсти обычай, не отступая, – счастье. Не кланятись пред вороги, стояти неколебимо в беде и брани, доискиваясь правды и истины, – счастье. Хотети жену и утехи ее – счастье. Подыматись с колен, превозмогая обиды, – счастье. Счастье – ступати по земле, любуясь окрест. Божье в нас, понеже растем древами, воспаряем духом, расстилаемся травами, утоляем криницею, заслоняем ветвями. Яко полные реки, и мы творимы течением. Нет никого, обретающего нечто, еже бессуще. Все дни судьбы – радость. Самоцвету нужда в гранех, дабы искри-тись, душе нужда в уставах ровных и мудрых, – не будет сметена бедствием и смущена ожиданием. Бывати ли дню без ночи? Бывати ли жаре без холода? Бывати ли слову без сомнения? Бывати ли обладанию без пустоты в руце (обладателя)? Увы, увы, недолог час горлицы, но воркочет приветливо, недолог час цвета макова, но пестрит в поле без скорби. Не станем (и мы) скорбети, дондеже живы; живое – в любование, отжй-лое – в поучение, а тяготы не в счет, ибо не укло-нитись.

И вот о Судиборе, пращуре Мирослава; княжил в Дреговичах семь лет, на восьмом вече не выкликнуло, и,умре в язвах терзания, уличен в злодействе, какого не свершил. Але впряжем коня, прежде (чем) сести в сани.

После Богомила княжил в Слав-граде Пересвет, после Пересвета Бравлин Окаянный, первым позвавший в Словень варязей. Слыл (Бравлин) загребаем и лихоимцем, жертвовал мало и только Влесу, волхве не доверял; однако был храбр и тверд духом, позирк имел вострый, яко нож, и трепетали его. Прослыша, еже в Запорожех сундуки и залавья трещат от добра и на-польем служат хвалисские коврища, скликал полнощных князей и просил первокняженья и войска. И се, уповая на посулы, назвали (Бравлина) первым князем и дали войско, преступив обычай, велевший давати во дни брани и не давати во дни мира. Придя в Кыев, Бравлин сказал: «Не платите казарем, платите мне. И дружину дайте, хочю отмстити хакану». Радимичи и ва-тичи отказались: «Что будет завтра, не ведаем, пока терпимо, терпим». Другие дали от дыма, кто коней, кто жита, кто соболей и бобров. И пошел Бравлин в Запо-роги, и прибавил еще себе обилия от руси; спустясь по Непру, разбил казарьскую рать; дабы не обременятись, казнил полоненных. Перевез ся в лодиях в Тавры и та-мо, яко ралом, провел от Сурожа до Корчева. Однако Корсуня не тронул, получив большой выкуп; ради выкупа принял христову веру [48], але в тайне от дружины. Когда же русичи потребовали дележа добычи, Бравлин послал их в Царь-град, быццам для помоги цесарю, а сам известил: «Идут за добычею, станут говорить, на-ниматись в службу; не верь и живыми не отпускай». Стыденье глаз, (эти) строки! Угрызения чести, укоры сердца! Нет зла на свете, что не повторилось бы вновь и вновь; ничем не удивит человец человеца.

На возвратном пути захватил Бравлин русьские становища, перебил сторожу и грабил татем, не пропуская ни одного куреня. И вот поляны всхотели получити свою долю добычи, спеша домови, ибо минул уже солнцеворот, и Лось подолгу пропадал из Еиду [49]. Бравлин сговорися с тупчаками и уграми, приведенными каза-реми с Воложи, и ночей перерезали (они) полян, яко хорь кокотей, а было полтысячи. И тщися Бравлин утаити злодейство, глаголаше округ, быццам взбунтовались и изменили полки; всуе быша слове, ни волхва, ни людье веры не давали: бессловесно дитя, узрев князя, спросило: «Почто не жертвовал, а уж весь в крови?»

Зимьем стоял Бравлин в Кыеве, замышляя овладе-ти и кыеЕским столом. В те поры нагрянули на Дреговичей ятзязи, и жгли селища, и угоняли скотье; кинулся (за ними) в погон князь Судибор; увлекшись, не углядел засаду; побили лутших мужей, едва избежал смерти. Ятвязи быша многочисленны и обвычны к разбоям и бранем; происходили от обров и сголи, сопрягая достоинство и храбрость с нищетой и терпением. Сказают о ятвязех, ловят бобра и щуку, ныряя, сеяти жито не умеют, ходят полунази, кроз возводят, оплетая деревья. Ятвяг в болоте ужом плывет, в буреломе под корчем медведем лежит, во кустех птицею тенькает, спит в трескучий мороз по седмице без просыпу; на коне сидит, что ворона на шесте, в поле мечем володе-ет плохо, в лесу же бьется насмерть рогатиной и сули-цей, стрелы мечет без промаха; летом неуловляем, зимою без псов гонит зайца [50].

Рассудили дреговичи: лепш просити Бравлина о до-помоге супроть ятвезей и разом покончити, чем рыска-ти с дружиной до весны без толку. Выслушав Судибора, сказал Бравлин: «За помощь дайте (столько) серебра али мехов, сколько важит мой конь; принесу в жертву богам». И привел огромного коня под седлом с торокою, а в тороке песок. Судибор не стал торговатись и повелел собрати по просьбе князя, Взял Бравлин и забыл про обещанх-е, ждали притулы его посулы. Вече же в Турье спросило Судибора: «Идеже серебро и меха? йдеже полки Бравлиньи?» И послало к великому князю, але тот отперся: «Не видел ни серебра, ни мехов». И пало подозренье на Судибора, и раздували злобу тайные супротивцы; отъяли у князя и меч, и брони, и печать; дом разбили, изобилие растащили, крича: «Еще и убьем за обман!» Напрасно клялся Судибор – не слушали его; нет тяжелее такого горя: хощешь, чтоб поняли, и не понимают, а сила дерзати, доказывая, уже ушла, и времёкы искушений миновали. Обесчещен коварно, лишился Судибор ума; просил пустити (его) к Бравлину, и пустили. И се простоял пред крыльцом терема все лето и умре от обиды, и погребен, яко смер 81. Когда открылось злодейство Бравлина, возгласила белая волхва по Словени прощение Судибору, а мужей рода его причислили к познавшим тайны (волхвова-ния). Бравлину же долго не удавалось отмстити. Дваждь ходила русь искать его смерти и дваждь навлекала на ся посрамление, ибо ускользал; иные утверждают, бысть Бравлин выродком злого духа и обращался то в туман, то в квакшу, то в собаку. Пришла месть от ильменцев: ускучило людем ожидати, когда позовут, и самочинно сошлись на вече, и стащили Бравлина с княжьих мостков; взывал (он) к дружине, але и дружина промолчала; задушили Бравлина, покрывая дорогими коврами.

Поминают Судибора сведущие до сего дни; свершил много достойного: заботился о благоденствии смерей в общинех и вервех [52], ведя искусные подсеки; по его заботе исковали железяно насечье на ральце, и вошло в обыкновение. Судибор первым из дреговичей уставил летописание, поощряя серед волхвы любовь к письменам. От времён Судибора поют в народех песню, сложенную мужами, иже ходили в поход с Бравлином к Сурожью и Корчеву.

А в поле, а в поле лен синий,

мати ждет не дождется сгинувша сына.

Ждет сердце без срока,

мати плачет о сыне,

а в поле, а в поле лен синий…

Поют многозвучно, зачинает песню отрок. Голос тонок и протяжен напоминает о днях печали и разлуке.

В словце малом уместится ли мир? Се причина, что не разумеют, соприкасаются желанием, а чистым помыслом редко. В чюжих садах красны яблоки, да злы сторожи. Вступают в сады, хотя и с опаскою, коли в надеждех на плод; коли не зрят ни плодов, ни завязей, равнодушны. Враждебно и страшно разумом не охьаченное, а разум с наперстье. Постигая Красоту, ужасаемся (своему) отвратительному лику, уясняя Добро, поражаемся (своей) корысти. И все же не дым ли (то) от огня, иже, согревая, ядет очи? Возьму песок и посею – не растет. Возьму мысль от бозей и осветлю душу свет-цем негасимым – темны (в ней) углы. (Ничто) не поселяется (там), идеже нет духов прошлого. И зернье, и древо, и мысль, и сам человец. Коли прежде не думал, на что обопрется дума? Коли прежде не страдал, проникнешь ли в страдание? Коли прежде не угадывал совершенного, найдешь ли (ему) верное имя? (Одно) умирает и дает жизнь (другому), и без конца череда. Взникали племены, умножаясь, и пропадали; рассеивались в победителях, и победители исчезали в побежденных. Обошел мир, удивляясь неодинакости его: кто кому первый брат? кто кому учитель? кто кому господин? Златый век за спиной; но что ведаем о древлих, положивших начало?

Хочю глаголити улицей, выходит околицей – перемешана в глаголех истина; вестят страхи и самомнение, бози молчат, открывая (нам) не в словех, но в муке дня. В старину рекли: «Разум – гора, далеко с нее видать; разум – яма, ничего не увидеть». Але кто взялся повестити, не утомляйся и от усталости; не доскажешь – ложь, перескажешь – ложь, правда же выходит, если в единой строке и не доскажешь и перескажешь; доступно же немногим.

В год смерти Бравлина Дреговичи выбрали (себе) князем сына Судибора Бовшу, мужа многосведуща и неотступна в затеях, чюжой славе не завистника, своей ревнителя.

Онгда внове напали на Дреговичей ятвязи; и сгово-рися Бовша с мазовеми, вдачеми варязей и супротивце-ми ятвяжского племени. Але ятвязи поспешили умирот-ворити мазовей и предстали грозною силой. До зимы примеривались оба войска, в концех схватились на Вепрь-реке, пред вечернею зорицей. И запел лед, едва ступил на него Бовша. Истолковали волхвы: «Нам тру-бити победу, аще будем тверды, яко лед». И почалась сеча, но без удачи: стали одолевати ятвязи, заманивая дреговичей в лесье; и сеялись стрелы, погубляя слове-ней, ибо подступали от реки, а берег бе крут и безлесен. Увидев, что оробели дреговичи, просекся Бовша до хоругвей и убил ятвяжского князя. Одушевилась дружина и сошлась с ворогами в пешем строю; рубились мечеми и бились руками до густых сумерек, и полегли ятвязи до единого; с того дни кличут лесье по Вепрь-реке Ятвяжим бором.

Немало радел Бовша о законе; срастенье родей, навязанное Кыем, упразднил и восставил вновь, но.всякий род, малый ли, великий, паки избирал (себе) голову, и всем полагалось место в думе; градских старейшин лишил первенства пред селищными; але князем держати дружину в родех не велел, спрашивая с самочинцев велми строго. Думу выслушивал терпеливо, повторяя однако: «Буду вам обельным холопем, останетесь без хозяина». И пресекал затевающего споры о старшинстве.

Алчный Бравлин не послушал волхву; они же остерегали, назидая годеми, иже внесли разврат в нравы и ввергли словеньские роды в нескончаемые беды; дозволил Бравлин варязем ходити от моря и Нев-озера через Ильмень и Лавать по Кунье и Жмости в Непр-реку; последыши (его), подобные же златолюбы и близоручцы, пустили варязей и в Воложу по Мете и Медведице, и по Тверце. И платили (варязи) подорожье и корабельное в три раза меньш, нежели брали со словеней казаре, егда уселись на Непре, и в два раза меньш, нежели булгари за повоз до Казарей или казаре за повоз до Хвалис. Кто (из варязей) не лежебочил, в единое лето богател, како не богатеют от мозолей; и потянулись злыми осьми на чюжой мед; брали у словени, у чуди и у мери лутшие меха за бусы и ожерелья, за бронзовые зерцалы, засте-ги и миткали на убрусы, и шло за бесценье, словени ведь или чудинем торжища зрелище и сходбище, лик досужей небывальщины, а не поприще судьбы. Се побаска от скоморосей, горька для достойного:

Приде из свеев гость,

взял бобриный тулупец за гвоздь.

И се оглупела словень -

жито несет за кремень.

Воротися домови удачливый свей,

взял за выручь младу жену да коней.

Посели варязи по Лукоморью; дивилось людье: ужли (все) купцы? Они же смеялись. Честолюбцы за малое подношенье дарили земли; сему луг, тому прилужье, сему бор, тому приборок, а после спохватились: идеже самим проход к морю? Варязи же лезли в раздоры, ущеливаясь повсюду; наускивая горьких на горемык, оттеснили Чудь и примучили Водь, и все давали (им) дань. Терпя неудобь и стесненье, словень и другие племёны подумали с грустью: приманили, как же от-вадити?

В иное лето собиралось варязей до тысячи, и все с оружием; шли в Кривичи, в Деревляны, на Русь, в Булгару или к буртасем; далей в те поры не забирались, не в нуждах, прибыточнее – близко; гибло их немало от горячих людей, особно от разбойников-обров, бежавших с Верхней Дунавы, идеже вновь посели па-нонцы [53]; але ведь тянула легкая добыча. Огрузившись всяким обилием, просили варязи на возврате вместительные лодьи, ибо свои черпали бортами; словень же царила: обычай велел давати гостю, что полюбилось.

Бовша-Дрегович повидал отроком всякое чюже-земье: любя дальние хождения, Судибор возил (его) с собою. Внушал Бовша думцам: «Здоровы и дюжи народы, иже купечествуют своим товаром; у какого народа купцов мало или нечего продати, прозябает в бедности, жмется в тень в невеждем стыденье». И бе сам первым купцом в Дреговичех, без счету снаряжал ло-дии и повозы и держал перекуп; иные из нарочитых мужей ему подражали. Давали варязем меды, воск, вервье на снасти, больше меха; давали лодьи и турьи рога под питейные кубки, сыпали мешками, не считая; Бовша же сокрушался: на вес золота рог, окованный серебром; искал искусника по Дреговичам и доискался: был умелец из смерей, ковал худой медью, зане бысть нищ, имя его Лобан. Оправленные серебром, сыщешь питейные роги Лобана в Кыеве и Царь-граде, в Гкезно и Ширване; примечал у моравских и немецких послов; Лобан сковал крылатого овна, еже в святище Хорсу в Ладожи; пленяет душу сия бесценная страсть.

Меняли товар по Дреговичем зимьем, три дни после Солнцеворота, и об осень, на Влесов день. Быша торжища у Случья, Бересны и Непра; в Погостье, еще в старых Менцех на Припади; игрались игрища, и сходилось на затеи людье из градей и селищ.

Ингда в сумненье: что искушати судьбу? Маюсь, пугаясь неведомого, тянет к жизни и не нахожу (ее) следов, а расстаться жаль. Злая сила мутит, но не мерю своим аршином, на все провиденье Могожи: одни ли мы твари? для себя ли созданы? Достойнейшие из предков рекли: «Искушай, не стомляючись, понеже сто-мишься, не искусив». И се истина: постигаемое – жизнь, постигнутое – память о временах. Боязно человецу, ищет спокойствия, оттого беспокоен, и нет замирения в душе. Сице племя: пусть искушает судьбу, будет крепко и жизнелюбиво; меч в поножех скорее тупится, изреченная мудрость уже оглобли уму. Хотя без оглобель куда поедешь? Бози не считаются (с нами), верша события: хощеши мира, ан идут на тя бранитись, хощеши прозрения, блуждаешь в сумерках, хощеши веселия, потрясает скорбь, хощеши живота, глядь, смерть уже на пороге. Але ведь и бози беззакония не творят: топор не летает и жбан не квакает. От людей правда, над людьми же она; заблуждается мнящий, будто держит в руце (ее). Искушати судьбу, чем бы ни окончилось, – се истинно, коли в искушении свет души, проникшей в простор; легче не будет, проще не будет, радостнее и свободнее не станет, и чело-вец плывет от берега начала к берегу конца.

Час искушенья настал, надобь деяти, а медлят, на-добь решатись, а сомневаются: казаре, поразметанные сорочинами, вновь напитались силой и подступили. И послал Луд, вождь Руси в Запорожех, ко князем сло-веньским: «Се грядут от Дона и от Сурожья [54], раскопы-тили землю, расплескали реки, в ерузи оборотили дороги». Отвещали князи: «Нас не тряси, мы како вси. Ранын пересиливали и днесь пересидим». Дали полки свои токмо деревляне, сиверы и дреговичи, другие не дали. И встали у Порогов, сколько собралось, – без малого 20 тысяч. Казаре же привели 50 тысяч; и не захотели губити (свою) силу, зная, что не бегает словень с поля брани. Реша послы хакана: «Не станем воэвати ни Руси, ни Деревлян, ни Дреговичей, ни Сиверей. С других же возьмем дань. Коли они не ропщут, вам зачем?» И думали, что ответить. Рече Луд: «Обманут казаре, ибо не верят единому богу [55]. Але не станем биться за неразумных братьев, сбережем соузье, недалек час испытанья». Бовша рече: «Небо накажет неразумных. Спасем хотя бы Кыев, нет на Словеньской земле града богаче и крепче». Рече Луд к казарем: «Отселе Русь сядет в Кыеве». И вошло словеньское войско в Кыев, Полянские же мужи с князем своим повсюду вопили: «Изменники! Братоубийцы!» И побежали в Черниги, проклиная Русь. Встужил Луд, жалея, что послушал Бовшу: «Како докажу ныне, что заступник Кыеву, а не тать? Како уверю в дружбе не проницающих мои добрые замыслы?»

И се прошли казаре с мечем по Полянем, Радимичем, Ватичем и Кривичем, уставив тяжкие дани; Непр же не переступили, боясь, как бы Русь не сложилась с уграми; угры ведь рассорились с хаканом, не пожелав служити холопеми, и грозили войною; с русичами же водили в тот час дружбу.

И вступили казаре в Ильменьский край. Покорилась меря и некие роды из веси, другие же оратились, прося о подмоге ильменьского князя Водиму, сына Еолхва, почти отрока, але по храбрости зрелого мужа. Водима стоял в Ладожи, идеже от века словень ладила и снаряжала корабели. И нанял Водима в войско случившихся в Ладожи варяжских гостей, обещав серебра. И ударив всей силой, смял казарей и рассеял по словеньским просторам. Угры, одушевясь, в свой черед погнали казарей к Сурожу и за Малый Дон; але тамо уперлись казаре и стояли крепко, обротав лестью русь по Доне и по Купани.

Рече Луд: «Дымят и сипят казаре, яко головня в угасшем кострище. Пойдем к ромеям, получим, что не додали (они нам) при Бравлине. Вот и таврские греки давно не присылали подарков, обещали же первому князю на Словени. Аз есмь первейший». Сице помышлял о себе Луд, уверившися в сопутье удачи и покровительство бозей. Самомненье же уловляет мужа пуще язвы. Отвращал Бовша (Луда) от нелепых помыслов: «Инакш сыщи долги. Пусть помогут в Таврах супроть казарей». Луд же уперся: настает час, и сильный не чует уже предела силы, и разумному кажется, что все разумеет, – роковой час гордыни и изгубленья трезвых. Рече Бовша: «С тобой не пойду, пойду с Водимою, ибо снова поднимаются казаре. Ты же гордец, кто назвал тя первейшим в Словени, опричь самого и блюдолизов?» И отложились (также и) Деревляне. Взъярясь, Луд послал за варяземи, обещая (им) больше серебра, нежели дал Водима. И пришли варязи из-за моря, числом до тысячи; и было то изменой Словеньской земле: Водима позвал варязей в нуждах, Луд из-за блажи.

Сице взмутилось по Словени, и неспокоило в сопре-делех [5б]; засомневались люди в справедливости, бози же покидают усомнившихся. «Камо грядеши, челове-це?» – вопрошали вокруг в отчаянии, и не ведали ответа, погрязнув в себялюбии и помышляя: «Лишь бы нам хорошо, а тамо хоть огнь не вари и рыба в море не плавай».

Выступили казаре из Ватичей, идеже кормились, и пошел Бовша с дружиною, дабы поможти Водиме, але занедужил и помре; преемник же поход отменил, и разбили Водиму в жестокой сече. Реша к Водиме варя-зи: «Дай обещанное серебро, и втрое на мертвых». И не поскупися Водима, они же попросили набавити еще, и не дал, возмутясь наглостью. Реша варязи: «Не воздал по заслуге, пеняй на себя!» И се егда Водима почал сбирати новые полки супроть казарей, кые бесчинили уже в Слав-граде, варязи наводнили Лукоморье и посели в Ладожи. Восклица Водима: «Горе, горе, у татя от татей просил помоги!»

Вскоре однако (положение) изменилось, како и случается, коли мужи не теряют стойкости и терпения. Пришли на помощь Водиме полотьцы, еже были под рукою Бовши, але вышли по его смерти. И Чудь, и Весь привели кметей, понеже уразумели: сядут казаре на ильменьцев, поедут варязи на поморех, на чудех и на весех. И кривичи поднялись. Шла война пять лет, и отступили казаре.

Теперь о русьском князе Луде; в алчном размыслии о царьградских и сурожских данях нанял варязей и дал наперед, они же плохо повиновались, обернувшись обузой. И отнял Луд, что дал прежде, силою; поссорившись, взялись за мечи, и пролилась кровь; замирясь, двинулись в Греки. Послал Луд к болгарем, чтобы пропустили, они же отказали [57], и пошла русь морем; придя в Греки, продавали холопей, меха и меды, а распродавшись, воевали землю гречскую и возвернулись с богатой добычею, щедро наградив варязей. И было в осень. Ушли по Непру варязи, по весне же, едва вскрылась Река, спустились вновь, – по уговору с Лудом. И быша варязей втрое больш прежнего, – птицею разлетелась весть о несметных богатствах и удаче Руси и о приволье Полдневья. Иные из варязей, пришед на Непр с родичами, не всхотели уходити на зиму, зимовали в русьских становищах, брали русьских жен, перенимая обычай и речь.

Что ни год, водил Луд варязей за море, и трясли гре-цей яблонею чюжого сада, нападая, идеже не ожидали; торговали в Корчеве или в Тразунте, а жгли в Су-нопе или в Суроже, корабели же перехватывали повсюду. Били челом цесарю обиженные, и повелел цесарь искати и топити русьские лодьи. И прикараулили близ Сунопы, и вспомогли бози грецем, понеже русь и ва-рязи быша обидчики. Разметали греци русьские корабели, и мнозие погребла пучина с гребцами, корабель-цами и сечами; потонул и Луд, окончив бесславно славное начало, – тако зацветает древо, плод обещая, источает же завязь червь до срока.

Во дни тризны по Луде восстали поляне и прогнали русь и подручников ее, варязей, из Кыева, казаре же ухмылялись усобице.

Собралась русь в Запорогах, решая о князе; и выбрали златоуста Дмира, старшину Хорьских куреней. Другие скажут Дира и родом варяжина, ссылаясь притом на Начала; извод сей летописи вершил ся при Ользе, насеян ложью и злым умысльем, превозносит варязей уместно и неуместно; в других летописаниях упомянут Дмир, старшина Хорьских куреней.

Дмир бе суров и строг, во всем следовал обычаю. Молвил пятью молвеми, удивляя (всех) мудростию и разумением. В отрочестве схватили его казаре и, заковав в цепи, холопом повезли в Корсунь. Он же, в цепех, прыгнул с корабеля в море. Бились об заклад казаре: «Захлебнется самогубец». Але выбрался на бережь. Продали его в Марагу и Багдад, и скитался по разным землям, делая всякое ремесло; придя с хозяином в Греки, сбежал в Никее и едва ли не пеш достиг Руси.

Паки о Дреговичех; а что многословен, чтущий простит: порвешь едину нить в паутине, пролетит муха; сице в раздумьях, прогонишь мысль, еже терзает, и вот уже солжешь. Чиво стараю ся? Стараецца душа, мы же в холопех у неа. Первейшая заповедь Книжия есть: «Жизнь обойдется (без нас), се непреложно. Оставити жизнь, еже (без нас) обошлась бы, – се печаль и забота человеца».

Рок отказал Бовше в сыновех; был же у него внук Бушуй от Милены, первой дщери, и Осьмиглаза, волхва, служителя Ярилы в Случье, и о том береста; Бушуя, кротка и вселюбива, едва вступивша в зрелость, наггаа-ло вече Дреговичским князем, И продлил (он) род достойных; ради храбрости и стойкости в невзгодах прозван от людья Бушуй-Тур; имя и слава (его) доныне украшают землю.

Поча княжити в лето, егда Водима противостал ка-варем, а Луд опошний раз отчалил от Кыевской пристани; в то время в Дреговичи вновь вступили ятвязи, сложившись с корсеми; быша еще в недругах дреговичи с полотою и с радимичами; бежали (радимичи) от казарей за Сожь, в дреговичские пределы, и насилили тамо, отнимая у людья обилие и угодья.

Тяжкое наследие принял Бушуй-Тур, але прося бо-зей о помоге, тружался во славу их неустанно; желания возвышают мужа, желаньями созидаются народы, желаньем творится и вера. Обретает совершенство (человек), коли помнит во всякий час: есть многое на свете, еже значительнее и лутше его; глядя (только) на себя, не увидишь мира и себя не обрящешь. Впроси Бушуй-Тур радимичей, пойдут ли супроть казарей. Отре-ша: «С тобой нет, ибо слаб». Рече Бушуй-Тур: «Желающий воли от себя (ее) и получит». И прогнал радимичей за Сожь, грозя впредь выдавати насильников казарем, яко беглецов. Потом оборотился супроть ятвязей и Кореей; подстерег на Виляти 58, окружил, говоря: «Не хочю губити, но проучити. Отдайте мечи, зарекши ся впредь искати чюжое». Они же отвергли; велик позор лишити ся оружия. И вновь послал Бушуй-Тур к ятвязем, предлагая замиритись. Ответили с небрежением: «Еще без брады, а поучаешь, еще не побежден, а унижаешься о мире». И велел тогда Бушуй-Тур дружине посечи окруженных, и посекли до единого; плакал о них князь, быццам о сородичех, – была же то первая сеча (в его) жизни.

Вскоре Бушуй-Тур урядился с Полотою, великодушно разграничив волости; затем пошел с дружиною в Кривичи и в Ильменские Словене и соединился с войском Водимы. И отступили казаре поле многокровавой сечи.

В то время вокняжил на Руси Дмир. Неждан, нагрянул в Кыев к полянем и наказал за мятеж и непослушание, а князя и иных из нарочитых мужей повесил. И было неслыханной жестокостию. Горели селища, и мертвяки устилали Кыявье, некому было схоронити. И ужаснулась Словень, и позвал Бушуй-Тур княжью думу. Съехались в Турье князи вольной Словени и Дмир от запорожей. Рече Дмир: «Хочю быти первым средь Бас, уставлю землю с помощью вашей и прогоню каза-рей». Рече деревлянский князь: «Аз хочю приняти почет первокняжителя. Деревляне чтут бозей, николи не отступая, дани никому не платили, чюжого не брали, варязей не кормили и братьев не вешали». И поднялся спор, и в страсти хватались князи за рукояти мечей. Рече Водима: «Разъедемся, худой мир лутше доброй усобицы». Бушуй-Тур возразил: «Посмеются вороги несогласию промеж нас. Урядимся хоть о белой волхве». И уставили, не пререкаясь, давати для заглавных свя-тищот княжьего двора, а за ильменьскими владыками подтвердили право наряжати волхвов и прорицателей-кудесников по капищам, идеже пожелают; вменили князем допомогати белой волхве ради общего летописания, урекая, что каждый (из князей) смотрит со своего крыльца. И было (то) важным уставленьем и заслугою Бушуй-Тура; он же, не справившись у волхвов, николи не починал дела, сопряженного с последствиями.

Разошлись князи без радости и принялись за свое, земля же наполнилась тревогою: в канун Купалья объяви ся в небе хвостатая звезда, и хвост извивался, яко у змея. Проницатели судеб сказали: «Се час испол-нити последний долг и успокоити совесть».

Воротясь в Кыев, Дмир сыскал посадника из полян и, умиротворив тако племя, пошел с дружиною в За-пороги; чиня суд и расправу за неблюдение законов, справедливостию вернул покорность; варязем же ста-вити опричные станы воспретил, указав (им) место серед русьских. И спустися от Запорог в Белобережь, и возвел новое остережье взамен разрушенного казареми, укрепив его крепкими стенами и вежами. Пойдя в Су-рожье, затвердил мир с казареми; на Доне понудил русьского князя к послушанию; Купаньского князя, самошника, заковал в цепи, а вместо него посадил своего мужа. Почуяла Русь единую волю, яко дети кровлю отчего дома. Прибыв в Корсунь, Дмир урядился о торгах; достигнув с посольством Царь-града, пировал с цесарем, назвав ся соузцем и поклявшись не разорятй боле гречской земли; цесарь же обещал пускати русь-ских купцов со товарищи в Царь-град и ни в чем не чи-иити утеснения, буди в менех, в постое, в поездах или других свободех. Еще сговорились супроть казарей и угров, и согласися цесарь брати в службу русьских князей с дружиною, кто пожелает [59].

Разменявшись подарками, Дмир вернулся. По весне нарядил богатое посольство к моравем и к болгарем, и к немецкому хакану [60], и всех просил о дружбе и совете. Казаре же следили за Дмиром, аки волки за овцою; прознав о его делах от соглядатаев, рече хакан: «На-добь убити Дмпра, добьется своего, не силой, так хит-ростию. Проведайте, не жертвуют ли послы Дмира уже нашим богам?»

Вскоре Дмир вступил с дружиною в Тиверь, яже заспорила с влахами за устье Дунавы; и разбил (Дмир) воевитых влахов; тнверский князь в благодарность назвал ся меньшим. На обратном пути в Кыев пировал Дмир с князем уличским, и случися ссора; не ведомо, кто обидчик, але убил Дмир на пиру уличского князя, взял его жену и навязал уличам своего посадника. Попритихнув травами пред бурею, взирали народы с удивлением и страхом: что дальше? И вот собрал (Дмир) еойско, какого еще не собирала Словень, – вся русь с варяземи, и уличи, и тиверцы, и деревляне, и дреговичи с Бушуй-Туром, и сказал уграм, еже перешли Непр, отбиваясь от казарей: «Се наша отчина, ищите себе другую». Угры сказали: «Давно хотим, идеже сидели обры, предки, такова воля бозей». И ушли [61], а Русь заступила перевозы и сразилась с казареми, и было (то) началом большой и долгой войны. И хотел Дмир идти по Дону в Белую Вежу, чтобы вырвать сердце хакану, и русь донская тянула, але деревляне и дреговичи уговаривали битись с казареми в Словени; и уличи упирались на Дон. Тяжкий выбор пал на Дмира, он же всхотел кругом поспети. Пошел борзо в Поляны и, легко разбив казарей, очистил Полянскую землю и наполовину Сиве-рей; неволею отпустив по домам деревлян и дреговичей, стрелою полетел к Дону, делая переходы в день и в ночь. И опять разбил казарей в ожесточенной сече, але Белую Вежу не одолел, слишком высоки быша стены; опустошив окружье, скокнул к Воложе и внезапу явился возле Итиля; и поднялось смятение, хакан же бежал из града уже без надежды. И узрел Дмир на пристани купецкие корабели, нанятые грецеми, и отнял, перебив корабельцев, взял без счету серебра.

Молнией сверкнул над Хвалисами, и тамо добыча была огромна: везли (ее) на тысяче возов; одних невольников за двадцать тысяч; але много погибло, изнурившись от жары и безводья. Не пройдя Сурожья, послал гонцов в Кыев и в запределье – набирати новую дружину. В тот же час послал и к хакану, прося замн-ритись, и знал, замиренья не будет.

Теперь о Водиме ильменьско:м, дабы прояснилось, отчего Бушуй-Тур склонился к Водиме и отверг дружбу Дмира. Изгнав казарей, соединил Водима племёны Полнощной Словени супроть варязей, и быша соузниками полота и все кривичи, веси и чудь, ибо варязи, заняв Лукоморье, обложили данями чудинов, водь и иных из весей; держа Ладожь, подступали к Слав-граду; тщились пробитись к Непру по Дугаве, полота же костьми легла, але не пропустила; помогал поло-чанам Бушуй-Тур. И сошелся Водима с варязьми на Волхе; рубились те и другие с яростию, не желая усту-пити, и дрогнули варязи, храбрые в натиске и умелые в сече, однако самобереги, мало выносливы и терпеливы. Отошед, погрузились на корабели и отчалили за море.

И пришед к Водиме, Бушуй-Тур подивился упорству сечи, славил с победою и рече: «Вот (моя) дружина, коли надумаешь в Ватичи или Радимичи». Отрече Водима, печалясь: «Варязи изнове нагрянут, ищут поживы, а наших уже мало. Не пойду ни в Ватичи, ни в Радимичи, боюсь ссоры с Дмиром; коли встанет супроть мя, не обрящет Словень покоя». Рече Бушуй-Тур: «Назови Дмира первым князем – и перестанешь тужить». Отрече: «Назвал бы, да глядит на Полдень, нами же помыкает».

Пишю и мыслю: и Дмир не пошел дальше Полян, чтобы не столкнутись с Водимой. Ныне не докажешь, тако ли, сяко ли, но дума упорна: оба ведь были Беяп-кие мужи и радели о Словени, зря дальш своего хотения, и знали предел своеволию.

Быстрыми водами уплывает жизнь. Только созреет замысл, только изощришь ся умением и отыщешь друзей, глядь, те в могиле, эти уж недруги, и свершить за-мысленное опять нету силы, а умение иссякло, яко криница.

Гляжу на развалины древлих градей; шепчут им леей и ветры, понять же бессильны; тако старые люди, окруженные детьми и внуками; глаголят старикам, ура-зумети же (их) речь не могут. В свой черед поймут, когда слово пронзит судьбу, осядет в сердце неисходною болью; старость обнажает истину, идеже словы излишни или беспомощны; выходящему в путь все ясно, вернувшегося из странствия грызет тревога, и прошлое кажется сном.

Понеже бози не следят судьбы, а беды неисчислимы, и правда обретает ся единоборством, неразумно покор-ствовати; в покорствии неможно постичь волю бозей и снискать благорасположение Неба; пристало (нам) мя-тежити супроть ся, возмущатись противу течения злых событий. «Колеби опоры ради новыя прочности их, потрясай душу ради новыя чистоты ее», – учил владыко Дунав, и разве не так? Не эта ли заповедь иссечена на столбех в святище Хотежскоом? И коли гибнут мужи в дерзании, не свята ли погибель?

Се пировал Бушуй-Тур в Слав-граде, и прибыли к Водиме гонцы от Дмира: «Помози набрати две тысячи варязей и дай проводника, спешное мое дело». Ответил Водима: «Опоздал, князю, прогнали варязей, понеже тащили из-под нас наше, насиля и беззаконя. Коли нужа в варязех, пошли от варязей, пусть наберут за морем, пропустим без задержки». И явились вскоре от Дмира Асколд, Ронал и Рорик, нарочитые мужи, варя-зи, жившие в Запорожех со дней Бравлина и знавшие хорошо русьскии обычай; ходили в походы, покрыли ся славой в Грецех и под Белой Вежей в Казари. Принял их Водима, яко друзей; с попутным ветром отплыли мужи Дмира за море; вернулись на мнозих корабелех с дружиною, и Водима дал провожатых. Але споздни-лись варязи ко Дмиру, ожидавшу в Кыеве: войско его, посланное к Порогам с воеводою, разбили казаре на Волчьей реке. Бессчетно ворогов сразили русьские вои(ны), але и сами сложили буйны головы. Тужил Дмир крепко, обвиняя Водиму: не прогонял бы варязей из Ладожи, приспела бы подмога. И разладилось меж ними, и стал подстрекати Дмир против Водимы, творил (ему) неудобь, причиняя убыток и урон, а спохватился, свершилось уже роковое.

Говорят, людье содеяло то или не содеяло се; а ведь людье – завседы Кот да Паря, Сиволап да Крючок. И се подпихивал Дмир ежа под Водиму, хуля (его) через своих мужей и возводя напраслину, ильменьцы разгорячились и стащили князя, взяв себе другого. Ушел Водима с женами и детьми, со всем домом в По-лоту, а потом в Дреговичи, в Турье; тамо до сего дни покажут «терем Водимы», але то не Водимы, но сына (его) Всесвета, убита в ссоре на свадебном пиру.

Разбрелись без Водимы племёны, яко овцы без пастыря; егда же нагрянули снова из-за моря варязи, не сыскалось (никого), кто встал бы супроть; заняв Лукоморье, всхотели варязи пустити корени глубж и пахали мечем от Ладожи; уставили неслыханно легкие дани на кривичей, на чудь, на водей и на мерю; ильменьцев обложили тяжко, с весей не брали вовсе; грабити однако не ходили, обид не чинили и рассуживали по совести; князем взяли себе Трувора из варязей-руси. Тру-вор служил еще Бравлину, сподоблен был русьской речи и знал обычай. Хитрили алчные находники, искали потиху перессорити племёны, развести их друг от друга; боялись однако, како восприимет злочиние остальная Словень и Русь. Дмир промолчал, ибо дела его шли хуже и хуже. Казна пустела, стало нечем пла-тити (варязем) за службу; вой же роптали, не желая временити. И греки пристали с уплатой за корабели, взятые в Хвалисах, и назначили срок. Отчаянна бе дума Дмира и роково решение: вести дружину и соуз-цев уличей, тиверцев и полян на Царь-град. «Такобуде вспомогут бози, – рече (Дмир) ко гридем, – всем дадим со щедростью, не вспомогут, кто станет пеняти?» Сыскался вскоре и предлог. Бесчиня, казаре понудили русь с Дона, и бежала (русь) на Купань, осилив тамо казарей, ибо сложилась с тамошними племенами. Греки из Корсуня и Сурожи, обязавшиеся неколи пред Дмиром препятствовати своими корабелями казарем, если замыслят идти по Дону, злокозненно пропустили (их). Много руси погибло, когда казаре внезапу высадились близ Купани.

Поиде Дмир с войском в Корсуньскую землю, и бе жесток, и взял дани, сколько захотел. В другое лето, сговорившись с болгареми 62, пошел в лодьях и на конех в Царь-град; и подступив, бил вороты быками 63; обрушив стену, сражался в проломе, смущая грецей храб-ростию. И поспешил цесарьи заключить мир ценою огромной дани, и на радостех понудил Дмир христитись иных из нарочитых мужей; христились варязи, русь и другие словени не всхотели оставити своих бозей. И воз-гратися Дмир в Кыев, и были все доеольны походом [65]. Лсколда же, варяжина, поставил Дмир воеводою.

Торопим события. В них же зерно погибели.

Весною, едва прилетные птицы почали вить гнезды, реша варязи ко Дмиру: «Пойдем еще в Царь-град. Возьмем, еже не додали (греки)». И увещал (их) Дмир оставити замыслье; как раз принесли весть, сбирается казарьский хакан в большой поход; варязи же смеялись заботам руси, еже орала свои поля. «Не поведешь, князю, сами отыщем дорогу и получим болып, нежели у тя». И было мятежей и непослушанием, ибо заплатил Дмир варязем наперед. Унизив ся, просил Дмир остаться, але они, седлая коней, сказали: «Вдвойне ьернем твое серебро». Оскорбясь глумлением, повелел Дмир Асколду схватити верховодей и зачинщиков и казнил (их) в Кыеве и по запорожским станам, дабы все уверились в его непреклонной воле. Других варязей вовсе прогнал со службы, ниже Ронала и Рорика, поколебавшихся в верности присяге. С оставшейся дружиной решил однако идти на Царь-град, и бе в неволю. Гадали волхвы, и выпали худые вести: «Завоюет завоеванное». Рече Дмир: «Нет уже отступленья. Бози с тем, кто победит; успокою недовольных удачей. Пойдем с купанеми в Казарь и тамо поищем». Снова принесли жертвы и гадали, и знаки выпали еще хуже: «Казарей не сокрушишь, свою славу надвое преломишь». Рече Дмир: «Что теперь со славою моей?» И выступил по Непру, и.прошел мимо Корсуня. Корсуньцы же известили цесаря Михаила: «Правит в Купань, станет до-могатись в Казари, хощет еще на Царь-град». И подговорил цесарь казарей осадити Кыев и обложити Запорожские станы. И было ударом в сердце. Дмир же еще не знал, пируя в Купани.

В дни, егда вскипел Непр от гребей, и побелело от парусей, и людье, толпясь по бережи, провожало войско Дмира в поход, сгадали Водима с Бушуй-Туром и деревляньским князем Урехом прогнати находникоз-варязей и вновь взяти Полнощную Словень под единую руку; негодовали нарочитые мужи в Деревлянех и в Дреговичах на Дмира: пускает на торги в Кыев, а дальше не пускает, требуя пошлины быццам от иноземцев; русь да варязи возят меха и меды древляньские и дреговичские в Греки, возвращаются с богатыми куплями, с паволоками, узорочьем и всяким невиданным овощем. И обещал Водима, утвердясь на столе в Слав-граде, пойти с Урехом на казарей в Радимичи, Ватичи и в Сиверы и поможти Уреху сести в Кыеве, от века граде дерев-ляньском, дабы купцы без препон ходили в Греки, в Корсунь, в Персь, куда пожелают; Дмира же, своевольца, порешили лишити силы.

Искал, снедаем любопытьем, что обещали князи Бушуй-Туру, нигде не нашел; упоминает Искорстень-ское Книжие, быццам ходил Урех с ятвяземи супроть варязей; какие варязи, не указано; верно, из тех, иже разбоили на Висьле и Немени.

Гладко языком водити, да шершаво глотати. Умыслили одно, получилось иное. Выгнал Водима варязей, иных перебив, других полонив; захватил и неколько корабелей со снаряженьем. Назвали его ильменьцы князем, другие же под него не всхотели: ни Кривичи, ни Весь, ни Чудь; мери промолчали, не ведая своей выгоды. Больше всех мутила Полота, перешептываясь: «Неспроста Бушуй-Тур и Урех допомогли Водиме, поделят нас меж собою». И почались усобицы, и мстил род роду за неверное слово, и пролитая кровь умножала вражду и подозрение. Видя свершающееся, кручи-нил ся деревляньскии князь Урех, понеже Водима не мог уже исполкити обещаний. Едва казаре обступили русьские станы в Запорогах, вошел Урех в Кыев, назвал ся великим князем и другом казарей. И было началом нового безумия.

Бушуй-Тур, князь дреговичский, разойдясь с Водимою и Урехом, умре в те тревожные дни, и ходила молва, отравлен сыном своим Всемиром, взявшим в жены дочь Водимы Забаву. Отвергнута не могу, поверити не хочю: улсли человец столь многоязык? ужли в единой груди уживется честный и бесчестный, щедрый и скаред, храбрый и трус? Увы, коли так: обманет ся человец и не заметит, и будет (то) последним роковым обманом.

Не попросися Всемир князем в Дреговичи по смерти Бушуй-Тура, велми порочило подозрение; пошел в ильменьскую дружину сотником, и за то долго не благоволили к нъ волхвы и старейшины.

Казаре же собрали огромное войско, больше 60 тысяч. Похвалялся хакан: «Рассядусь на Словени; пить буду из Воложи и Дугавы, ноги мыть стану в Непре и Доне».

Дмир, прознав, что в осаде Запороги, вернулся в спешке и сражался неудачно; не зря рекут «поспе-шенье – конец разуменья»; погуби немало лодей в бурю, в Белобережи угоди в засаду под казарьские стрелы. Однако пробился к станам и отогнал казарей. Уре-ха же, севша в Кыеве, поклялся рассечи надвое. И запамятовав, что перехитрит себя хитрящий, сгозо-рися с хаканом о корыстном. Сице накрыла Словень черная туча, и светило Солнце (сверху), внутри же че-ловец лишился тепла и света.

Позва Водима в Слав-град полнощных князей, и сошлись, будто на свои похороны. «Зачем первый? – вопрошали, ковыряя затылки. – Али сами собою воло-дети не можем?» Рече к ним Водима: «Завтра приидут казаре,. кто поведет племёны на брань? Захотите мя, буду братом и отцом». «Тебя не хотим, – сказали. – Како брат, (ты всегда) старший, како отец, безмерно строгий. Не останется нам воли подле тЕоей». Водима рече: «Назовите, кто люб, приму с покорностию». И загудели шмелеми над скошенным луговищем, сговорн-тись же о лутшем сред ся не могли: изъян правит серед почитающих себя без изъяна.

В то время пришли в Слав-град Дйвий и Сивко, старшины от Запорожской Руси, мятежившие супроть Дмн-ра; в ссоре великого князя с варязьми держали сторону Ронала, варяжского воеЕоды, ибо тоже хотели за добычей в Греки; наказаны Дмиром, с полком русичей бежали в Кыев и быша с почестию привечены Урехом, де-ревляньским князем; Урех подговорил Дивия и Сивко пойти в Слав-град и стояти за варязей-русь, помышляя толкнути варязей супроть Дмира. Едва полнощные князи позволили думати русичам, те сказали: «Нем все равно, лишь бы урядитись о единой голове. Слышали (мы), быццам неплохо служили словени варязи-русь, и мы их добро ведаем. Посредничая, не держат ни сынков, ни пасынков. Коли поклянутся блюсти закон и обычай, что еще надо? Казаре приидут, варязи-русь пособят, и от варязей огородят». И склонили думцев. Один Водима возразил: «Не спите, братья, а сны видите. Не будет по-вашему, але по-ихнему. Укусишь ли потом локоток?» И были на думе белые волхвы. Могли еще по-вернути; они же, недруги Водимы, говорили свое, а не божье, и от неприязни, а не от широты ума; пеняли Водиме, что три лета не давал на святища, но тратился на мечи и лодии; варязи же почитают словеньских бо-зей, говорили, жертвуют богато, и перечисляли (от них) подарки. Безумие, безумие, доколе в жажде насолити ближнему будешь терзати народы? Доколе глупцы будут попирати мудрого и трусы проливати кровь муж-ных?

Сказали владыки: «Когда вси господа, пити несет слуга. Зовите варязей-русь, пусть присягнут богам и князем. Сколупнем, коли не по нас». И положила дума позвати изгнанного Трувора, а с ним Ронала и Рорика, хвалили же обоих прежде всего за ссору с Дмиром. И нарядили посольство за море, от племени по нарочитому мужу, и были послы от Кривичей, от Чуди, от Веси и от Мери; Всемир от ильменьских словен, Сивко от Руси, от Полоты же никого не было, ибо передумали и варязей не захотели. Реша послы: «Земля наша велика и обилна, а порядка нет, ибо нет (нам) судьи. Приходите судити по справедливости и рассуживати по закону» [6б]. Трувор отрече: «Аз есмь стар, хочю взяти шурина». И взял Синеуса. И пришли Трувор и Синеус со своими мужами, а Ронал и Рорик со своими. И клялись в Ладожи оружием на верность словеньскому обычаю. И скрепили клятву грамотой: землю ильменьцев, веси, кривичей, води, чудин и мери стеречи и опекати, под князей, своими столами володеющих, не копати, бозей, сущих по Словени, почитати, святищам жрети; взамен дали варязем (право) торговати безмытно и обещали мзду на каждого. Владыко Творимир в «Песнопениях» ручается, еже зрел грамоту в гриднице Олги; идежо ныне, не ведомо; бе варязем яко щепа в глазу.

И посели варязи в Ладожи; Трувор, стар и недужен, але мудр и мягок нравом, попросился в Слав-град, и

Водима дал ему лутший терем. И се вменил Трувор Си-неусу уряжати от своего имени рози меж племенами. Ронал же и Рорик оставались в Ладожи 67, идеже было торжище, и почитались Труворовыми воеводами.

В то время приде из Руси Асколд со своими мужами, говоря, что наскучило служити Дмиру. И радовались Асколду Трувор, Синеус и Ронал, ибо был Асколд честен и храбр и снискал кругом громкую славу. Рорик же, скопище пороков, але сокрыт до поры, подобно неизлечимому недугу, люто взненавидел Асколда и строил ковы, твердя повсюду: «Вот соглядатай Дмира и приспешник, ищет место Трувора, других хощет оттес-нити». Рече князь Водима по наущению Рорика к Асколду: «Ступай прочь, нет тебе веры». И ушел оскорбленный Асколд к запорожам; Дмир же принял его вновь на службу с почетом.

Едва ушел Асколд, Рорик поча наговаривати и на Ронала, приписывая недружелюбие к словени, умыслье поссорити ильменьцев и кривичей с чудеми и весеми. И было наветом, ибо Ронал блюл уставления, а Рорик не блюл; считал ся равным Трувору, будучи древлего княжьего роду; триждь молвит Трувор, прежде нежели услышит Рорик. Двоедушием обманул Водиму, слывшего проницателем человецей; проницатели ведь больше всех ошибаются, понеже хотят зрети слишком многое даже в малом. Остерегали Водиму: «Сторонись сего мужа, коварен, боятся его дети и псы». Водима жс не внял.

Замыслив изгубити Ронала, позвал Рорик его на пир; упоив велми, отай утопил в котле с брагою; сунул (туда его) голову и держал, доколе не захлебнися. Оставшись один в Ладожи, почал Рорик укрепляти градские стены и умножил дружину сверх уговора, принаняв варязей на свое серебро. Впроси Водима: «С кем хоще-ши бранитись?» Отрече: «Мало даете», и было обидой для Водимы, ибо давали по уговору.

Приехав в Белоозеро на охоту, увидел Рорик дщерь весьского князя, малолетку, и взял (ее) силой, вено же отцу не дал, говоря: «Рорик уже вено». И передали Трувору. Трувор сказал: «Прогоню Рорика, нарушил клятву». И послал Синеуса. Рорик же обманул Сннеуса и схватил его в Ладожи како заложника; поспешил в Слав-град, хитростию проник к Трувору, притворясь, будто разминулся с Синеусом, и лишил Трувора власти, назвав ся первым среди варязей-руси 68; пугая лютой смертию, понуждал Трувора отречись прилюдно, але без успеха.

И вступися Водима с дружиною за Трувора, собрати же всех мужей не успел, окружили его на подворье изменники и клятвоотступцы, и была сеча, и немногие из дружины уцелели; Всемир, тяжко ранен, добрался до площи и ударил в зазывало. Сбежалось славгородское людье и стало побивати варязей каменеми, але варязей было множество, приспела еще дружина Рорика из Ла-дожи; и запалили варязи город; искавших выбраться из пламени убивали, буди стар или млад. И схватили кнкзя Водиму, и отсекли голову. Идеже погребен сей достойный муж, неведомо [69].

После того как Слав-град был сожжен, Рорик заложил неподалеку остережье и назвал Новгородом [70]. И срубили княжий терем наподобь вежи. Упоминают, при Олзе иноземных послов водили в «палаты Рорика», аз же нигде не видел даже следов.

И пошел Рорик с мечем по земле, кую поклялся блюсти и стеречи, твердя облыжно, быццам ищет «людей Водимы»; расправлялся жестоко с каждым, кто не кланялся в пояс. Князем от словени и чуди льстиво внушал, Водима домогался первого стола, он же, Рорик, исполнил повеленье Трувора. И отправил Трувора в Изборье, приставив своих слуг, так что доживал князь узником, не смея явитись пред люди. Синеуса же затворил в Белоозере и тоже опекал соглядатаями, яко бе-зумеца. Невыносима была ложь, але обыкает людье, боясь до поры несправедливости к себе больше, нежели к другим. Едва успокоилось, повелел Рорик удушити Синеуса; а Трувора, дряхлого старца, извел отравой; схоронил обоих с почестью, дабы отвести (от себя) подозрение.

И настали дни, предреченные Водимой; начата варязи утесняти и словеней, и чудь, и весей, и мерю, и не знали удержу в грабежах и насилиях. Понравится ва-ряжину чюжой конь, возьмет коня, понравится чюжая жена, придет за женой, а кто воспротивится, того прибьют на месте. И поднялся ропот. Сказали словеньские князи и старейшины от чуди: «Почил Трувор, пора ря-днтись с тобою, Рорик». И сказавших о ту же ночь убили; убили и слышавших словы. И поставил Рорик вместо убиенных мужей холопствующих; какой род или племя не приняли, остались и вовсе без князя, с посадником. И тогда побежали люди, бросая поля, целыми родами; устремились к полудню, але ведь и там поджидали насильники-казаре. И всполыхнул гнев, и покусились отважные на Рорика, чудом избежал смерти; испугавшись, обещал уняти бесчиния, теперь уже нещадно карая варязей, уличенных в неправде. Коротка и легка людьская память, – дай надежду, и приимут все тяготы безнадежья; почали хвалити Рорика: вот кому люба справедливость! Правя суд на вечевой площе в окружении гриди, подражал Рорик римским цесарям; ища поклонения и славы в непрочных языцех, оправдывал бедного и слабого, осуждал богатого и сильного; але бедные и слабые оставались бедны и слабы, богатые не теряли богатства и всесильные не утрачивали влияния.

Мечтал Рорик о постыдно великом, часто повторяя: «Годи, предки, покорили полмира, мы покорим целый мир». И выступив с дружиной, в лето примучил Мерю и Мурому и победил полочан, однако потерял (при этом) мнозих мужей, ибо заодин с Полотою встали дреговичи, ими же воеводил Всемир. И вошел Рорик в Полотсь. И все грады, Изборье, Росставье, Муром и Полотсь, раздал нарочитым мужем, прежних володетелеи казнил или оставил при себе в пустом услужении. И уладился с казареми, поделившись полюбовно. Але чуял (Рорик) со страхом: грядет беда с Полдневья, и ненавидел Дми-ра, и Асколда ненавидел, подсылал убийц, але втуне быша усердия.

Чтох у достойных про Рорика, имя ему от отца подлинно бе Трориг, означавшее «печалный». И было, умре мати Рорика, беремиця, до его рождениа. Реша прорицатели к отцу: «Се знак Неба. Бози не хощут спасти чадо. Навлечет беду на мнозие роды». Але отец не внял прорицателем и выпростал чадо из мертвого уже чрева. Сице народися Рорик, бич человецей.

Продолжю однако о Дмире; воротясь в Запорот из Итиля от казарьского хакана, затеял брань с деревля-нами, с Урехом и (его) преемниками, перемочи же не мог; деревляны радели о славе предков, почитали Перуна и поклонялись судьбе; презирая опасность, покорялись только мертвые; в лесех ходили налегке, без броней, в поле же укрывались тяжелыми щитами и рубились топорами о долгих рукоятех. Русь приобыкла сходитись стройным полчищем, подобно грецем и варя-зем, деревляны же бились по старинному обычаю, разойдясь цепью, хитрили, отступая и наступая, и зав-седы находили уязвити противника. Триждь пробивалась русь до Кыева и триждь поворачивала обратно, ибо дождем сеяли деревляне со стен града стрелы, и каждую в цель; вспомогали деревлянем поляне, принимая русь, яко обидчиков.

Могуча буря, сила же в спокойствии. Все утишается, и лишь безмолвие вечно. Быша деревляны бурею, русь спокойствием. И одолели, и заняли Кыев в лето, егда рассорися Асколд с Рориком и Водимой. И пришел Асколд в Кыев, и показал ся ревнителем русьского обычая, како ведь и случается ингда меж великих иноплеменников, одержимых жаждою свершений и жертвующих бозем без сожалений вси дни судьбы. Плакал Дмир, воспоминая о былых походах, сице плачет лы-бедь с пораненным крылом, видя отлетающих (товарищей). Рече: «Аз есмь еще не стар, и могущество Руси еще высоко. Чихаю, слышат в Царь-граде и Ктили, пускаю ветры, рвут парусы на Варяжском море. Ищут дружбы моей болгаре и моравы, и лехи, домогаются привета угры и волохи, трепещут корсуньцы. Тряхнем силой, пойдем на Царь-град, давно не дарили нам червонного злата, и мечи давно не вострены о серебряные шеломы». И было красиво и многословно, како бывают речи старцев, желающих имати, еже имати не могут. И собрал (Дмир) великое войско, взяв варязей, уличей и кривичей, бежавших от утеснений Рорика; принеся жертвы бозем, отчалил от пристани. Дошед до Понизья, Дмир тяжко занемог. Рече ко дружине: «Что лист, павший с дуба? Поведет вас к славе мой сын, а при нем воеводою Асколд». И возвернися; сыну же его, именем тоже Дмир, было двенадцать лет.

Гадали волхвы княжичу о судьбе, и выпало несчастье. Рече юный Дмир: «Бози предрекают неудачу, отец же повелел идти, послушаюсь отца, прежде мира сего дан (нам) от бозей». И полюбились словы дружине, и пошли борзо, и достигли Царь-града, але поднялась буря и разметала русьские лодьи, немногих утешил обратный путь [71]. Асколд разлучися с княжичем в море и уверил ся, еже погиб. Вернувшись в Кыеь, Асколд с плачем поведал о бедствии. Сказал Дмир: «Горе мне, погибла дружина моя! Горе мне, нет больше сына моего! Стану ли еще жити на свете, если бози надсмеялись над отцовским благословением моим?» И повелел руси искати себе другого князя; отдав все распоряжения и обиходив, что мог, взял меч и с твер-достию поразил ся в сердце. Сице окончил дни великий муж, свершивший небывалые подвиги во славу рода; был же- велми мудр, но неосмотрителен; чаще следуя чувству, нежели разуму, изведал горести и радости, иже выпадают человецу. Дмир первый на Словени ввел в обыкновение зиждити святища и алтари из каменей и жрети в священных сосудах из злата; первый составил «Назидание», впрочем не сохранившееся; сказают, погибло при пожаре. Одно из множества размыслий Дмира приведено в Володимиро-вом «Изборнике дивных речений»: «Делайте больше ошибок так, чтобы делати (их) еще больше; жизнь истекает, коли уже не ошибаются и (стало быть) не поправляются. Если пред вами тяжкий выбор, изберите (все-таки) путь, идеже можете еще ошибаться; сытостию не прельщайтесь, сладок сытый день, але горьки сытые годы, не оставляют следов в памяти; не прельщайтесь и безмерной славой, многославному уже мало радости в мелких поступках, они же всего дороже».

В совершенных по красоте словех сокрыто несовершенное, и разумное одному (человеку) неразумно для другого. Однако красота всегда утешает. Мир разделен на землю и воду; тако и людьское слово поделено на веды, словы, иже внушены Небом, и речи, еже придуманы людьем. И се древлее пословье: «Ведун – молчун, рэченью чужд, не чешет уст». Истинная красота не бывает многословной и прихотливой в зримой сути.

В последний день тризны по Дмиру пришел в Кыев пропавший сын; лодию его выбросили волны на берег в Болгарех; болгаре дали коней и провожатых. И взли-ковала печалная Русь, возгласив Дмира князем всея Руси, понеже присоединилась русь от Дона и русь от Купани. Рече Дмир: «Замирюсь с грецеми; лишениями толкает (к этому) судьба моя». И отправил Асколда с посольством к цесарю, дав наставления, и были то наставления не отрока, но зрелого мужа. Уставил Асколд прочное соузье с грецеми; урядились о торгах, торжищах и торговых людех, ниже о спасении бедствующих; цесарь милостиво освободил более ста дружин из сло-веней и варязей, полоненных в бурю. В подтверждение добросердечия и с позволения Дмира Асколд и иные из свиты христились вере гречской, ибо таково было желание цесаря [72].

При Дмире-сыне не было больше походов за море, воевала же Русь постоянно с казарьскими племенами, нападавшими от Донца; торги были преогромны, везла Русь в Корсунь и в Греки меха и меды, холопей, воск и рыбу; домой шли с паволоками и с коврами, с кубками, сосудами из сребра и злата, дорогим оружием, узорочьем и диковинной овощью. Подобно Богомилу Дмир-сын не брезговал купечити, внушая гридем: «Много получит Русь, владея копьем, еще больш, пускаясь в торги. Але потребно знати себе цену, умом не дешевити и совестью не менятись». Сидела тогда исконная Русь от реки Медведицы до Понизья Непра, и возводили русичи новые станы, и прежние многолюдели, грады же богатели – Кыев, Влешь, Обережь, Порожь, Родославь [73].

Князь Трувор волхвам угождал и на подарки не скупился; Рорик же, льстя без меры, превзошел (Тру-вора) щедростью. Дивлюсь, откуда знал (Рорик) проникнута в сердце словенем? Мечем их не взяти, падут на колена, залиты кровию, але следом восстанут, отринув страх в презрении; не взяти и насилием: сколько ни бей, расстелются холопеми, поднимутся господами; не взяти и растлением, внушая покорность Року и топча совесть: почнут забывати память, предадутся беззаконию и бесчестию, але спохватятся и поразят чистотою помыслов и добродеянием. Взяти словекей (возможно) их же верою, их думою и мечтою, – последуют (даже) за злым духом, коли станет заклинати боземи. Пришел ведь Рорик, убив Водиму, тотчас к белой волхве с покаянием и, по обычаю, полз от Светлого Ручья до Влесовой Ступени, идеже вход в святище; облачась в белую сорочицу, шел, покорен и бос, с простой головою, чтобы приобщитись Открывшейся Мудрости. Але было хитростью; добился Рорик, чего хотел, жертвуя трижды по сто гривен златом. Рече ко владыкам: «Варязи поклоняются Сварогу 74, словене – Перуну, се два имени единого бога. Примем речь и обычай ваш, примите (и вы) наше имя своему богу». Думали владыки, искали в древлих Ведах и нашли: «Не спорьте об именах бозей, суетные языки и страсти искажают их, имя для всех одно – Вершение Жизни». Реша владыки: «Ради согласия примем». И позволили класти требы Сварогу по всем капищам. И было уставленьем в Полнощной Словени, в остатних землях волхвы воспротивились.

Бе Всемир полбтьским воеводою, але безначальным, Полота ведь лишилась стольного града и князя; князь прислуживал в Полотей посаднику Рорика. И стоял Всемир по берегу Дугавы на виду варязей, и ходил в лодьях и стругах до Земьголи, перехватывая чюжие корабели. Узнав, что по святищам приносят жертвы Сварогу, Всемир рече: «Почтенны владыки, истинно (все), изреченное ими, доколе же будут однако выбира-ти сами себя? Не волхве ли решати о владыках, како племёны решают о князех?» И было кощуньем; владыки ведь, числом одиннадцать, избирали себе замену только по смерти (кого-либо из них); кого хотели, выкликали, кого не хотели, не выкликали, какие бы чю-десы не содеял; волхвов же называла община из посвященных; волхвов племени одобряли владыки. И было от века; и вот увидели, и обычай стареет, а безголосица черной волхвы нестерпима. И всхвалили дреговичские волхвы Всемира; когда же Дреговичи искали князя, волхвы указали на Всемира, сына Бу-шуй-Тура, и тако перевесил соперников.

И поча княжити Всемир, и княжил долго; удача сопутила (ему) в замысленном. И увидел, бедствует Словеньская земля, и никому не спрятаться во дни смуты; не убежати, не затворитись за высокими стенами: не заденет душу, заденет тело, минует тело, преломит душу; рождение и смерть не сопрячи, но нераздельны они. Округ же занималась кровавая заря: в Полотей снарянсали варязи войско, чтобы вконец примучить Полоту и заволодеть Дугавою, науськивали ятвязей и чудей супроть дреговичей; быша варязем дреговичи костью поперек горла. Обочь, за Сожью, стенали радимичи, и казаре считали, сколько даней Могли бы взяти еще и с дреговичей; деревляне, враждуя с русью, забыли о вечном долге пред Землею, Родом и Словом; ватичи, неколи могучее племя, обнимавшее мнозие племёны и простиравшее власть до Дона, смирились со счастьем данников.

И случися у ятвязей мор, и охватил Зекьголь, и варязи, испугавшись, увели корабели из Дугавы. Всемир, распустив слух, быццам язвенный мор поразил Дреговичи, борзо вступил в Радимичи и разбил каза-рай; когда приспело новое войско, разбил и его. Бэ сине: радимичи, измучены насилием, страшились казарей; Всемир подпер их сулицей, поставив впереди (своей) дружины, и неволей одушевились на сечу. Радуясь победе, просили радимичи Всемира в князи, он же отказался, попросив, в свой черед, небольшую волость по Непру, идеже сидели смйлы, и тамо, у селища, близ перевоза, поставил остережье и ходил по Реке свободно до Деревляней. Явися остережье по времени началом Смилени.

В те поры умре Рорик, окаменев в членах [75], и варязи заспорили о преемеце. И се Олг, воевода Рорика и сородич его, возгласил ся князем; тех из варязей, иже воспротивились, схватил и убил. Але убоясь соперников, именовал ся опекуном Игра, сына Рорика, еже бысть онгда детеск; другой сын Рорика Ралд умре прежде отца.

Искусен в бранех, суров и коварен в державном деле, Олг мудрости не насеял и любви не снискал; сло-веньской речи не разумел и осмеивал словеньские обычаи; при нем нахлынули в Словень варязи, и раздавал им земли ильменьцев, чуди и весей, ровно свои; с волх-вой обходился строго, жертвовал мало и неохотно, предавался винопитию и игре в кости; самомнением же не уступал Рорику.

И поняли роды, какую беду навлекли на ся, прослушав советы Водимы и решившись на варязей, але поздно: и кто поднимал голос, гибнул без славы, и кто не поднимал, без славы же уходил; были токмо дни и не стало веков. Поклонись, травушка, могучему ветру! Нужда была совесть спасати, да не находилось совестливых. Нужда была гордость хранити, да перевелись горделивые. Осудити легко, смею ли осуждати? Просто глаголити, непросто дело делати, честь бере-чи – себя не жалети, мнозие ли ныне столь крепки духом? О доверливость, ждешь с тоскою и болью. Ужли правы люди в неправоте, и бози не при чем?

Скажут старики, со дней Олга пошло называти пришлеца и недруга варягом, врягом или, како уже рекут, ворогом.

Встали радимичи на дреговичей, за пустяк всхоте-ли переведатись силою; в бранех примерещилась им правда; увещал Всемир, але втуне быша увещания. Иные сказают, получили радимичские князи от варя-зей подарки и посулы вечного мира, иные заключают, казаре коварством толкнули радимичей истощити себя в напрасной брани; аз не ведаю, следы затерялись среди пролитой крови.

Увы, сохранити величие труднее бывает, нежели обрести; утратити мир и счастие легче, нежели найти. За что грызутся во дни общего лиха, пеняя летошнему дождю за зимнюю стюжу? Говорят, как могли бы – и не могут никак. Радимичи и дреговичи посекают один одного, засевают гневом поля скорби, деревляне с русью за невид бесчестят друг друга; радуются вороги недомыслию, атукают. Велик ли ум венчающих ся величием? Не в мелочех ли иссякает? Долга ли людская благодарность? Не короче ли тени в полдень?

Дмир-отец пред кончиною уразумел, еже навлек пагубу, позвав варязей в совещатели; Дмир-сын, лишившись трезвости в распрях, изнове обратился к ва-рязем. И обещал Олг прислати лутших мужей, прикинувшись другом, и не распознали; потребовал наперед злата, зная, что нету, и сказала Русь: заплатим. Але идеже было взяти? Идти в Казарь? – много не наскребешь, да и самим хвост укоротят, притомилась дружина – вражда и побоища без конца, границы в штодневной тревоге. Идти в Греки? – мало силы, и толкнут казарей, завели промеж ся опасную дружбу.

Сице, слабея, утрачивают мудрость, беднея, роняют достоинство. Повел Асколд дружину в Купань, оттуда, соединив полки, в Абесун [76] и разбивал хвалисские грады; воротися с добычей скупой и тощей: хватило на шапки, иже сносили в походе, а на тризну павшим уже не достало; боясь сраму, стали побирати для варязей, и повеле князь гридем срезати златые застеги с платья. Уведомили Олга: «Посылай своих мужей, дадим за вид, когда же рассечем выю ворогов, деревляней, добавим за доблесть». Олг рече: «Пособлю супроть деревлян, готовьте мзду». И не могли остановити, обедневшему ведь горше всего показати ся бедным, оглупевшему глупым, обесчещенному бесчестным. Олг же отправил послов к деревлянем: «Коли пособите, сокру-шю русь; хочю без запинки ходити в Греки, вам отдам Кыев и другие грады». И обещали деревляне, переклюкав самих себя; рассудили сице: истощатся варязи, побивая русь, станем повелевати теми и другими. И послал еще Олг к дреговичам: «Уступите Смилень на три лета, отдам с прибытком». Смилень же как раз была у радимичей, ибо ушли дреговичи с дружиною супроть ятвязей. И держал Всемир думу со старшей чадью, и согласились на варяжью хитрость, говоря: «Вернем Смилень чюжими руками». О позор! Возможно ли умолчати? Умолчав, объяснити ли бедствие сло-веньсккх родей? указати ли причину (их) бесславия? восчествовати ли достойно богатырей, вернувших былую славу?

Напал Олг внезапу на радимичей, рассеял их и отнял Смилень [77]; поставил тамо посадника, але не тронул князей радимичских, подданников казарьских. И пошел дальше по Непру, занимая поречные грады и селища, дреговичские и поляньские, ниже Любеч и Случь, и вступил в Русь. Спросила сторожа у Кыева: «Кто такие?» Олг отрече: «Князь варяжский; привел воев князю Дмиру. Коли не возьмут, пусть пропустят в Греки, найдется служба у цесаря». Услыхав об этом, Дмир и Асколд порадовались: «Возьмем немногих (ва-рязей), понеже в сундуках скудость; остальным укажем в Греки». И не хотели пустити Олга в Кыев, сами, пришед ко Непру с гридеми, выбирали воев и придирались, чтобы взяти меньше; Олг же заспорил, меча хульные глаголы, понеже имел в душе злой умысл; любил Олг разозлити противника, ибо в злобе теряю г (мужи) осмотрительность, а стало быть, силу. Рече Дмир, рассердясь: «Не князь ты, коли растопырилсп, яко пузырь на воде. Не ведаю, что ищеши в Словени; никто с тобою ряда не держал, но с Трувором». Отрече Олг: «Слежю волю Рорика, Труворова преемца, при малом сыне его». Рече Асколд: «Поканси сына». Олг отрече: «Здесь в лодьях». Асколд рече: «Если неправда, будут служити нам варязи безмездно три лета».

Слг согласился будто нехотя, и пошли к лодьям, миновав русьскую сторожу. И показал Игра издали. Асколд же, усомнясь, всхотел подойти ближе. И обступили (тут) варязи русьских, набежав во множестве, и убили Дмира и Асколда, и гридей (их), и бросили во ржище. Обнажила мечи сторожа, чтобы отняти тела для достойного погребения, варязи посекли и сторожу. И вступили в Кыев, побивая мужей Дмира.

Посадник Дмира в Запорожах, узнав о злодействе, явися с дружиной, стерегшей станы от казарей, и сра-зися с варяземи на Непре. И бились в лодьях, а потопив лодьи, сошли уцелевшие на берег и бились мечами и топорами, и сеча была неистова, и повергоша варя-зей русь; звал Олг в отчаянии Святозора, деревлянь-ского князя, умоляя допомочи, и жалуясь пред бози, будто из-за него погубил честь и полки. Святозор, сказавшись недужным, выслал однако дружину с Увети-чем, воеводою, строго-настрого наказав в битву не встревати, стояти в сторонех, наблюдая. И содеял тако Уветич. И се варязи, не выдержав натиска, уже велели корабельцем поднимати парусы. Олг хотел воспре-тити бегство, но был сброшен с коня и потоптан. Але превозмог ся, бросился к Уветичу и, умоляя едва не на коленах, обещал горы злата и княжение в Деревлянех. И соблазнися Уветич. Презрев долг, ударил свежею силой в спину притомившимся русичам, и отступили в беспорядке; варязи же спаслись от неминучей погибели. С тех пор невзлюбила русь деревляней, зовет их чернопятыми, бо ходят до зимы без лаптей и сапозей, деревляне же обзывают русь хохолями; стародавний обычай у руси – стричь ся, оставляя на макушке чуб, бают, быццам духи, благоволя к русичем, носят (их) во сне к чюдесному источнику, напояющу живой силой и мужностью; всякий из руси похвастает, еже омывался в водах, но мне (это) кажется неправдоподобным.

В благодарность Року за спасение позеле Олг строи-ти на месте, идеже потерял и вновь обрел надежду, остережье, и назвал Уветич [78]. Самого же Уветича возгласил деревляньским князем и держал под Кыевом с дружиною; дружина быстро таяла, – убегали мужи ко Святозору, возмутясь обманом. Когда пришла новая варяжская рать от Новгорода, а с нею полки от Кривичей, Радимичей и Мери, а всего больш двадцати тысяч, вступил Олг в Деревляны, торопясь, пока не осилилась Русь в Запорогах. И вот минуло лето, але покорити не смог.

Почто искушает Небо честных? Почто приятствует бесчестным? Снова повезло Олгу: случай схватили варязи Святозора, прокравша ся ночей к варяжским шатрам. Убиша хороброго князя, и сразу пошло на убыль: запросили мира истощенные деревляньские роды и приняли Уветича князем и посадником Олга, князя Новгородского и Кыевского, како стал величати ся Олг. Але власть томила его, тревога все умножалась. Реша к нъ мудрейшие из варязей-руси: «Не усидишь на столе, если даже всякое лето приведешь дружину из-за моря. Они (славяне) дети еще, понеже (каждый) великий народ живет десять тысяч лет; не терпят еще порядка, присущего взрослым и быстро стареющим, не чтут его из-за страха, ибо не дорожат собой. Дай жесткий устав, и станут роптати против него, о тебе позабудут, ибо победившим (в их глазах) покровительствуют бози. Не возглашай род не равным роду и человеца не равным (другому), скорее же сложатся супроть тебя, но возгласи равными: станут спорити меж собою и опять о тебе забудут. Будешь властити, пока в забвении; аще вспомнят, потребуют, что сами себе и в мысли дати не могут, и сице переломят. Пуще всего однако бойся руси, победити ее вовсе не ищи, триждь погибала до единого мужа и триждь возрождалась, еще более могучая, нежели прежде. Сей народ и злою бедою не проймешь, в беде зрит и чует себя; лишь в довольстве себя не зрит и терзает еще больше». Аз перенес словы из Книжия, иже от некого варяжина-руси, хо-дивша под стременем Святославлим; от него вестие, еже чтеша словы великие князи на Словени, искали суть, и не все нашли.

Присягнув уряженью племен с Трувором, уставил Олг дани [79], отделив толику на подручных князей и посадников; волхве доли не оговорил; одарял больше владык, нежели святища, и их расположения домогался. Остереги и вежи ставил по земле в изобилии, але не доверял их подручникам; расчислил дружины подвольных: по сорок мужей; опальным и того менын; бранные ссоры меж княземи воспретил вовсе: «Сам буду отныне судией, карая месть князя князю или посадника посаднику». И было супроть обычая и не благополезно, ибо стали угождати Олгу, а не обычаю. Взнялся в людех ропот, и говорили меж собою: «Пропасти народу, коли пропадает обычай».

И в родех взнедоволили: угодники Олговы почали попирати старейшин; преждь старейшины сговаривались о князе, кого захотят, и выбранный не поучал, в нос перстом не тыкал, наследовати не помышлял. Стало ярмо подручников еще тягостней и ненавистней, нежели ярмо Олга: от него откупился, и забыт, а угодник штодень над душою и не усовестится: сего прибавь сверх урока, то отдай сверх устава, лутшие пахоты себе и пажити себе, пересмера общего избегает и пе-ределяти не хощет; общинников же, глаголящих о правде, обличает ворами племени и ворогами Слга; гибнет в насилиях истина, стонут доискивающиеся ее. Мнозие, глотая слезы обиды, повторяли онгда из Вед: «Вольный народ, обленившийся заступатись за малую правду, вскоре обеспокоится большой ложью и своей неволей».

Из огня да в полымя, родная земля; беды твои все невыразимей. И что варязи? – страшнее быша прислужники.

Вступися черная волхва за общины, да услыхати ли глас? Се наказанье бозей: заполонили дороги и грады обездоленные и нищие, плачют у ворот, толпятся на торжищах; гонят их княжьи тиуны да конюхи, смеется над ними челядь, секут кнутами емцы да ябедники. Откудова нищета? – не было мора. Откудова бесчестье? – сами в себе обневолились прежде чюжих цепей. Вот все повторяли: «Кто не холоп, тот и не князь», и содеяли ся холопеми. О проклятье! Смеры, нищая, идут в рядовичи и наймите, ибо обхудилась кругом община; благоденствуют бесхребетники да лукавые изгои, безумие округ, яко николи преждь: и всяк тащит к себе, раздевая до нага ближнего. Не равен уже человец человецу пред Небом и земной властью, пропало былое доверие ко князю, ибо не возвысился, но возвышен, не вознесся, но вознесен. Не стало радости в событиях, и падение нравов указало на преобладавшую печаль. Недороды и свирепые зимы еще приумножили страдания. Отчаявшись, почаша доброе людие избивати варязей; чуть отъедет варяжин от града или остережья, настигнет его стрела, и мертвяк пропадет неведомо куда. Мстили варязи без жалости, сожигая селища и казня неповинных, але еще сильнее мстила честная словень; воспротивились холопству вольные души: не мстящий обидчику втройне обижает свою совесть.

Князь Всемир громогласно хулил варязей, подстрекая племёны к ропоту и восстанию, приютил в своем тереме сыновей Святозора и иных мужей, не признавших Уветича. Сговорися (Всемир) с Волынью и хорва-теми о допомоге супроть варязей, и с сиверами отай, и с ватичами; мыслил прогнати казарей, а после оратитись сокупно супроть Олга. Тянули с ответом только радимичи, высматривая, идеже болып мзды, время же уходило, и не соединились в свой час.

Олг, ища отвратити заговоры и уняти неспокой, созвал по обычаю думу, и сошлась в Кыев белая волхва, подручные князи и посадники. Рече Олг: «Не любят мя, аз же пекусь о благе родей, населяющих Словень. Коли благословите, положу конец казарьскому насилию. Пусть получившие свободу не клянут меня, яко свободные ныне». И бе ложь в словех, але обыкшие ко лжи не замечали; тако ведь и случается: приобыкнет к себе человец и не видит, сколь мал ростом и ужасен ликом, в удивление иные ему и не верит им; аще есть хворь глаза, то и хворь души; и не болит, а чуять (положенное ей) не чует, и нет постижения божественного; вода отражает, когда спокойна, душа – когда чиста. Выставляя ся в личине спасителя, затевал Олг примучнтн другие земли; сомневался в прочности стола, беззаконность воккяжения была еще на памяти, и замирение (Олга) с белою волхвой примиряло не мнозих.

Собрав войско из варязей, ильменцев, кривичей и деревляней, прогнал Олг казарей из Сиверской земли, сивере же не всхотели Олга князем и позвали дреговичей, але радимичи не пропустили Всемира, и полегли сивере одиноко на бранном поле; взложил Олг легкую дань на побежденных; когда же перестали копытитись, увеличил дань втрое [80].

Понеже ватичи не дались и Всемир глядел в спину, не распустив войска, поиде Олг по Сейму и Тесне в Радимичи; они же готовили хлебы и соль, гадая, что получат от Олга, ибо ведь не пропустили дреговичскую дружину. Олг, пришед, наградил на свой лад: «Давали (дань) казарем, отныне станете мне. Были сами по себе, будете под моей рукой».

По малому зернышку склевывают воробей житное поле, по песчинке крошит ветр гору, – шаг за шагом утвердились варязи в Словени, пользуясь словеньскою же силой. Узнав о беде сиверей и радимичей, потерял надежду Святозор, сын Святозора; восклица: «Есть ли смысл жити такому телу? Голова не знает, что на устех, уста не примечают, что творят руки, разум не ведает, куда идут ноги». По кои пронзил ся мечем и испустил дух.

Позвали из Руси, и пошел Всемир; прежде ведь деревлякьской враждою застилались (туда) дороги. Сошлась на Хорице, непрском отоке, вольная Словень; русь, уличи, тиверцы, волынь, дреговичи, ниже князи, не признавшие Олга; бежали ведь со своими мужами и челядью из Ильменьской земли, из Полотьского края, из Черниг и Смилени. И было, яко зарница пред долгою ночью: правила единая воля, не вопили громче всех близоручцы. И се порешили для начала отняти у варязей Кыев.

Похвалялся Олг в тот час меж своими: «Армане Парижа не взяли [8!], аз поднял на копье Кыев, возьму и Запороги, а тамо наступит черед Царь-града». И се держал повсюду соглядатаев, але сговора словени не открыл.

И выступили единовольцы, сведав предначертанье Судьбы; дреговичи и волынь соединились у Турья, уличи и тиверцы подошли к русьским станам у Медведицы. И заняли дреговичи Смилень, закрыли Реку на ключ, русь же смяла варяжские полки и обступила Кыев. И бился Олг безо всякой уже надежды. Убоясь долгой осады, попытал ночью ускользнути из града, русичи же переняли; при луне почалась сеча, и злее долго не было по Словеньской земле. К утру стала одо-левати русь и посекла бы войско Олга, да ударили в спину деревляны, многоопытные ратники; озлобились давней враждою, позавидовав великой победе; и повернули щиты русичи, и пока отбивались, варязи бежали, опрокинув уличей, а с ними Игр, сын Рорика; Олг на чюжом коне, в одежех простого мужа, утек к Сурожи 82; и подговорил казарьских князей допомо-чи супроть Руси, обещая огрузом серебро и меха.

Спустил хакан с Дона печенезей, соузцев своих, и то бысть упершиню, егда вступили печенези в Сло-веньские пределы, прежде о них слыхом не слыхали 83. Напали храбро, ибо не изведали еще русьской силы, и стали грабити Запороги, тащити в полон детей и жен; и ушла русь из Кыева, а за русью покинули город уличане, тревожась о домах и посевах; в Кыеве остались тиверцы и дружина Всеслава. Рече русь к пече-незям: «Не замиритесь и не восполните обиды, рассыпем горохом и семя потопчем; не укроетесь от гнева». Испугались печенези, Олг же, быв при них со своими мужами, подбадривал, суля богатую добычу. И была сеча, и бились обе стороны неистово: русь пересилила, и печенези бежали в Поле; Олг же снова ускользнул; искали серед убитых и не нашли, гнались за бежавшими и не встретили.

О люди! Вози ниспослали пробужденье; настал час сбросити ярмо и вернути волю, но шия обыкла к хомуту и спина к вожжам. Потребно было соединитись, почали же паки разбредатись, яко шелудивые овны. Кривичи поносили ватичей, полота пеняла дреговичам, ильменьцы считали обиды на весняков и укоряли чу-дей, Русь трясла свои чекмени, и деревляне навозили свое поле, и тиверцы, и волыняне, и вси остальные. Кыев стоял пуст, и не находилось разоренному граду достойных володетелей: взненавидели роды первый стол, приписывая ему порушенье прежних нравои и устоев; обрыдла самовольцем даже мысль о великом князе. Сице в неверных заботех о сбережении прежнего погубили старину; не всхотели роды выбирати князей, и шла перепалка, и сомневались, прогоняти ли варязей вовсе или повременити.

Понуры, возвернулись в Кыев Полянские князи; тиверцы ушли к Дунаве допомочи влахам, ибо на них поднялись угры; волыне бились с лехами, лехи увязли в спорах с луземи, дреговичи ссорились с ятвяземи; по прошествии дней все недоумевали: лишились княжения варязи, како же вновь обрели (его)?

За Любечем, идя с дружиною по Реке, встретил князь Всемир два челна; люди в них, разбойные видом, таились в лозняках. Реша дреговичи: «Се беглые холопе. Спытаем, откуда, не видели ли ворогов наших?» И спросили беглецов, они же плохо разумели по-сло-веньски и навлекли подозрение. И опознал (некий) муж, полочанин, служизший прежде в Новгороде, серед беглецов переодетого Олга. И схватили всех. Гадали волхвы по речкой волке и вышло: «Пологтениые не полонены». Рече ко Всемиру Олг: «Аз есмь великий князь словеньский, присягнувший земле; боземн поставлен над тобою. Княжил и буду княжитн, ты же причинить беды (мне) не сможешь». И потащили убити Олга, але остановил Всемир мужей, смутившись нежданно словеми варяжина. Рече к Олгу: «Не отсеку преступной главы, ибо не единый мстец. Лепей скажут роды, считая злочинства». И дал (пленникам) пити и ясти. Обременив себя, не знал, идти ли ему домови, како шел, или повернуть обратно в Кыез; и заночле-жил, и поместил Олга в шатре рядом с собою, повелев стеречи. II уже задремал, когда явися волхв: «Убей Олга, князю, не дай жити ему (эту) ночь». Впроеи Все-слав: «Отчего?» Волхв рече: «Крячет во тьме лыбедь по-утиному, утица шипит по-змеиному, быти большой беде». Всемир же не послушал вещуна и даже не умножил сторожих. А в третьи петухи хватились: пропали пленники; у шатра удавленные сторожи, в шатре Всемир уже бездыхан, пронзен мечем; убит во сне, не по-противившись злодеям.

Пустилась дружина вдогонь, загнали коней до храпного вспенья, злодеев же не схватили: куда ни повернись, сто дорог, разбойничья тропа одна.

Свезли дреговичи убиенного князя в Турье и предали Огню; на тризнище застигла лихая весть: вступились за Олга деревляны с Уветичем, Олг же объявился в Смилени, куда в страхе стеклись все варязи: Дугаву ведь заступили полотьцы, а Лавать закрыли ильменьцы. Але богам было угодно воротити Олгу могущество: пришли к нъ кризичи и радимичи по своей воле и повинились в непослушании; следом мери и веси били челом, торопясь снискати благорасположение, и Есех простил Олг, князей же и самых знатных старейшин одарил подарками. Одни неразумные ильменьцы исполнились. Спросил Олг: «Чего хотите от мя?» И не сказали «не хотим тя», сказали «блюдения древлих устоев хотим, меньших даней и нового ряда: не ты, но дума вольна решати о призыве и найме всякого заморского мужа». Рече Олг: «Буди по-вашему». И уладился с ильменьцами, а потом и с Полотой. И перешел Дугаву, вступив в Дреговичи; воевал от серпеня до лютого, и понудил (дреговичей) с Непра и Сожи. И долго еще замирялся (Олг) с семи и теми, вилял хвостом пред волхвою и обещал держати в дружине не больш тысячи варязей, остатних же дружин брати от словени. Уставив мир с Русью, с уличами и тиверцами, позвал (всех) на Царь-град, желая одоволь-ствовати и осытити честью и великой добычей.

Тако приободрилась Словеньская земля, але не посулами и не мольбами малодушных, но кровию подвижников; из них воздаю ныне хвалу Всемиру. Не пропадает ведь дело, пусть даже малое. Содеял в муках (нечто), и мнится, – ничего не переменит окрест, але то заблуждение и слабость. Содеянное не пропадает, и труды измыслены боземи, дабы поощрити и по-двинути человеца. Глаголишь – и нет ответа, кричишь – и молчание; и все ж отзовется (кто-либо) и повторит словы, усилив трубные звуки. Величие – не славное вершение, ибо окончено, не приятные рас-суждениа, ибо бесполезны, но твердость идти к правде, тружаясь всякий день ради нее, утоляющей дух. Луна сеет свет, чтоб всветилось Солнце; трудись, безнадежный, и явится надежда.

Теперь о Ярополке, сыне Всемира и отце Мирослава, многовидце и страдальце земли, украсившем ее добрым примером. Повещю не по мелкородному умыслью и не мзды ради, но ради памяти о времёнех, пробудившихся страданием; страдание ведь – начало и конец пути к правде и мудрости; правда – слуга жизни убегающей и тленной, мудрость – бесконечной и нетленной, ниспосланной (человеку) в озарении единого мига из тысяч. Да приидет и мой миг, а вы, чтущие, судите и смейтесь, н обливайтесь слезьми (вместе) со мною. Принесу дровец – и поглотятся огнем ради тепла и света; тако и жизнь (наша) – тепла и света ради.

Было у Всемира три сына. Старшой бысть убиен ятвяземи в сече; меньшой, увязавшись за отцем в Кыев, утонул в Непрядве; середний, Ярополк, хил и слаб от рождениа, оставался с матерью в Менех, poдовом селище Всемира, олюдневшем при отступленье дреговичей за Непр. Явися Ярополк в Турье тризнова-ти по отце, и реша старейшины: «Не будешь (нам) князем, велми слаб, князю же быти сильным, яко конго в бороздех». И вот затеяли игрища, и Ярополк одолел мнозих мужей, и удивились кругом. «Не крепок телом, но духом тверд, яко харалужье, – сказали о Ярополке старейшины. – Покличем его». Але Ярополк, разобидевшись, поиде к задугавьской полоте, яже купно с земьголью и красеми противостала Олгу и его подручнику Гудыму, полотьскому князю; был ведь не кликнут вечем, ко посажен насильно. И княжил Ярополк в Рославье; град же назван по имени опошнего всеполотьского князя Рослава, заточенного Рориком в темницю, а преждь звался Выбор; сидел Рослав в яме двенадцать лет и бежал, подняв роды супроть варязей, и был схвачен, и убит Олгом в Новгороде. Позвали Ярополка тесны, повятцы, усмёнь и икшие из родей полотьских; был им отцем в судьбе и воеводою в брани. Нельга зарекатись. Сёння богат и чтим, завтра презираем и нищ. К Еершннам стремятся, але у подножия очутяются вновь и вновь, и несть конца восхождению, тешатся (люди) призраками, и мимо идут годы, лишь умножаясь. Ищут слепцы жизнь и не находят, а сыти-тись богоданным не умеют. Взгляну на ушедших: не равны ли друг другу? Смешалось меж ними счастье и горе, беда и удача, не различимы (они); се долг мой и всих долги – прнняти неустрашимо, что выпадает, не жалея и не завидуя; але не лежебочнти, не ожидати доли, но кскати, идя встречь, како ходили предки. Вот заслышу старинную песнь, и волненье пробудит решимость стояти вопреки всему, одолевая преграды.

Днви гуси отлетают,

лише елок никуды не уходит,

гой ты, гой, лише влок

никуды не уходит.

Солнце сокрылось,

а ночь холодна,

тянется долго,

гой ты, гой,

ночь тянется долго.

И нету серед звезд крылатой,

еже унесла бы думы,

гой ты, гой,

нету звезды крылатой.

Думы о родных братех,

иже ке вернулись,

гой ты, гой, о братех,

иже не вернулись.

Когда после долгого и тяжкого пути вернешься домови, душа бывает обласкана памятью о добром и почивает в сладости. В доме и в отчине присно толика каша. Оттого приметы родного скажут о многом: и дымы над селищем, и жнивье у дороги, и барвинок, и аир, и журав, парящий над дрягвою, и притуги в ко-пех сена, напасенного за баней, и латырь-камень на раздорожье, и потертая, потеребленная медЕедика, на какой играл еще младенцем.

Была мати, и душа не ведала вражды. Был отец, и сердце не наполнялось страхом. Было утро, и, вставая, не находил себя одиноким… Але продолжю повесть; се долг совести, что пред ним долги терзанию сердца?

В лето, егда взял себе Олг новую жену, из Кривичей, а казаре, жестоко воюя на Дсне и Купани, вошли в русьские земли и оттеснили русь в горы, кдеже сидела онгда олань и касожи, случися кеурод по Слове-ни – и в Полете, и в Ватичах, и в Дреговичах; зпмьем текли ручьи, и девы сушили первый подснежник [84], а в лето налегли морозы; обвякнув, полегли нивы, и сеножати не уродили. И почалось великое бедствие, некому было ни погребати, ни тризновати; разбредались роды кто куда. Не стало у Ярополка содержания дружине, и распустил мужей кормитись по селищам, с немногими оставшимися нанялся к полотьскому посаднику Туболду, размыслив сице: «Инакш не прокор-митись; аще сберегу дружину, Еоспрянет еще Полота». Послал Туболд Ярополка в Чудь, и стоял тамо, пресекая роптание на Олга и сторожа от грабителей общинные погребы и клети с семенем; съев семя, обрекают ся роды на погибель, но страшна ли гибнущим? И хвалили Ярополка за службу, а он своим говорил: «Не станем тружати ся усердно, покличут еще пришлецов, нам же нужда уберечи ся от голода. Будем лутшими меж всеми». Але предстала служба пыткою и хуже пытки: како зрети безумства голодных? Осталось (у Ярополка) на десять мужей по одному коню, и те под седлом валились. На другое лето паки случися неурод, и скончилось даже семя, и не знали, чем сеяти по весне. И не могли купити, понеже у казарей не было, а греки просили две меры серебра за меру чю-жого жита.

В злой нуже позвал Олг в поход на Царь-град: «Отъедимся и с собой наберем». И собралась Словень, кроме дреговичей, волыней и белых хорват. И выступили запорожи, указуя путь, за ними двинулись варязи и вся словень85. Шли пеши и на конех, плыли в стругах и в набойных лодьях вдоль берега, причаливая идеже становилось войско. И отнимали на покорм у тиверей, и у влахов, и у болгар, и у грецей, наводя ужас насилием, и достигли вскоре Царь-града. И выступили греки, и было их тридцать тысяч, у Олга же набралось сорок семь. Не хотел Олг губити в сече варязей, полагался на них болып, нежели на словень, пред которой хитрил. Рече к руси: «Вы привели, вы и починайте». Отрече русь: «Почнем, но и поделим добычу». И не всхотели жадные варязи, вступили (в битву) купно с русичеми, и русичи погнали грецей; против варязей стояли же греки прочно. Увидев (то), рече Олг ко своим: «Покуда не воззолодеем Русью, шататься Кыев-скому столу». Рече Торволд, воевода, брат Олга: «Пусть русы будут друзиями, како были прежде; откроем им сердце, доверливых не обманут». И не сподобилась речь Олгу. Послал брата в гущу сечи, дав Ярополка с полочанеми; бились полки ярополчьи с беспримерной отвагою и вызеолили варязей, уже изнемогавших; и отдал Торзолд Ярополку свой меч, назвав братом.

Остатки греческого войска затворились в Царь-граде, и были стены града высоки и неприступны. Повелел Олг обложити его с суши и с моря, и Торволд с Ярополком пошли от моря и встали у цепей [86]; вечерь жгли огни на стругах, сами же на долбушах отай пробрались в залив и захватили гречские корабели, перебив охрану. Заутре русы и ильменьцы, искусные в волоках, поставили лодьи на колесы и, распустив пару-сы, пошли ко граду по суше, и было лодей великое множество; смутились греки, ибо николи прежде того не видели, и сказали: «Берите выкуп, только поклянитесь не воевати наши земли». Олг сказал: «Клянитесь и вы, что не станете вымогати и утесняти наших купцов». И поклялись, каждый своими боземи. И принялся Олг делити принесенное грецеми, и дал варязем болып, нежели руси. Рече к Олгу вождь русичей: «Меч мой тяжелее (твоего), почто добыча легче?» И прибавил Олг молча, не споря. Паки рече вождь: «Не злато делит людей, но жадность». И еще прибавил Олг, и получилось поровну. Але русьский князь не унял обиды:

«Аз просил у тя правды, и ты станешь». И повелел своей дружине седлати коней и ставити парусы [87]. Греки, увидев ссору, не торопились с договором: «Се трудное дело, второпех не можем. Пришлите послов» [88]. И не посмел Олг возразити, ибо умалилась его сила с уходом руси; и укорил Олга Торволд, Олг же на нъ замахнулся [89].

Отречась от соузья, в прех с Кыевом, дваждь ходила Непрская Русь промышляти в чюжеземные страны и звала с собою русь с Купани и Дона [90]. С Олгом вели (дело) дерзко, и Олг боялся брани. Але когда рядился о мире с грецеми, послав посольство, обещал цесарю удерживати русь от походов в Греки, и в земли, иже под рукою Грек [91]|.

Воротясь в Кыев, позвал Олг на пир всех князей и старейшин Словеньской земли и наградил храбрейших и достойнейших мужей войска; первую печатную гривну червонного злата повесил на грудь Ярополку, вторую Торзолду, брату своему, а третью деревлянь-скому князю Малу, взобравшемуся на Царь-градские стены; щит Мала бысть прибит Олгом ко вратем Второго Рима. Русичем Олг послал десять златых гривн, они же отвергли, гозоря сице: «Приимем награды лишь от бозеп, земным володетелям каграждати ся не велим».

Ярополк же вокняжил на всей Полотьской земле, ибо Гудым погиб в походе, и Торволд попросил за Ярополка. Собрали по обычаю вече, и вече охотой именовало.

Вскоре занедужил Олг, и приходили лечцы варяжские, но не смогли облегчить страдания; и позвал лечцев от белой волхвы; был серед них старец, неколи предрекший Всемиру бегство полоненного Олга, и благоволил (к нетту) Олг и боялся (его), ибо проницал старец времёны и ведал все зелья и все снадобья. Спросил Олг: «Можешь ли излечитн?» Рече старец, осмотрев Олга и совершив, гадание: «В три дня выздоровеешь. Але не минет лета, погибнешь, знак о том на челе». Олг удивися велми: «Отчего суждено?» Отрече старец: «От тщеславия, страха и яда; любимые принесут погибель». И дал Олгу снадобья, и в три дни встал Олг с постели; и ушел старец, (ничего) не взяв (за труды); брали ведь белые волхвы только на святища, сами жили нищи и носили Еетхое платье; роскошь и расточительство быша им в стыденье.

Печалился Олг, веря и не веря предсказателю; тщился узнати погубителей, гадая у многих. Губители же были под боком и штодень говорили льстивые речи; але Олг обманывался в людех; тако обманывается возвеличивший себя и не слышащий уже от друзей порицания.

Теперь об Игре, сыне Рорика, понеже тут угнездились злые духи, а бози отреклись, наглядывая, достанет ли (у него) силы; бози ведь непричастны к судьбе бесчестного и не приемлют его жертвы; указан путь (человеку) при рождении; кому мало от бозей, принимающих лик Истины, просит от злых духов, от лешего, упыря, от всякой нечисти.

Держал Олг Игра при себе, быццам пленника, приставив соглядатаев; едва Игру минуло тринадцать, женил его на дщери казарьского хакана; породнясь, замирился с ее отцем, и не раз сговаривались за чюжой счет. Вскоре Игр распустися, жена бо неплодна бе, к тому лее предерзкого нрава. Пленися Игр внучкой Трувора Тордис, и взял в жены, и была утешением. Вначале Олг радовался выбору и прибавил на вено, потом, заподозрив неведомое, взненавидел; бе Тордис кротка и благочестива и почитала словеньский обычай. От нее Игр родил сына игденем Донал. Иные скажут Ярл, но Ярл, первенец, умре в малых летях. Миновало незаметное время счастья, и скончалась Тордис; оже-нися (Игр), ища забытись, але тоска не проходила. Рече Олг: «Дам еще другую жену». И привел Олгу, дщерь варяжского посадника в Исках, остережье су-проть ятсязей и летьголи. Епископ Пасий, отрекшийся от Христа, бича человецей, и изобличивший христов [92], немочей и блудников духа, указует в Житие: «Назва-ша Олгу в честь великого князя и прочили како дар ему; бысть же растлена Олгом и по свадьбе с Игром не отпускал (ее) от ся». Не подтвержю известия, понеже от других не слыхал, але правдоподобно и объясняет, еже объяснити инакш непосилно.

От Олги родися две дщери и сын Святослав [93]. Донал багокал брата и играл с ним, любя; Олга же пеклась о сыне мало, поглощена иною заботой; жена сия бе одержима сонмищем позорных похотей и властолюбица без меры. Штодень попрекала Игра: «Сын Рорика княжит над псами [94], пасет не роды, но обиды и небрежения. В доме его чюжие слуги». Тяжко иго алчной и сварливой жены, хуже погибели, нет ни дня, ни ночи истязаемым своеволием и причудами. Избегал супротивной Игр, прятался от нее, она же жалила осою: «Убей Олга, твое место занимает, бози простят сильнейшего. Старик уже, тебе стола не дает и не ведомо, даст ли. Торволд хощет княжити; у него дружина, и людье (его) знает, тя же не знает, ибо затворник». Игр, честен, но слабодушен, не унял Олгу, но сказал (ей): «Делай сама, только отвяжись». И подговорила Олга (одного) варяжина; на случай неудачи вшила ему в шапку пергамен, якобы от Игра, идеже Игр признавал умысл умертвити великого князя; на другой стороне пергамена написала сама, якобы к Игру, порицая его и Торволда за коварство.

И вот задумал Олг поклонитись праху чтимых (им) мужей. И пошел в Новгород, а оттуда в Ладожь, взяв по обыкновению с собою Игра с Олгою. Туда Ладожь, поспешил отай и нанятый убийца. Рече Олг пред тем как взойти на курган ко праху Трувора: «Клянут люди жизнь, должно клясти (самого) человеца, премного хощет, оттого уходит не насытясь с печалью и пустыми руками. О Рорик, Рорик, почто соблазнил мя своею властью?» И поднялся по степеням на холм. Игр, Олга, ладожский посадник Свиналд, волхв и два отрока великого князя остались у подножия; принято е день поклонения: каждый идет особно и наедине поверяет духу умершего сомненья и просит опоры; в день поклонения духи не бывают злы, для верности еще приносят жертвы, але лутше не заклание, но раздача пищи и серебра страждущим; одежды поклоняющихся должны быть белы, се правило давно нарушают, оттого духи оскорблены. И был в белом Олг; и Ескрик-кул внезапу, наклонясь, и вытащил из ноги стрелу, пущену убийцей; обагрились кровию одежды Олга, и почал вопити уже истошно, ибо предчувствие (смерти) охватило его. Кинулись слуги искати погубителя, Олга же повеле (им) нести великого князя, а искати послала своих; п истощались быстро силы Олга, была ведь стрела с отрчзсй; и умре бессловесно на руцех плачющих отрокоз. Испугались Игр и Свиналд-посадник, еже на них падет подозрение. Рече к ним Олга: «Помните волхва, предрекша погибель? Скажем, укусила великого князя змея, выползшая из могилы Тру-вора». И промолчал Игр. Свиналд же рече: «Змея выползла из могилы любимого коня князя. Вот здесь он принесен в жертву по смерти княгини». И стало заговорщикам страшно, содеяли мерзкое и не зрели еще последствий. Впроси Свиналд: «Что сделаем с волхвом и слугами, ведь свидетели?» Отрече Олга: «Никто из нас не видел убийцу и стрелу никто не нашел. Волхв и слуги – моя забота, вы же говорите округ, что слышали». И вздохнул Игр в печали: «Тянет мя в пучину судьба. Недаром злой дух содеян из женщины». Однако попротивити ся не решился.

И говорили повсюду по измыслию Олги: великий князь умре от укуса змеи. И хотя шептались в людех еще и о другом, (это) прижилось и осталось; верят легче измыслию, коли любопытно и не удручает, безобразную же правду не приемлют; истина тревожит человецей гораздо меньше их желаний. И была еще молва, что змея – возмутившийся дух Трувора; понеже суетное поминанье духа не к добру… [95]

…Не торопи коня, в конце одной дороги другая, и се без счету; избавишься от нынешних бедствий, одолеют завтрашние. Вчера проклинали Олга, сёння пугались его смерти, гадая, кто наследует, и повторяли старинное речение: «Молоды князь власть поймет, напрасные головы сымет, а стары заправит, напрасные головы приставит». Варязи говорили: «Торволд не млад, не стар, ему доверимся». Словень же в своем доме мечтала о лавке; иные хотели деревляньского князя Мала, иные полотьского Ярополка.

Рече к Игру Олга: «Теперь внемли каждому слову (моему), иначе лишишься живота». И послушал Игр. Не пошел в Кыев гонцом, но остался встречати хозяином; не ударился лоб о лоб с соперниками, но стал судити издали, остужая их ярость и умаляя силу. Послал (Игр) по всем градем, говоря, быццам пред кончиною просил Олг погребти прах в Ладожи. И съехались в Ладожь князи и старейшины со всей земли, и пришли от волхвы с Ильмень-озера, и от всея Руси, и от хакана, и от корсуньцев, и от болгар, и от протчих, населявших мир и украшавших его деяниями. И были

Торволд и Ярополк, и Мал деревляньский, удивлявший красотою, но еще болып дерзкой храбростию и смело-стию: задней мысли (ни от кого) не таил и желаний не прятал по обыкновению человецей. Тризновали три дни, и угощал Игр, и щедрость была без границ, обычно же скупился. Рече на пиру Свиналд к Олге: «Все тут собрались, госпожа моя, и без дружины, опоясаны же мечемы самые знатные; у мя пятьсот мужей на коне». Отрече Олга, смеясь: «Пагубное на уме. Нарушим обычай, сложатся супроть (нас), кто выручит (тогда), твои ли пятьсот?» Ходили же серед застолья люди, подкупленные Олгой, и доносили (ей) о хмельных и неосторожных глаголах.

Половина удачи – ведати час деяти.

Рече Олга: «Назовут князем Торволда, коли не поспешим». И встал серед пира Игр, и сказал: «Подымем поминальные чаши ео здравие любивших Олга». И сам обнес круговую, а Торволду чашу не наполнил. И поразились мужи, Торволд лее столь оскорбися, что не нашелся стветити. И настал час расходитись, пачало уже пустети притомленное трпзнище. Рече Игр: «Завтра в полдень решим здесь о князе, приходите». И вскочил с песта Торволд и, схватив Игра за одежды, вос-клица: «Се неслыханно и позорно! По обычаю (это) предлагает владыко владык, ныне слышим от тя, не-удого [96], не посвящена волхвованию, не знакома ни дружине, ни гридям!» И случилась свалка, и люди Игра обнажили мечи против людей Торволда, и были убитые и изувеченные. Торволд же, сбив кулаком Игра, встал (ему) коленом на грудь, требуя (взяти) назад дерзкие словы, его же оттащили. И разошлись мужи, ке ведая, приходить или не приходить на думу; и опасались, что решат без них и впредь нуждаться не станут, н склонялись придти, – тако ведь и рассудила Олга. II всю ночь пекла хлебы на грядущий день. Позвала деревляньского князя Мала и сказала от Игра: «Час решения наступил, поддержи супроть Торволда, получишь, что пожелаешь». «Хочю сам княжити, – сказал Мал. – Дайте Кыев, не то отниму силою. Просила варязей Полнощная Словень, таможде и сидите «. И поклялась Олга, что Игр отдаст Кыев, если поможет Мал. Рече Мал: «Кыев стоит бесчестия (моего), вспо-могу. Лще обманете, не имать остати камень на камне от вашего княжения». И ушел. И молвила Олга вослед, како вестят сведущие: «Мне бы (такого) господина, владела бы миром». И послала Свиналда по гридем, кые оставались в Ладожи и Новгороде, дав шестьсот гривн на подкуп: «Твоя судьба в твоих руцех, а ночь на исходе. Содеешь, како велю, воздастся сторицею». И пришел челядин к Олге, и рече: «Вот, госпожа, будили Ярополка, князя полотьского, по желанию твоему. И не добудились». И поехала сама, и разбудила, стуча в вороты: «Все уже за нас, выбирай». Отрече Ярополк: «Подлому выбирати до смерти, у мя нет колебаний. Пойду за Торволдом». И стращала Олга, и прельщала, и поняла, нашла коса на камень; прямому ведь и хитрость не вредит. И поехала к послам Руси, уже перед рассветом; Ярополк лее поспешил к Торволду. Рече Торволд: «Теперь не кзбежати брани промеж племёны словеньские и варязи. Давно просят (тебя) дреговичи, возьми и их под княжью руку, умножится твоя сила, и мне в нуждех дономога». И отослал Ярополка, не ведая, что измена уже кругом, и надеясь на малую дружину, шедшую из Кыева в Новгород.

Рече Олга к русьским послам: «Днесь назовут Игра великим князем». Спросили послы: «Доколе варяжин будет сидети в Словени?» Отрече: «Присягнет на любовь и верность Словеньской земле и, положив новый ряд, не обидит». Реша послы: «Русь милости не ищет, но справедливости». И сказала несговорливым злоязычная Олга: «Прогоните сего князя, но как от себя освободитесь? И побогатеете, а бедность останется, потому что нищи; станете внимати мудрым, але никого, кроме себя, не поймете, ибо мало в вас благородства; не берется мечем, не дается рождением, не приходит с наставником, – судьбой и страстью обретается, очищением души и помыслов, ваши же судьбы бесплодны, яко глина, и помыслы мелки, яко песок. Сице рекут о вас ваши волхвы». И было наветом. Послы же смутились и не возразили: предречение худого колеблет твердость в человеце, и пользуются (этим) бесчестные.

И пришло утро. Собрались нарочитые мужи, и не хватило терема, рядили на подворье, принеся щедрые жертвы богам. Возопили первыми ильменьцы: «Хотим Игра!» И старались покупники и подголоски Олги, але перевесил Торволд. В час, когда решалось, собрались у терема толпища разнолюдья: мнозие с оружием, еже хоронили под платьем. И повеле Торволд окружити подворье дружеми ради спокойствия. И обратили доброе деяние во вред. Закричал Свиналд: «Ищут уже нашей смерти, ибо не терпят несогласия! Можно ли рядити без несогласных?» И было знаком. Поднялся переполох, и почаша мужи бити друг друга, не разобравшись; подосланцы Олги смертельно ранили Тор-волда, кый разнимал и успокаивал, безоружный ходя меж спорящих. И было, яко глас Перуна с ясного неба. Утишились вдруг, узнав о злодействе и своем безумии. Рече Мал деревляньский: «Убит Торволд, муж славный и справедливый; пусть вокняжптся сын Рорика; И пусть сидит в Новгороде, держа тех, с кем урядился; мы же хотим жити по своим законам и чюжих не примем». И, сев на коня, поехал прямиком в Кыев, ибо не терпел отсрочки. Вошел в Кыев с дружиной, разогнав немногих варязей и крепко настращав полян; они же побежали с жалобой к Игру и быша першими жалобщиками пред ним; есть с той поры погозорка: «Идеже выплачется полянин, если не в коленах ва-ряжина?»

Ярополк принял княжение в Дреговичех; и се явились вестники из Новгорода в Турье и славили нового великого князя; и встужил о Торволде Ярополк, предчувствуя беду. И пошел к прорицателям в Слу-чесь, клал требы в капище Перуна и Влеса и поминал Рода, прося о мудрости и прозрении. Кудесили волхвы, верша кобь, и сказали: «Покорясь, добьешься, но потеряешь. Восстав, потеряешь, но добьешься». И думал, како истолковати себе в упование. Та же дума в тот час терзала Игра; навыкл слушатись Олгу и был в потерех; недаром гриди назвали заглазно Олгу «сокняжа». Како ни искал (Игр) ублажити племёны, не верили; порочил князя перешепт за спиной: «Зевает влок, насытясь, але все равно овця на уме». Внушал Игр с обидой: «Не чужак вам, из варяг-руси, тою же землей рожден и вскормлен». И расхваливал сло-веньский обычай, не зная (его).

Кто обоймет единой мыслью Словень? Вот Чудь и Весь, и ильменьцы, и мери присягнули Игру, выговорив легкие дани и свое княжение; в Ватичех и Радимичех же бурлило, яко в омуте, а чего хотели, не ведали. Кривичи тяготели к Полоте; полота, сложившись с дреговичами, обрела неодолимую силу, да не умела (ею) распорядитись. На Полдневье самодержецы – Деревляны, Хорвать, Уличи – смеялись общим заботам. И могучая Русь смеялась. Отовсюду, затаив дыхание, глядели на неисчислимые запорожские станы, идеже сечи, лихие вой, жили без опаса, ходили не в грубых котыгах, но в кафтанах из дорогих тканин, не в козьих тулупах, но в шубах собольих и бобряных, в красных чоботах, со златыми перстнями, а купавые жены в заморских убрусах, с ожерельями из самоцветов; не ведали сечи штодневных трудов на пашне, но брали дани в чюжих сторонех и холопем (своим) велели ходити за скотьем, орати поле и сбирати жито 97. И Тиверь, густой и смелый народ, стояла вольно, але сама по себе, без мира, бранясь с буйными степняками. И попросились кривичи под Ярополка, он же заколебался, рассудив сице: одному кривичей не вызволи-ти; если же к полоте и дреговичам присовокупити бужан, сподобились бы, яко щитом, перегородить Сло-вень от варязей, а таможь, сыскав соузье в Деревлянех или в Руси, сбросити пришлецов в море. Сице сгадал Ярополк; Игр же почуял соперника и послал к нъ Свиналда, воеводу. Рече Свиналд: «Самочинно захватил (ты) княжение в Дреговичех. Выбирай Полотсь или Турье, чтобы служити правдой, и жди согласия от Игра». И торопил Свиналд с ответом, и свита его не снимала кольчуг. Рече Ярополк: «Покликало мя вече, кегоже уклонятись долга. Обожду хотя бы лето». С тем и уехал Свиналд. И вскоре Игр с большим войском подступил к Полотьской земле. Встретил его Ярополк и, помолясь, положил на бранном поле без счету варязей, и словени, и весей. И разошлись для роздыха, ибо Игр не признал ся побежденным. И наустил Игр, прельстя посулами, ятвязей и летьголь супроть Дреговичей и Полоты; и радимичи внезапу оратились, по-хотев володети кепрскими берегами. Послал Ярополк к деревлянем; Мал же, воюя полян, ожидал ссоры с Русью и не вступися. Игр, размыслив, что коли и сокрушит Полоту, погубит (свою) силу и не вернет Кыев, предложил Ярополку: «Буди братом, володей Дрегови-чеми, не платя дани, Полотсь же уступи посаднику моему; узнают радимичи и летьголь, что моя волость, отступят; тем легче проучишь ятвязей». Не хотел уступати Ярополк, одушевясь победой и помня пророчество, але вече положило инакш: «Другие племёны признали варязей, мы не хуже. Станем одни битись, переможем ли? Ступай, князь, в Дреговичи и не поминай (нас) лихом». Рече Ярополк: «Ваша милость, ваше право. От трусости (вашей) прольют слезы словеньские роды, и пожалеем еще. Како бы ни был крепок ворог, Только сражаясь, переможем. И погибнув, восстанем для новой брани. Покорившись же, погибнем навеки». И донесли о (тех) речах Игру, и затаил еще больше на Ярополка; виду же не давал, але и не мирволил, колыуеи паче Ярополк крепися для новых браней. Отогнав ятвязей, поставил остережи по Бужью, Немени, Бересне и Непру, другие расстроил, обнеся стенами, по кои учредил на границах дозоры, како есть обыкновение у руси. И перебрался с гридеми из Турья в Ме-несь, заведя двор с подворьем, конюшнями, подклетями и глиняными ямами для жита, – на случай осады. И был всем пастух и пестель; процветали онгда, богатея и многолюден, и Браслав, и Городня, и Любеч, и Витьсь, и Друть, и Логожье, и Случесь; в Случеси считали в те поры тринадцать общин со свободеми. И насаждал Ярополк во градех ремеслы и торги, несколько лет не беря пошлин. Варившим железы ставил крицы, ковалям раздавал наряды и платил щедро. Велми радел о грамоте, внушая волхвам: «Не обряще-ши могущества в племёнех, доидеже не приемлют». И еще повторял: «Волхвам – откровение Неба, мужем – словы Книжия, людинем – воля волхвов и князей, всем ясе – мудрость обычая». И приохочивал к летописанию – о доблестях предков; многоискусни-кам жаловал иному гривну, иному скотье и жито, яко Семон Болгарин [98]; писали же буквицею русьской [99] и тою, еже нзмыслена бысть христами по велению цесаря для болгарей и моравов [100]. Сам Ярополк владел дреслей грамотой, со слов (его) писали «Душу словес-ну»; книжие утрачено, але сохранились упоминания. Вот известное всем речение: «Словы честного сердца и словы правдивой мысли – се пути к бозем, иного нету; лелейте (их), яко сады и пашни, поливайте щедро заботой, и произрастут плоды чюдесны, – явится жизнь прекрасна, како бы ни протекала, и смерть будет не страшна». Вот же еще из летописи Семиреки: «Нет мелких человецей, но мелкие души; позор мира, оттого что иные народы прославляют ся в праздномыслах безмерно, не зная истины; тщатся вознестись; пагубно попрание другого, николи не простится. Людье розно, право едино, и козявке любо солнце столь же, сколь и человецу. Приидет час, от-плачются всякой лисе курьи слезы». Словы се прочте-ти легко, постичь же сложно, бо постижение – дело жизни, а не разумение словесно.

Однако продолжю об Игре. Замирившись с Яропол-ком, двинулся с великим войском на Кыев. Реша русичи к Малу: «Побиваем друг друга, кто третий схоронит (нас)? Уступи Кыев, будем заодин». Отрече Мал: «Аще ценою Кыева, николи». И пока рядились, препираясь, считая предков, сидевших в сем граде, послал Игр к вождю руси, говоря: «Возьми Кыев, аз хочю дани от деревлян, кую обещали в Ладожи, а не дают». И вошел Игр с варяземи, ильменьцами, весью, кривичами, радимичами и иншими в Деревляньскую землю, требуя велми легких даней. Русь же стояла под Кые-вом. Оставил Мал Кыев и сразися с войском Игра на Сдвиже. Победил Игр, переломила сила силу, и подчи-нися Мал, согласивши ся подручником. Игр, радуясь победе, но истощась, послал за новой дружиной. Впро-си Русь: «Покорился Мал, чего хотите еще?» Рече Игр, утяжелив словы богатыми дарами: «Держу войско, боясь, что восстанут деревляны. Хотим еще откупа с уличей, посылали Еедь Олгу». Успокоились русичи и вскоре выступили на Хвалисы и Дербень, и было (их) от Запорог, от Дона и от Купани, паки отнятой у ка-зарей, больш 40 тысяч. И пошли от Непрз. к Дону, и всплескалось море от обилия лодей; подойдя к Сар-келу, просили казарей пропустити к Воложе и до Хва-лис, обещая долю от добычи. Согласися хакан, боясь Руси, и грезилось (ему) много злата. Переволочились руси в Воложу, спустились вниз, мимо Итили; пусто-шили Семендр и Дербень, и Шемахань, беря злато и паволоки, узорочье и рабов; рабов же сразу продавали или отпускали за выкуп. И жили на отоках в море, и были властелями его. Порознь и вместе выступали обиженные племены против русей, але без успеха; удаль бысть славою русича от колыбели в родной земле до надкурганья в чюжих просторах. Насы-тясь казачити и нагрузив лодьи разновсяким богатьем и женами, пошли руси обратно, было же серед них уже немало хворых и увечных. Игр не дремал, умея платити чюжим для чюжих ради (своей) прибыли. Обещал хакану под дань Ватичей; хакан нее возбудил супроть руси алахОв [101], единоверцев Семендерских и Шемаханьских родей; але боясь мести, послал сказа-ти, что нападут, прежде забрав в Гирлах свою долю добычи. И увидели руси: вот, ворогов видимо-невидимо, заступили Воложу и дальше не пускают. Рече русьский вождь ко старшинам и наказным головам, ко хорунжим и ко простым сечам [102]:: «Хотят отняти (наше), а нас погубити. Пусть возьмут (добро), ибо приходит и уходит, а славы не отдадим!» Реша старшины и наказные головы, и хорунжие, и простые сечи: «Се наша судьба – умножение славы. Не ходит вспять Русь и не уступает». Сошли на берег и исполчились на виду ворогов, оттолкнув лодьи от берега, дабы не сму-щати ся мыслию о спасении. И вступили в многотрудную битву. К ночи перемогли и стали погребати павших, тризнуя. С рассветом увидели: вороги лишь умножились числом. И вновь секлись руси с утра до ночи; пробились к Дону, но уже немногие: полегли славные дружины; хищные степняки растащили обретение их, обирая мертвых. Миновав Донец, разделилась русьская рать, – донцы пошли к себе, купани к себе, запорожи к себе, и послужило к погубленью. Ударили внезап буртасе, подкараулив, и паки насеяли русьскими костьми знойные степи. Возвернулись домой лишь недосеки, и ветр трепал седые их чубы, плача о неудаче; вои(ны) же сурово молчали; нет глаголов великому горю.

Взликовали супротивцы Руси, видя час посрамления, и почали терзати (ее): вступили казаре в Купань-скую землю и отняли Купань; город сожгли дотла и построили новый – Тмутаракань. Печенези вошли в Запорожь; и грабили и разоряли ее, быстро уходя от погони; извещен о неудаче руси, напал на Кыев Игр, успев до того примучити уличей и замиритись с Ти-верью; с ней же боялась ссоры даже Русь. И прия Кыев, и назвал своим стольным градом [103].

Сице, одно за другим, покорялись словеньские племены словеньским же мечем. Хуже всего было, что ослабел закон предков и обычай, и явилось два закона из одного, не одинаких, и обесценил ся человец, и взне-волил сильный слабого, а слабый слабейшего, и не находилось (никому) простора и волн. Времсны смуты души и горького беспечия от нее, можно ли сказатп о них?… [104]

…За долом необходимо горы. Сегодня робкие исходы, а завтра могучие древы. Тако и Русь обрела новую силу [105]; не было только Кыева, и страдали братья по Доне.

В летех исчезают событья, не сохраняясь. Суть, еже ведали современи, ныне забыта и (никем) не угадана; и се память приоткрывает крупицу истины, – оживают вновь голоса вершителей судеб, смех, слези и думы о сокровенном. Сопряжено с добром худо, а с худом добро – от бозей; николп не пересилит одна сторона, ибо не дано (ей) правды. Немало словени уходило в русьские пределы, идеже хранили обычай и помнили предков. Але менялись времёны: Олг искал посадников из варязей; Игр, чтоб удержати стол, вернул словени княжения и ставил посадниками верных мужей, не глядя, варяжин или словень; посадил словеня в Псках и весняка в Белоозере; в Ладожи и Изборье сидели варязи, Любеч вернулся к полянем, и княжил (в нем) Милко; род его многажды володел Полянской землею.

Прежде, при Олге, словень еще выкликала себе князей по обычаю; Игр дозволял выкликати (только) из тех, кого называл. И властили угодники, знатные роды хирели в забвении, однако, храня достоинство, не искали милости на княжьем подворье, объедками не сытили ся, яко просквози из разбогатевших холопей, иже достигнув власти, забывали переделяти свои наделы, но тщились наследовати, подражая варяжским велможам, и бе в поругание и изврат древлим законам. И по общинем загомонили дерзко безбородые юноши с пороками суматошного века: отчего и нам не выде-литись? И вот уже изгойничали по своей воле и еще похвалялись. Але еще хуже было, егда раздавал Игр уделы; уделял и дарил ведь и общинные, сгоняя семьи, тесня роды и урезая угодья. Иным велможам уступал волость с данями, вирами, откупами и продажами, и шел новодержец, болярин, под долг великому князю; сетуя однако на непомерность долга, – всякий ведь досужец и прохвост обыкает к награде, и уже кажется малой, – вымогал лишнее с общин, умножая несправедливость и обиды; и богатели одни быстро, другие нищали еще быстрее; проклинали (в народе) варязей, але свои варязи были еще горш. Суды судили, быццам горшки варили, не переставая; мнилось, вся Словень хощет судитись и ищет свидетелей.

И спросил ся Игр в те немые леты, есть ли имя земле под его рукою; было ведь еще при Олге; егда собрались писати ряд в Царь-граде и усомнились, греки сказали: вы Русьская земля, понеже добро ведаем Скуфь, ведаем Русь, и другие ведают, Словень же знаем мало. И не всхотели словени ззатись Русьскои землею, называли ся по-прежнему; даже величая первым князем Игра, не признавали ведь за ним волости. И указал Игр своею волостью Поляны, теплый, урож-ливый край, и ушел из Новгорода, оставив посадничать и воеводити Свиналда. Взроптали словеньские князи, Игр же ублажил их подарками; иных из поляней возвысил, иных, обнаживших меч, поразил мечем. Не заспорила с Игр-ом в те поры Русь, ибо раздробилась и убеднела ее сила; обособились донцы, не получив обещанной помоги; обидясь, отказались купани от соузья с запорожеми; рассорились старшины, и степняки не давали покою, и теснила Тиверь, и торжища остались в Кыеве, за заставами. Рече Игр, подольстясь: «Быти ли Русьскои земле без Руси? Ступайте под мою руку и пусть ваши без пошлин и накладов торгуют и селятся в Кыеве, а наши пойдут на торги в Корсунь и Царь-град; клянусь блюсти вашу вольницу и закон и помогати супроть ворога, даней ииколи не брати, дружине же давати подобающее место». Собрались старшины и, наспорившись до крика, реша: «Разумно под першего князя, с ним наши брате». И назвалась Словень Русьскои землею, и вскоре обыкло людье; о деревлянех услышишь доныне деревляны, о ватичах ватичи, когда же обо всех, скажут Русьская земля. И нет (ей) пределов; идеже суща словень, все Русьская земля: нива и обычай, бозн и память, слово и мысль животворна. Запороги кличут ся в станах по-прежнему русь и гордятся исконом; еще словят ся запорожи или сечи, или казачи; слово от степняков: казачити рекше рыскати в чистом поле, бродити отрядом, искатн Еорога; скажут ненароком казачити, коли кто ищет лутшей доли, ниже про лайдака или подорожного грабителя. Тако в летех меняются речи племён, и гибнет старина и память, уступая новой суете и страсти.

И всхотэ Игр на Греки, и подговорил Русь; бе недоволен, еже (греки) забыли прежний ряд 106 и утесняли гостей; ссылаясь на смуту 107, отбирали товары, попирая право, обычай и достоинство. Соединив войско, пошли на конех и в лодьех 108. Достигнув Болгарьской земли, без надоби насилили тамошние роды, ни в чем не желая терпети нужды; болгарьскому же князю говорили: «Болгарей не воюем, но идем в Греки». И се, обидясь, известил князь грецей, что идет Русь шэ. И встретили дружину Игра на суше и на море. И на суше русьское войско вначале победило, на море же рассеяли греки русьские лодьи страшным огнем, мечу-чи его с корабелей. И разбегались русьские вои(ны), ибо впервые видели такое диво; победили греки, и осталось мекьш половины русьского войска. Порицали сечи Игра: нерешителен, опутал безволием испытанных воэвод, не уклонился битвы, когда могли уклонитесь, и уклонялся, когда могли одержати победу. Сказала Русь Игру, восполнив свою дружину: «Готовь, князю, новый поход в Греки, умрем без победы; сами же поищем пока в Дербени и Хвалисах, ибо не смог (ты) одети и какормити нас, как прилично нашему званию». И пошли со своими старшинами мимо Корсуня. Ждали их в устье Дона, они же объявились близ Купани; але чепать казарей и осаждать Тмутаракань не стали; поднявшись по Купани, спустились по Хуме в Хвали-сы; караулили (их) дербеньцы, они же расстаяли в море; и вошли в Куру, и взяли копьем Берды110, ширваньский град, идеже скопилось много сорочинско-го злата и сребра, шелков и паволок, узорочья и оружия. И брали добро в изобилии, бердынцев же не трогали. Когда же приспело ширваньское войско, ударили внезапу бердынцы в спину русем, и осердившись за вероломство, побили (руси) тех и других, а полоненных принесли в жертву Перуну. И пошли на Ганжу; прознав однако, что подступает новое войско, поворотили коней. И были беспечны, ведя за собою тысячи рабов; ширваньцы же отравили колодези, и почался пор среди рабов и перекинулся на сечей, и гибли в муке и без славы, бросая мечи. И молили Могожь о спасенье, была же неумолима; кто не погиб, был продан в рабство; и разошлись руси в цепех по разным сторонем. Возвернулись иные домой старцами и не узнали их близкие.

Те из руси, иже добрели до Купани, спрятав добычу высоко в горах, попали в засаду; наскочили на них касоги, изменив ряду, и страшна была участь ослабших. Искали касоги потом русьское злато и не нашли, кого пытали, не выдал; и по сей день, сказают, услышишь в Дербени о несметных русьских сокровищах; найти же клада никто не может.

Велми скорбели в Запорогах о неудаче; николи прежде не терпела Русь (такого) сраму. Реша волхвы: «Наказаны Небом. Явив храбрость предков, не явили мудрости». И думали старшины о словех, и сказали Игру: «Вот уже дважды разбиты, с тобой и без тебя, чего не случалось прежде. Промашка твоя и наша: володея Русьской землей, ходити с малой дружиной». Согласися (с ними) Игр и собрал большое войско из русичей и варязей, полян и кривичей, ильменьиев и инших, кто пожелал; пристали к Игру также тиверьцы и печенези, получив мзду наперед. Не пошли только дрегозичи и деревляны; дреговичи опасались потеряти дружину и остаться нази под хлыстом Свиналда, державшего полки в Смилеки; деревляны же, в обиде, что сидят по думским лавкам после руси, уповали возвы-сити ся после похода и не желали (Игру) успеха.

И выступило войско, и задрожала земля, и ветр побежал впереди, и слухом прониклось пространство. Увидели корсуньцы, караулившие в устье Непра, и известили Царь-град, что идут русьские, и корабелеми покрылось все море, блещут парусы морскою пеной. Предупредили цесаря и болгаре, сосчитав русьских воетз и печенезей. Просил цесарь задержати русьское войско при перевозе через Дунаву, ибо не был готов. Послал лутшего полководца с тысячей воев, и дали тысячу болгаре; але Русь перевезлась, не задержась ни на день, и бе заслуга полков Добрына, сына Милко, Лю-бечского князя, и Рогволда, варяжина-русича из колена Синеуса; перешед реку в лодьях, (они) секлись с грецеми и болгареми, не ведая страха, и заняли берег, идеже пристали другие русьские лодьи. И погибли все греки и болгаре, и от русьских полков осталось немного. Получив весть о гибели заслопа, послал цосарь к Игру: «Зачем истребляем ся? Сотворим мир и уставим дружбу, простив обиды. Дам откуп, сколько Олгу, и больше». И получив откуп, вернися Игр со славою в Кыев, и одарил (всех) богатыми подарками, и принес жертвы богам, своим покровителям. Рогволду и Добрыну пожаловал златые гривны, сам повесив на грудь; и нарядил Рогволда со временем в Пеки посадником, Добрына, в отроках прислуживавша Игру, поставил воеводою в Новгород, понеже не схотели иль-меньцы Еаряга, говоря, что скорее позовут нового князя, чем оставят прежнего воеводу; тако перебрался Свиналд в Кыев. И созвал Игр великий совет. Собрались его сородичи н (все) подручные князи, и посадники, и белая волхва, и гриди от старшей дружины; хотел блюдением древлих уставов снискати любовь в на-родех, ведь не обрел и сочувствия. И думали о выгодах мира с грецеми и корсуньцами, и пеняли запорожем, еже берут корсуньские корабели и грабят рыбарей, а гостей не пускают по Непру, отнимая (товары) у Порогов. И нарядили посольство к цесарю; и быша меж ними знатные мужи, писавшие в Царь-граде прежний ряд, погубленный временами и бесчестием ш. Ходило посольство от Игра в Царь-град и посольство от цесаря в Кыев, и клялись в вечном мире, каждое по своему обычаю. Греки обещали, и есть о том пергамен, не утесняти русьских гостей, позволяя (им) покупати и продавати, что захотят; и урядились о ценах, дабы не чинити обиды, и дорожил раб в те поры две простых паволоки; несли же на торги паволоки, за какие брали по десяти отроков и отроковиц; (эти) тканины надле-жали княжему двору, простолюдинем имати возбранялось. И был ряд с грецеми не плох и не хорош, остались (в нем) следы былой вражды и таилось зернье новой обиды и неразумения, хотя присягнули допомогати; грецем Игр – супроть печенезей, болгар и казарей, русьским греки – супроть печенезей и казарей "2.

Отослав с почестями гречеких послов, позва Игр деревляньского князя Мала и рече к нъ: «В Деревлянех (ты) князь князей, предо мною болярин, радеющий за мою честь и болящий за крепость Русьской земли. Ты один не явися здравити мя. Почему?» Отрече: «Не здравлю за каждый чих. Нет (твоей) победы над гре-цеми, – друзии поневоле. Надолго ли и за чей счет?» Рассердися Игр: «Всех меньше даешь полюдья, велю отныне давати вдвойне; не пришлешь, сам приду за данью». Отрече Мал: «Не решает великий князь о мире, войне и дани без думы, ты же не спросил». И вступил Игр с дружиною в Деревляны искати своего права, и взирала Словень с отвращением. Мал, искуснейший в брани, ущитился, внезапу напал и разбил Игра. Игр скликал новую дружину, а Мал позвал пече-незей, недовольных, что не дал (им) Игр от гречских даней; и воевали печенези Запороги, и не прислала русь (свою) дружину, и не смог пересилити Игр; просити же подручных князек затруднялся: тяжко винитись в слабости после похвальбы о могуществе. Затянулась война, и домогались и Мал и Игр подсоб-ленья от Тивери, тиверьцы нее упирались, обещая тому и другому. И стали изнемогать деревляны; рече Мал к Игру: «Почто взъярился, аки лютый зверь? Согласен болярином (твоим), на дани же не согласен, не ниже ни Руси, ни Дреговичей. И никого иного не ниже. Не уйдешь из Деревлян по добру, скинем по неволе. Род мой древлее твоего». Рече Игр: «Ты нож пред сердцем моим». И бесчинил в Деревлянех; деревляне же ке уступали; помогали им стояти дреговичи. Послал Игр с угрозою к Ярополку: «Не оставишь потыки Малу, возьму дани и с тя». Отрече Ярополк: «Вперед всех даней уступил Полотьскую землю, чего еще хощеши? Отныне не зови думатн, ибо не внегдлешь разуму». И велел РХгр Свиналду, воеводе в Кыеве, взяти под дань Дреговичей. И тогда Ярополк позепл ятзязей и леть-голь, обиженных варяземи, иже силою посели по Дуга-ве. И разбил Ярополк Свиналда на реке, яже зовется с той поры в Дреговичех Переможа; полотьцы называют Межа, а кривичи Можа; и ускочил Свиналд в Новгород об одном сапоге, бросив хоругви, и пенял словенем, что предали (его). И взял Добрын дружину и варязей, ожидавших в Ладожи, и выступил со Сви-налдом; понял Ярополк, что не устоит: вот и ятвязи отправились восвояси, и летьголь возвратилась к своим капищам: уверил их Игр, станет платити пошлины за проход Дугавы – по 10 золотников с лодьи и по 20 золотников со струга.

Але до сечи с Добрыном не дошло: не похотел Игр трепати новое войско, бысть в нем нужа супроть деревляней. Рече к Ярополку: «Будем прежними дру-зиями, не нарушу уставов Дреговичей, перестань по-соблятн Малу». И вечевал Ярополк, говоря: «Днесь легче уступити, однако и завтра легче уступим». Вече же порешило: замиритись. И замирился (Ярополк); на другой день объявил в Турье: «Не хочю служити (вам) князем, ибо дваждь ломали совесть». И почаша просити остатись; он же потребовал: «Назовите князем по день смерти, а вечю мя не судити». Реша турьские мужи: «Много просишь, не было в обычае. Стоишь доверия и награды, але и другие после тебя будут до-могатпсь, уже недостойные; утратит вече голос, идеже услышим правду?» И ушел Ярополк с позором: обычай бе людем всего дороже.

Лишившись поддержки, Деревляны запросили мира; и согласися Игр вопреки желанию, по настоянию Олги. Слыхал от почтенных о любах меж Олгою и князем Малом; совлекаше ся и быццам молви Олга: «Прекрасен (ты), лутше всех. Был бы мужем, нету ведь мне господина». Мал, тоже властолюбец, отрече: «Распустись с Игром или погуби (его)». И смеялись оба, и немало утешали ся, пока Игр походил. И се оскорблял Игра людьский перешепт. Како было ему погубитп Мала? – подтвердил бы позор. Отступити же вовсе тоже не хотел. Рече к деревлянем: «Давайте прежнее, будет мир и ваше княжение». Рече Мал: «Отныне не перечю». И пришел Игр за данью, пил мировую с Малом, и взял, сколько сговорились. Уже возвращаясь, надумал сказати Малу с глазу на глаз об Олге, ибо болело. Отпустил большую дружину с данями и вернулся з Искоростень; и пал пред ноги Мала в слезех: «Не срами мя пред всеми, оставь княгиню». И сжалился Мал. Отрече: «Встань, князю! Хоть и промеж нас, не псдобает те лить слёзы. Отныне друг, и се правда: княгиня извратница, утратила стыденье; ублажали ее мои холопе». Рече Игр: «Лжешь!» Рече Мал: «Николи не лгал и не таил правду. Отдай Кыев, явлю блуд пред очи твоя». И вышла ссора; был Игр гневлив, яко (всякий) ревнивец, и коварен, яко (всякий) без нужи унизивший ся. Выхватив меч, ранил Мала, Мал же, защищаясь, тяжко ранил Игра, и умре великий князь со словеми: «Ненавижю тя; славлю же, что лишил жизни, ибо обременяла» [113].

Искушения дней! Придет час, и се в потерех: избавитесь ли обступивших тягот? И легче смерть, нежели жизнь, но час сей и есть час подлинной жизни: обнажает ее пределы и душу в красе и безобразии; тогда важнее всего утвердити волю и устояти. И что речи мудрых пред метаниями и болью? Красиво в словех, да тяжко в яви; поверишь, да выбирати самому, а исход сложностям прост и ужасен. Но и это жизнь.

Известил Мал Олгу: «Собрал Игр дани, але вернулся, пожелав еще болыи. Возмутясь, убили его и мужей». И свезли деревляне в Кыев тело Игра и выдали Олге, ожидая, что скажет. И прошел день, а она молчала. Была ей задача; хотела за Мала и знала, не будет госпожою, но холопкой, ибо прежде нее любил князь славу. И держала совет с Ивором, купецким старшиною, мужем хитрым и прозорливым, ненавистником словени; не боялся Олги и мог ее переклюкати. Рече Ивор к Олге: «Пойдешь за Мала, взропщут варя-зи, восстанет Запорожь и Новгород отшатнется, не хощут уступати Деревлянем; и Поляке воспротивятся, и Сиверь, уймешь ли беспокойство и беспорядок по земле? Возьмешь Мала, первыми скажут словенн: зачем Олга в князех? Или нету мужа, кому верим? И паки единятся, накличешь пагубу на себя и сына (своего); не хотят ведь гриди Святослава, и мал он [114], хотят Донала, сына Игра, не твоего сына» [115]. «Что же мне теперь?» – впроси Олга. Рече Ивор: «Вырвати сердце из груди, бо бессердечен мир сей. Почни княжити с твердостию днесь, завтра приидет соперник и не столкнешь. Захочет Мал Кыева, а у него Волынь в ку-мовех и Уличи послухи ныне, великим величают. Не много ли великих на одну землю? Возобладают Дерев-ляны, пропало дело Рорика». И решилась Олга после-довати совету, было для нее дело Рорика свято; Рорик ведь грезил о царстве, идеже варязи были бы княземи да боляреми, яко иудеи хотели в Казари. Позвала (Олга) дружину и пролила жалобные слезы: «Погубили деревляне Игра; привязали по своему обычаю к согнутым деревам, яко татя, и разорвали, отпустив (их). И вам грозятся». Сказала дружина: «Долг наш – мстити». И повеле Олга привести послов от Мала и за-копати живыми пред дружиной и нарочитыми мужами. И сотворили. Сказали дружи меж собою: «Будет (нас) кормити досыть, ибо нет (в ней) жалости». Переглянулись нарочитые мужи: «Худо быти ее ворогом, не ведает пощады».

И стала сбирати Олга войско, але было мало; тогда подговорила своих людей повсюду молвити: «Нет силы у Олги отмстити. Пойдет за Мала, будет Мал (нам) господином». Услыхав, реша поляны к Олге: «Отмсти», и дали (свою) дружину. И русь в Запорогах не утерпела: «Отмсти», и дала свою. Сиверцы и ватичи промолчали; и дреговичи промолчали, ибо не было с ними Ярополка. Другие возмущались: «Нет в обычае, чтобы баба на мужех возила и кнутьем погоняла. Баба на столе, аки жаба в седле». Варязи же хотели Донала, старшего сына Игра, или дядю его Асмута [116], мужа незлобива, честна и строгого нрава. Испугавшись, обневолила Олга служку уморити Донала; и всыпали яду, и Святослав видех мучения любимого брата; слыша предсмертные еопли и проклятия из чистых уст его, осиротел душою и взненавиди мать свою княгиню.

Меж тем послала Олга к уличам и волыньцам; реша послы: «Собрала княжа несметное войско, идет мстити, не помогайте Малу». И отвергли: «Наш долг и воля; было преждь, будет и ныне». И восставила Олга печенезей, и пропустили (их) русичи; вошли печенези в Уличи, разграбляя селища и грады и побивая людей. Рече Олга еще к лехам: «Пойдите на Волынь». И послала злато; лехи сказали: «Не наймиты». Але вступились, понеже давно спорили с Волынью. Олга же пошла на Искоростень [117]. Рече Мал, заступив дорогу полками: «Лжива и подла полюба моя; не мне хощет мстити, но роду и земле, берегись ныне». И сошлись рати, и просил Свиналд бросити первое копье Святослава, еще ребенка, и бросил (тот), и угодило в ногу коню; и почали гракати вороны, кружа над Святославом. Реша волхвы: «Се знак Неба. Копьем Святослава пронзится сердце взрастившего его, сам же падет в сече». И был с тех пор Святослав не мил Олге, ждала от него беды и сторонилась,

И затянулась война; и вскоре истощилась Олга, а деревляны стояли крепко. Рече Олга к варязем, и о том повестит Улеб из Полотей, ссылаясь на Рогволда: «Почто коситесь на Словень, не доверяя? Станем поби-вати (всех) без разбору, восстанут и развеют нас, яко плевелы; будем бити и награждати, и не станет дружбы меж ними; обыкли спорити, не прощая друг другу удачи, себя и свое не уважая; содеют по обещанию и сломят ради шутки, поднимут по воле и толкнут в яму по безразличию. В присловьях духи племён; и рекут: «За морем каравай, только рот разевай». Будем для них людьми из-за моря, являя рассудительность и непреклонность». И умножила дружину словенеми, и после того стала пересиливати; Малу было неоткуда черпатн помогу и затворился в Искоростени. Не сумев взяти града, раскинула Олга шатры в виду стен, надеясь выморити голодом. И тризновала по Игру; сзывая нарочитых мужей со всей Русьской земли, понуждала у кургака приеягати себе и Святославу. Рече к ней Мал: «Святотатствуешь и скоморошишь всуе, пуста могила г.:ужа твоего, потай погребен в Кыеве, на дворе Гудовом, яко холоп. Замирись, истощаем землю, и много неповинных (уже) погубили». Рече к къ Олга: «Выйди и поручи ся власти моей, тебе хощю мстити, твоим не хощю». И не пускали Мала гриди. Он же, поклонясь искорестенем за верную службу, выехал за вороты. И схватила его Олга; велможи из варязей реша: «Погубим дело Рорика, коли уйдем, ни примучив деревля-ней». И ке ушли от города, и хотели взяти приступом, и опять ке сумели; и вот обманули доверливых князей деревляньских, поклявшись боземи, будто Мал решил откупити ся их жизнью; отворили обманутые вороты, и ворипся Свиналд с дружиной, перебив без пощады всех, кого нашел; иных же охолопнл; уцелевших князей бросил в темницю.

Гадала Олга о судьбе Мала и сына его Доброслава и склонялась погубити, але в словенех узнялся сильный ропот; призвала ведь (Олга) в лето войны много варязей, и (они) требовали серебра, почета и челяди, и получали в дар отчины казненных. И поручила Мала Ватичам; спрятали у бортников на реке Оце, и жил под оком неусыпных сторожек; вскоре однако бежал, не утерпев бесчестия и неволи, и укрыл Мала и Добро-слава, еще ребенка, князь Ярополк. Искала Олга Мала по всем землям и не нашла.

И затеяла брань с уличами "8, придравшись, что приютили беглецов из Деревлян, и велми спешила, понеже всем памятна была ее клятва: николи не воэвати Уличской земли. Уличи бились храбро и стояли цепко; прогнали печенезей и стелили полки Олги, яко траву коса. Недоумевали повсюду, и се открылось: доблестный Мал воеводил уличами. Варязи страшились его мести; словень взирала (на Мала) с восхищением; одна русь с завистью, ибо умолкла в тот час слава сечей. Говорили старшины запорожские: «Видно, наш черед идти под дань, иссякла сила: прежде заставляли дорогу степняками, ныне едва управляемся отбитись».

И пришел из Новгорода Добрын с дружиною, и победил Мала; бежал Мал в Болгары и тамо умре; ско-мороси и поныне поют (о нем), прославляя подвиги в Болгарех супроть цесаря [119].

Разрушив Улич, Олга поставила (на его месте) новый град и назвала Пересечь, понеже пересекло тамож-ды ворогов войско ее.

После победных пиров в Кыеве повелела вершити новое летописание и дала уставы; уставы се быша злой пагубой для словеньских обычаев, але приняли прихвостни в землех; кроме Руси, идеже возмутились сечи безмерно, грозя отложитись. Упразднила Олга выкли-канье князей, позволив наследовати, и указала наследника в первом сыне; заискивая пред белою болхвою, умножила число владык до сорока; расчислила, сколько давати на покорм и на возведение святищ. Быша еще строго уставлены свозы и погосты; сама Олга не ходила уже в полюдье, како Игр.

Внушали варязи, чествуя Олгу: не ведала Словень прежде порядка, знала лишь клёкот и бурление своевластия; але новые законы плодили несуразицу и неволю; населяли грады холопе, и умножались числом повсюду, пуще всего в душех: стало бессчетно володе-телей над человецем, прежде ведь властили Небо да старейшина. И прорастало холопство в нехолопех, яко пырей в жите, и тяжелел век на плечех честнейших. Та-ко живем, говорили, не жалуемся, полны терпения; не проклинаем, сыны земли и надежды. Не возвышало уже, но унижало течение времён – кругом неудобь и неправда, куда ни обернись, и все не устроено; се дом построил, а уже кровля течет; зернье собрал, а уже мыши грызут; истину нашел, а послушати некому. Скучнело в племёнех, был человец вольным, пока не встали над ним, глаголя, еже берегут волю; варязи же глаголили (о том) неумолчно.

Се быша леты, егда отлетали птицы, дабы николи не возвернутись.